В тот вечер, когда состоялось партийное собрание, Володя Воронков был в Крутой Горке. Зачем он туда поехал — известно было всем, в том числе и Зиночке Ветровой. И хотя она лучше, чем кто-либо, знала о намерениях Володи, его отъезд явился для неё полной неожиданностью. До последней минуты, несмотря на очевидные факты, Зиночка не верила в его женитьбу на другой, не могла примириться с мыслью, что их прежней дружбе конец. Правда, для многих эта дружба представлялась несколько странной, но какое было Зиночке дело до других? Она и не подозревала, что Володе приходится отвечать на недоуменные вопросы товарищей по поводу его «странных» с ней отношений.

Как-то, вернувшись из клуба, где Воронков весь вечер танцевал с Зиночкой, Куканов недовольно спросил:

— Не пойму я тебя, Володька. Зачем ты голову Зиночке морочишь, раз твёрдо решил привезти сюда Галю?

— То-есть, как это — морочу? — внезапно вспылил Володя. — Я ведь не скрываю, что у меня есть невеста. А если Зиночке со мной танцевать приятно, разве я должен от неё убегать? По-твоему, если женюсь, так и танцевать ни с кем нельзя?

— Да нет, я говорю не об этом, — пожал плечами Куканов.

— О чём же?

— О том, что Зиночка на эти танцы иначе смотрит… Неужели не видишь?

— Ну, это её дело. — Володя, помолчав, тихо добавил: — А если бы я перестал с ней встречаться, думаешь, ей было бы легче?

— Не знаю. Поговорил бы ты с ней откровенно…

— Пробовал говорить, не верит. Знает она, что мне с ней весело, а до остального ей дела нет. Но отношусь я к ней чисто по-товарищески. Ну, может, чуть ближе. Привык, что ли…

— Гляди. Потом ей будет тяжелее, когда Галя приедет. Зиночка потому и не верит, что любит, а ты, выходит, обнадёживаешь её.

Володя в ответ пробормотал что-то невнятное, а Куканов, поняв, в каком затруднении находится его друг, счёл неудобным продолжать разговор.

В ту ночь Володя долго не мог уснуть. Сначала он думал о Гале, и мысли о ней, как всегда, радостно волновали его. Он припомнил последнюю встречу с ней, лицо её, даже запах волос и счастливо улыбался в темноте. Потом попытался представить её приезд в Снежный, первые впечатления, которые, как известно, бывают наиболее сильными, её знакомство с Кукановым, Женей Милютиной, Шуриком, их суждения о Гале, новое отношение его, Володи, к старым друзьям… Впрочем, он был убеждён, что ничего нового у него с ними не будет, а просто всё останется прежним. Но как быть с Зиночкой?..

После разговора с Кукановым Володя ещё раз глубоко продумал, какого рода чувство связывает его с Зиночкой. В конце концов, он вынужден был признать, что так продолжаться не может. Правда, он очень привык к Зиночке, дружба с нею даже льстила его самолюбию, но и только. По-настоящему любил он другую и вряд ли сумел бы объяснить — почему. Встречаться с Зиночкой накануне приезда Гали не значит ли обманывать обеих? Эта мысль впервые пришла ему в голову и заставила покраснеть. И хотя ему попрежнему было бы приятно пойти с Зиночкой в клуб, отвечать на её шутки, Володя всё же решил с этого дня избегать с нею встреч. Но поскольку, живя в одном общежитии и работая в одной смене, избежать встреч было мудрено, он дал себе слово при первом же удобном случае рассказать Зиночке всё начистоту…

Удобного случая не представилось, и Володя уехал в Крутую Горку, так и не объяснившись с Зиночкой. Об его отъезде узнала она в конце смены, но и виду не подала, что это известие её задело. Зато, вернувшись домой, она в изнеможении бросилась на постель и с беспощадной последовательностью перебрала в памяти все Володины слова и поступки. Казалось, она находила облегчение в этом мучительном отыскивании всё новых и новых доказательств его равнодушия: ей хотелось внушить себе, что жалеть ей не о чем. Но, помимо воли, не могла отрешиться от мысли о Володе и, чем больше думала, тем тяжелее чувствовала обиду.

Женя и Капа, молча переодевшись, поспешили покинуть комнату. Слишком хорошо зная Зиночку, они и не пытались её утешить: все слова утешения были бы неубедительны и напрасны. А завтра она с признательностью примет сочувствие подруг её горю. Кроме того, несмотря на кажущееся легкомыслие, Зиночка обладала стойким характером, и подруги не сомневались, что она и без них сумеет преодолеть первый приступ отчаяния. Они не сомневались в невиновности Воронкова. Если бы Володя уверил Зиночку, что любит её, а потом женился бы на другой, Женя первая возмутилась бы чрезвычайно и не стала бы молчать. История же с Зиночкой представлялась ей совсем особенной; оставалось, только надеяться, что Зиночка сама всё поймёт и уж, конечно, не вообразит, будто жизнь для неё кончена. На всякий случай Женя решила быть в эти дни поближе к подруге и Новый год непременно встретить вместе с нею. Если Зиночка почему-либо станет возражать против присутствия в их компании ребят, в частности Куканова, то Женя заранее была готова пожертвовать личным удовольствием ради спокойствия Зиночки. И ещё одно, как ей казалось, верное средство придумала Женя, чтобы отвлечь подругу от невесёлых мыслей, — возложить на неё все хлопоты по устройству новогоднего вечера в клубе. Там ей некогда будет скучать…

Зиночка не помнила, долго ли пролежала она и постели, не слышала, как ушли Женя и Капа, и очень удивилась, заметив на себе чужое одеяло. На кровати Жени валялись забытые впопыхах гребёнка и розовая кофточка — такая же, как у Зиночки, потому что подруги всегда покупали одинаковые обновки. Над тумбочкой, по сторонам небольшого зеркала, висели шёлковые цветные косынки — те самые, что привёз недавно Володя. Зиночка отлично помнила тот вечер: она шутила насчёт невесты, а Володя смущённо отводил глаза… Конечно, он чувствовал себя тогда счастливым. И вот он уехал встречать ту…

Зиночке вновь захотелось прижаться лицом к подушке и ни о чём, ни о чём не думать, забыть всё, пролежать вот так, не раздеваясь, до утра, а чуть свет — первой подняться с койки, умыться холодной-холодной водой и отправиться на работу. И пусть только кто-нибудь скажет, что ей тяжело… И хотя Зиночка тут же призналась, что ей в самом деле очень тяжело, она всё-таки не легла, а спустила ноги на пол, выпрямилась и с независимым видом подошла к зеркалу. К сожалению, ничего независимого на лице Зиночки зеркало не отразило: лицо выглядело жалким и некрасивым, улыбка — неестественной, глаза смотрели печально, губы вздрагивали. Сердито отвернувшись от зеркала, Зиночка прижалась разгорячённой щекой к холодному оконному стеклу. Потом сняла рабочую юбку, достала с вешалки синее шерстяное платье и хотела уже надевать его, как вспомнила, что ещё не умывалась. Умывальник стоял в коридоре, там было людно, и Зиночке пришлось выждать, пока не стихли шаги. Умывшись, она сразу посвежела и даже улыбнулась кокетливо, припудривая тёмные круги под глазами. «Куда же пойти? Где сейчас Женя? Ну, да всё равно, лишь бы не дома…». Зиночка не спеша оделась и вышла на улицу.

Посёлок сиял огнями. Обычно, возвращаясь по вечерам из леса, Зиночка приветствовала эти огни одной и той же частушкой, которую пели все:

Пели её всякий раз, когда мотовоз на полном ходу вылетал на опушку леса, и сотни огней, словно по волшебству, возникали перед взорами лесорубов. Сейчас, находясь в центре огней, Зиночка не ощущала того восторга, который всегда охватывал её при возвращении из леса. Но она почему-то вспомнила любимую частушку, улыбнулась и тихонько, как бы прислушиваясь к собственному голосу, запела:

«Володя, наверно, вернётся завтра, но теперь мне до него дела нет. Вправду ли Галя такая красивая, как он говорил? Да уж, конечно, для него она красивая… ещё бы! И почему я не встретилась с ним раньше? Не повезло мне. Вот Женька удачливая, это точно. Куканов хоть и молчит, но я-то вижу, чем он дышит. А она, представьте, ещё нос перед ним задирает. Ну, пусть она комсорг и лучшая работница, а Куканов? Да он, может, скоро премию за свою работу получит. И Володя тоже такой, он всё умеет. Нет, я Женьке сегодня же прямо всё выскажу, нечего зря парня мучить…».

Зиночка и не заметила, как подошла к клубу. У Куканова там очередное занятие, и Женя могла быть только там. Зиночка нерешительно открыла дверь. «Надо же где-нибудь провести вечер, не могу я одна быть», — подумалось ей.

В зрительном зале, полунаполненном людьми, было тепло. Многие сидели в распахнутых телогрейках, с раскрасневшимися лицами, застывшими в напряжённом внимании. Зиночка осторожно присела на кран скамейки у самого выхода. Никто даже не повернул головы в её сторону. Поискав глазами Женю и обнаружив её в первом ряду, Зиночка усмехнулась. «Уж не трактористкой ли Женька задумала стать? Вот ещё новость. Кому же тогда сучья обрубать? Я ведь тоже не век топором орудовать буду. Вот возьму да и выучусь на электропильщицу».

Зиночка попыталась вникнуть в то, что говорил со сцены Куканов, но слова не доходили до её сознания. Исподтишка наблюдая за присутствующими, она отмечала про себя, кто как одет, и даже пыталась угадывать, кто о чём думает. Её удивило, что на лекцию Куканова пришли трактористы других мастерских участков, и не только трактористы, а и лебёдчики, штабелёвщики, прицепщики. Были тут знакомые: Дернов с Кочергиным, толстяк Захваткин, которого все продолжали называть «поваром», лучший селезневский лебёдчик Иван Тестов, почти все помощники трактористов, но особенно много было прицепщиков — молодых, горластых, отчаянных ребят, пришедших на лесопункт из колхозов этой осенью. Среди них Зиночка увидела и Колю Ветрова, земляка и однофамильца, смышлёного и задорного паренька, к которому Зиночка в первое время благоволила. Коля явился в Снежный, твёрдо уверенный, что его примут здесь с распростертыми объятиями (а колхозе он работал в строительной бригаде и считал себя заправским мастером). И правда, Разгулов обрадовался ему, но потом Коля попал к Пелевину и был несколько огорошен неожиданным вопросом:

— А какое у вас образование, молодой человек?

Зиночка и теперь не могла удержаться от смеха, вспоминая растерянное лицо Коли, который, очевидно, был убеждён, что в лесу нужны прежде всего крепкие руки, а не образование.

— Шесть классов, а что? — осторожно ответил он, думая, что технорук собирается посадить его в контору писать разные бумажки.

— Маловато, — с сожалением сказал Пелевин. — Ну, ничего, здесь получитесь. А пока придётся поставил вас на обрубку сучьев. Вот Зина покажет, как это делается.

Вот так раз! А он рассчитывал сразу попасть в электропильщики! Оказывается, всё это не так просто. Впрочем, Коля ничуть не обиделся, наоборот — его уважение к профессии лесозаготовителей значительно возросло, особенно когда он, изменив первоначальные планы, решил непременно сесть на трактор и прославиться подобно Куканову. Вот теперь Коля понял, почему технорук спрашивал его про образование. С шестью классами оказалось труднее усваивать то, что Куканов знал как свои пять пальцев. Однако земляк Зиночки был настойчивым парнем: он твёрдо решил со временем сесть за руль и догнать «самого» Куканова.

Поскольку Зиночка всё равно не смогла бы разобраться в схемах, по которым водил указкой Куканов, она продолжала наблюдать за окружающими. Но вот Федя положил указку на стол и тоном уже не лекторским, а обыкновенным, сказал:

— Главное, надо уметь чувствовать машину. Что значит чувствовать? Опытные трактористы объясняют это по-разному. По-моему, чувствовать — это значит во-время замечать и устранять неполадки, создавать для машин самые благоприятные условия работы, иначе говоря — дать ей возможность при нормальном режиме достигнуть наивысшей производительности. Это я для трактористов говорю, а тем, кто только собирается сесть за руль, начинать надо с изучения мотора. Без знаний, понятно, далеко не уедешь. Или вот другой пример. Знания, допустим, есть, а дело не спорится. В чём причина? В том, что уход за машиной плохой. За ней, как за ребёнком, глядеть надо, тогда она тебя не подведёт. Любить надо машину…

— Ну, ясно. Ты, Фёдор, расскажи, как рейсы по минутам рассчитываешь, и что из этого получается? — спросил с места Захваткин, отирая потную шею платком.

Куканов, казалось, смутился, но, вспомнив, что он, как руководитель занятий, обязан ответить на вопрос, негромко произнёс:

— Вроде ничего получается, но надо ещё всё проверить досконально. Расчёт тут простой. Допустим, я должен подвезти за смену шестьдесят кубометров. В среднем я беру за рейс пять кубов. Значит, сколько всего рейсов надо мне сделать? Двенадцать. Короче говоря, сорок минут на рейс, не больше. Меньше сорока минут разрешается, а больше — ни-ни… Для чего мне нужно минуты высчитывать? Для самоконтроля. К примеру, не уложился я в сорок минут, сейчас же выясняю — в чём причина. То ли чокеровщик зазевался, то ли я ошибку допустил. И в следующий рейс мы уже стараемся наверстать потерянные минуты. Получается определённый ритм, шестьдесят кубометров обеспечены.

— Здо́рово! — оглянувшись на соседей, отозвался Захваткин. — Что же ты раньше молчал?

— Да, видишь ли, Михаил Потапыч, я ведь пока только пробовал, не знал ещё, что выйдет. То-есть про себя-то я знал, но мы с мастером для всех такой график хоте ли составить, чтоб кустарщины в этом деле не было.

— Федя! — нетерпеливо вмешалась Женя и тотчас же поправилась: — Товарищ Куканов… Ежели ты говоришь, что график нужен для самоконтроля, то, может, он и для нас подойдёт, а?

Куканов подумал.

— Пожалуй, подойдёт. Только итоги вам удобнее подводить через каждый час и считать сперва очищенные хлысты, а потом уж переводить их в кубометры. Средний объём хлыста на нашей делянке 0,30 кубометра. Значит, чтобы выполнить дневную норму, за час ты должна обработать примерно десять-двенадцать хлыстов. Вот тебе и часовой график. — Куканов посмотрел на Женю и сейчас же перевёл взгляд на задние ряды. — Ясно, раз трактористы начнут по графику работать, то и всем придётся его применить. Вот когда можно посоревноваться!

Зиночка не дослушала конца прений. Всегда очень активная, непоседа, любившая поспорить и покритиковать, сегодня она не проронила ни слова, хотя вопрос близко касался и её. А главное, ей совершенно расхотелось встречаться после занятий с Женей и Кукановым, особенно с Женей, которая позволяла себе задирать нос, уверенная в уважении своего Феди.

Незаметно поднявшись и не скрипнув дверью, Зиночка вышла на улицу.

Однако на улице ей стало ещё тоскливее. Медленно идя по дороге мимо освещенных окон, она припоминала, кого из подруг можно застать дома в этот час. Вдруг Зиночка ускорила шаг, почти побежала. Остановилась возле дома Устиновой, с минуту постояла, наблюдая за окнами, и решительно направилась к крыльцу.

Надя, только что вернувшаяся с собрания, разогревала на плите чай. Появление Зиночки удивило и даже смутило её. Правда, за последнее время она очень подружилась со своими девчатами, но на квартиру, за исключением Милютиной, они заходить стеснялись.

— Откуда ты, Зина?.. Раздевайся, я сейчас ужин приготовлю. Как это ты надумала зайти? Я очень рада. Ты ведь ни разу у меня не была.

— Ни разу, — тихо ответила Зиночка, ещё не зная, чем объяснить свой приход, и оттого чувствуя неловкость; обведя взглядом комнату, она с искренним восхищением сказала: — Как у тебя хорошо! Сама всё устроила — и полочки, и обои, и всё, да?

— Добрые люди помогли… Правда, хорошо? Тебе тоже надо собственной квартирой обзавестись. — Надя открыла дверь в смежную комнату. — А вот здесь у меня кабинет.

Зиночка, втайне завидуя, осмотрела уютную комнатку и неожиданно для себя проговорила:

— Володе тоже дали квартиру. Только у него одна комната…

— Да, я слышала. Он ещё не приехал? — Надя спросила об этом только для того, чтобы поддержать разговор.

Они вернулись на кухню, и Зиночка охотно сняла пальто. Хорошо ей здесь стало: уютно, тепло, а Надя такая спокойная, внимательная, милая. Конечно же, с ней можно отвести душу. С Женей тоже можно было бы поговорить, но Женя теперь была счастливой и довольной и вряд ли поняла бы подругу так, как понимала её раньше.

К Наде Зиночку привело странное чувство. До сих пор она не верила слухам, будто Пелевин и Устинова «симпатизируют» друг другу, но сейчас Зиночка убедила себя, что иначе и быть не может. Слышала она, что у Пелевина где-то есть невеста, и ничуть не сомневалась в том, что Надя тоже влюблена и тоже неудачно, как и она. Надя не могла быть счастливой, раз у Пелевина имеется невеста, вот и всё… И Зиночка, позабыв о собственных переживаниях, искренне хотела ей помочь.

На вопрос, приехал ли Володя, Зиночка не ответила. Задумчиво глядя на Устинову, стоявшую у плиты, она с удивлением отметила про себя, что Надя совсем не похожа сейчас на ту Надю, которую на делянке все уважительно называют Надежда Николаевна. На ней было короткое, с белым воротничком, платье, делавшее её похожей на школьницу, на ногах лёгкие домашние тапочки, отороченные мехом. Зиночка невольно залюбовалась и платьем, сшитым просто и изящно, и стройным станом, перехваченным тесёмками передника, и распустившимися по плечам волнистыми волосами, и точными движениями рук, снявших с конфорки чайник и расставлявших на столе посуду.

— Нет, нет, чаю я не хочу… А впрочем, налей чашечку, с печеньем я люблю пить. — И Зиночка, со свойственным ей резким переходом от одного настроения к другому, вдруг весело улыбнулась и присела к столу.

— Нет, я совсем, совсем бесхарактерная, раз так расстроилась из-за Володи, — минуту спустя говорила она с лукавой усмешкой в больших тёмных глазах, по с грустью в голосе. — Правда, Надя? Ведь я давно знала, что у него в городе имеется девушка, и всё-таки расстроилась, когда он уехал. Ну, разве же это не бесхарактерность? Скажи, что бы ты сделала на моём месте?

— Не знаю. Наверно, тоже бы расстроилась, — просто и серьёзно ответила Надя.

— Да? — разочарованно сказала Зиночка, но тут же с прежним оживлением продолжала: — Значит, и у тебя настоящего характера нет. И вообще, по-моему, у девчат не может быть настоящего характера. Вот ребята — дело другое.

— А знаешь ли ты, что такое — настоящий характер? — тихо спросила Надя. — Думаешь, если бы ты притворилась, что тебе дела нет до Володи, так этим проявила бы свой характер? Вот уж нет! Раз любишь, так зачем скрывать свои чувства? Только себя обманывать… Да ведь себя-то всё равно не обманешь. А характер у тебя есть, напрасно ты прибедняешься.

Разговор, повидимому, взволновал Устинову. Она обеими руками откинула назад рассыпавшиеся волосы, и Зиночка увидела в её красивых глазах ласковое, сердечное выражение.

— В чём виден характер? А вот в чём… Помнишь, как мы вторую площадку строили? Ночью, по колено в снегу, усталые, а работали как! У тебя тогда болела нога, помнишь? Но ты тоже осталась и таскала брёвна вместе с нами, да ещё веселила ребят своими частушками… А вспомни-ка, как ты в первый раз взяла в руки топор, и как ныли твои руки и поясница к концу смены. Я знаю, тебе тогда предложили работу полегче, но ты отказалась и назавтра опять встала на обрубку, хотя руки у тебя с непривычки дрожали. Ты дала себе слово привыкнуть — и привыкла. А помнишь, на той неделе ты подошла к Доске показателей, и от обиды у тебя выступили слёзы на глазах? Это в тот день, когда ты оказалась позади остальных сучкорубов. Ты не могла с этим помириться, и теперь твои показатели одни из лучших…

— Не совсем, — тихо сказала Зиночка, и на лбу её обозначилась упрямая морщинка. — Женя опять выскочила вперёд, да я всё равно её догоню.

— Непременно догонишь. А потом и это тебя не удовлетворит, я знаю. Женя вон на трактористку решила учиться. И выучится. Вы все считаете её самостоятельной. А знаешь, как она о тебе отзывается? «Ох, и настойчивая у нас Зиночка!..». Ей ты веришь?

— Ну, уж, вечно эта Женька преувеличивает, — смущённо промолвила Зиночка. — Только трактористкой я не хочу быть. Лучше электропильщицей.

— Это не важно — кем, важно, что у тебя есть цель, и ты стремишься её достигнуть. Вот это и есть характер. — Глубокий взгляд Нади ещё потеплел, она горячо и поспешно стала высказывать давно передуманное. — Где же, как не в труде, может лучше всего проявиться характер? Труд облагораживает, развивает человека, укрепляет его волю.

Восхищённая и растроганная, смотрела Зиночка на Устинову, чувствовала, что до самозабвения любит Надю и готова сделать всё, чтобы всегда иметь полное право на её доверие. Когда Устинова умолкла, Зиночка лукаво подмигнула и сказала, смеясь:

— Но ведь признайся, Надя, всё это ко мне ничуть не относится. Ну, разве я в самом деле такая, как ты разрисовала? Вот к Жене это подходит, я согласна. Говорят, Пелевин её помощницей мастера собирается поставить. Что ж, она, пожалуй, справится, только подучить её немножко надо… Ну, а ещё ты Федю Куканова имела в виду, да? Вот у него, по-моему, сильный характер, хотя он и робеет перед Женей. Смотри, как он работает! Залюбуешься! А главное, он всегда над чем-нибудь думает. То-есть, думают-то все, но у него это как-то особенно получается, честное слово. Вот опять часовой график изобрёл; да разве теперь он успокоится?.. — Зиночка на мгновение умолкла, затем решительно произнесла: — Да, если уж начистоту говорить, то и у тебя, Надя, сильный характер. Помнишь, как ты пришла к нам и сперва ко всему присматривалась? Мы ведь заметили, как ты волновалась… Боялась, наверно, что слушаться тебя не будут? И правда, вначале кое-кто не очень-то слушать хотел. У тебя хоть и был строгий вид, но ты же девушка, да ещё недавно из техникума, а у нас есть такие, что всю жизнь лесным делом занимаются. Они думали, что без Зотова всё прахом пойдёт. И нам, молодым, тоже интересно было, как ты руководить будешь. Глядим, — круто за всё берёшься, ну, и мы тоже подтянулись… Вот ты говоришь, что у меня есть характер, а окажись я на твоём месте — и ничего бы не вышло.

— Когда окажешься — обязательно выйдет, — уверенно сказала Устинова. — Всё зависит от тебя самой.

— Это, пожалуй, верно, — кивнула Зиночка. — А у Пелевина, по-твоему, какой характер? Я считаю, у него всё особенное и характер свой, пелевинский. Да? Знаешь, он очень чуткий и беспокойный. Помнишь, как Панкратова на двусменную работу переводил? Разгулов приказ написал и сейчас же в леспромхоз доложил — всё, мол, в порядке. Боялся, наверно, чтоб не опередили другие. А Пелевин после этого дни и ночи на делянке пропадал. Чуть ли не со всеми пересоветовался да всё своими руками опробовал…

— Да, с ним хорошо работать, — задумчиво сказала Надя, перебирая пальцами уголок скатерти. — Верно, мне трудно было в первые дни. Людей не знала, опыта почти никакого, а дела на участке развёртывались большие, не хотелось мне отставать. По началу Пелевин мне много помогал, больше, чем другим. Без него я бы не скоро на ноги встала…

— Ну, да ещё бы! — рассеянно сказала Зиночка и без всякого перехода спросила: — Так ты думаешь, это верно, что у Пелевина тоже есть в городе другая девушка?

Хотя вопрос был неожиданным не только для Устиновой, но и для самой Зиночки, ни та, ни другая, казалось, нисколько не удивились внезапной перемене темы. Впрочем, Устинова ответила не сразу, и это не ускользнуло от внимания Зиночки…

— Почему ты меня спрашиваешь об этом? Откуда я знаю?

— Боже мой, да ведь ты любишь его! Ты должна знать! — убеждённо воскликнула Зиночка, огорчённая и обиженная Надиной недоверчивостью.

— Да кто тебе сказал? Откуда это видно? — чувствуя, что краснеет, сказала Устинова.

— Откуда видно? А вот сейчас видно по твоему лицу. И раньше было видно, только наши девчата думали, что это наоборот: не ты, а он тебя любит, поэтому и на делянку к нам стал заглядывать редко. А ты, наверно, вообразила, что это он из-за невесты, да? — с лаской в голосе спрашивала Зиночка, стараясь заглянуть в глаза Наде. — Ну и глупенькая. Ежели бы эта невеста была, так давно бы сюда приехала. А то он полтора года здесь живёт и всё один. Ну, а если и есть у него знакомая в городе, что ж из этого? Ты всё равно лучше. Я бы на твоём месте прямо Сергею сказала: вот она, и вот я, решай…

— Как ты, Зина, можешь так говорить? — растерянно сказала Надя, и перед нею разом промелькнули все встречи и разговоры с Пелевиным, и мысли о нём наедине. — Нет, нет, я не хочу так… Да ведь я и не спрашивала ещё себя, люблю ли.

— Любишь! Любишь! Я же вижу, — горячо зашептала на ухо Наде Зиночка. — Ой, как я рада за тебя! И девчата будут рады, потому что… потому что все мы вас обоих любим, честное слово. Я и за Женю тоже рада, пусть бы поскорей поженились. Представляешь, муж и жена — оба трактористы. На работу — вместе, с работы — вместе, радости и неудачи пополам. Ну, как в песне, одним словом… — Вдруг её голос стих, на лицо набежала тень, и Зиночка застенчиво улыбнулась. — Давай, Надя, споём что-нибудь? «Одинокого гармониста», а?

Устинова вместо ответа крепко обняла узкие плечи Зиночки, прижалась щекой к её горячему виску, и так они просидели долго, не проронив ни слова…