Разгулов не ожидал такого исхода. Ведь до собрания всё случившееся с ним в этот день представлялось ему обычным производственным промахом, каких Разгулову довелось на своём веку немало пережить. Да и у кого их не бывало? В конце концов, важно не то, что он промахнулся, не учёл всех обстоятельств досконально, — важно другое, то, что Снежный был и будет образцовым предприятием. Упущенное всегда можно наверстать, а в данном случае и упущения-то, по сути, никакого не произошло. Наоборот, темпы были показаны такие, каких лесопункт не имел за всё время своего существования. Закрепить эти темпы — вот в чём задача, а не возвращаться к старому. Насчёт того, что соседи вывезли не всю заготовленную древесину, не стоило бы и говорить: сегодня не вывезли, вывезут завтра в полтора раза больше. Разве в Снежном подобного не случалось? И ни разу по этому поводу Разгулов не поднимал шума. Правда, тогда ещё не существовало ни железной дороги, ни графика, но факт остаётся фактом: Разгулов всегда находил возможность вывернуться. Вывернулся бы и теперь, если бы… если бы ему не вставляли палки в колёса.

Григорий Александрович пытался этими мыслями успокоить себя, сделать какие-то выводы. Он ушёл из конторы, не попрощавшись ни с кем, как только Пелевин закрыл собрание.

Медленно идя по затихшей улице, он хотел ещё до встречи с женой собраться с мыслями. Однако самое важное, что он должен был решить, выпало из памяти, и Григорий Александрович, как ни старался, не мог это важное уловить.

«Ну, Пелевина я понимаю, он по обязанности говорил, но почему Фалевский и Панкратов за него стоят горой? Ни одного слова у них для меня не нашлось, а ведь я же им помог выйти в люди. Ну, допустим, не я один, а советская власть, тот же Пелевин с Лапиным, но я-то для них разве мало сделал? А Пелевин, оказывается, ершистый, не ожидал я. Хотя нет, он и раньше такой был. Чего же он от меня хочет? Чтобы я под его дудку плясал? Ну, это ещё поглядим. Голыми руками меня не возьмёшь… — Григорий Александрович внезапно оглянулся, словно испугавшись, что кто-то подслушивает его мысли. — Нет, чего же он всё-таки хочет? Фу, чорт, что это я путаю! Понятно, Пелевин хочет того же, чего и я. И Лапин, и Панкратов тоже. Как же это я с ними разошёлся? Почему? Кто же поверит, будто Пелевин хочет сесть на моё место? Что же он теперь обо мне думает? Чего только не приписал — и местничество, и дискредитацию, и обман государства… Дурак я, что ли? Не понимаю, что требуется государству? Не хуже их понимаю, а кое в чём и получше…»

Разгулов намеренно замедлил шаги. Несмотря на холод, его лицо было в испарине. Григорий Александрович тщательно вытер лоб и шею платком, сдвинул шапку на затылок.

«Нет, что ни говори, всё-таки нехорошо получилось. А всё из-за Пелевина. Чего ради всякий сор из избы выносить? Ведь вполне бы могли, как товарищи, без собрания договориться. Э, да разве столкуешься с ним? Не зря, значит, он предупреждал меня о возможных неприятностях. Я-то думал, он это вскользь говорил, а вышло наоборот. Послушаешь его — вроде бы добра тебе хочет, а он вот к чему подвёл. Ну, да я не сдамся! В трест, в райком поеду, а не сдамся. Завтра же поеду. Они думают, что я теперь и голоса подать не посмею. Будто юнец я какой, только-только жить начинаю. Того, что я пережил, Пелевину, может, и во сне не снилось. Как же это? Старого коммуниста, руководителя передового лесопункта — и так опорочить? Мальчишка я, что ли? Десять лет был хорош, а тут сразу иным стал? Нет, мы ещё поговорим, ещё не окончен разговор…».

Заслышав сзади голоса, Григорий Александрович заспешил. Меньше всего ему хотелось встретиться с кем-либо сейчас. Возможно, сзади шли Пелевин с Лапиным. Только бы не вздумалось замполиту сегодня прийти ночевать к начальнику лесопункта. Пусть уж лучше переночует у технорука, пусть они наговорятся всласть. Небось, на всю ночь хватит разговоров.

Григорий Александрович вдруг вспомнил долгие зимние вечера, проведённые в беседах с Лапиным в его прошлые приезды, и глухая тоска властно охватила его. Не оглядываясь, он дошёл до своей калитки, машинально бросил взгляд на освещенное окно пелевинской квартиры и поднялся на крыльцо.

На стук двери из спальни вышла жена Разгулова, укладывавшая детей спать, шопотом предупредила:

— Ты потише, Гриша, ребята только что уснули.

Разгулов молча снял полушубок, хотел пройти к столу, но из спальни вдруг донеслось:

— Папа! Я ещё не сплю, мама мне сказку не досказала.

Анна Борисовна всплеснула руками, но Разгулов одобрительно рассмеялся, подмигнул жене и прошёл к сыну.

В спальне было тепло. Григорий Александрович, склонившись над кроваткой, опасаясь коснуться ребёнка холодными руками, приподнял его вместе с одеялом.

— Какую сказку? — спросил он, прижимаясь небритой щекой к тёплому плечу сынишки.

— Нет, не сказку, а басню. Про стрекозу и ещё про журавля. Я сказал маме, что запомню, буду на ёлке рассказывать. Знаешь, тётя Катя (тётя Катя — это была мать Пелевина) звала нас с Колей на ёлку. Папа, а мы будем ёлку украшать, да?

— Обязательно будем, Вадик. Мама купит игрушек, а я завтра ёлку срублю. Нам ведь невысокую ёлку надо, верно? А то Коля не дотянется до гостинцев, плакать будет. Как он сегодня, Аня? Всё ещё кашляет? — кивнул Разгулов на качалку, в которой спал, двухлетний Коля.

— Немного. Я ему сделала компресс, уснул спокойно.

— Ну-ну… Ты, главное, корми его хорошенько, он как-будто похудел за эти дни.

— Да нет, Гриша, — рассмеялась Анна Борисовна. — Отчего ему худеть? Аппетит у него хороший, а вот Вадик ест плохо. Целый день на улице, на обед никак не зазовёшь.

— Может, он со мной поужинает?

— Что ты! Он уже ел, пора ему спать. Спи, Вадик, завтра мы по железной дороге к тёте Шуре в гости поедем.

— Ой, я и забыл! А ты, папа, с нами поедешь?

— Нет. А может, и поеду, утром будет видно, — сказал Григорий Александрович, внезапно подумав: «Действительно, не махнуть ли мне завтра в Крутую Горку? Всё равно тут мне делать нечего, пусть завтра распоряжается Пелевин».

Он поцеловал сына в лоб, уложил в кровать, тщательно накрыл одеялом, спросил:

— Можно гасить свет?

— Ладно, гаси, — сказал Вадик, но тут же приподнял от подушки голову. — Постой. Пускай ёлка будет невысокая, но только чтоб не ниже абажура. Коле мы стул подставим — конфеты доставать.

— Хорошо, до абажура. А теперь спи.

На кухне Григорий Александрович снял ремень, расстегнул воротник гимнастёрки. Хотел было открыть форточку, но, вспомнив о Коле, раздумал. Тяжело присел к столу, рассеянно посмотрел на неразвёрнутые газеты и отодвинул их в сторону.

— Это же свежие газеты, Гриша, — удивлённая его усталым жестом, сказала Анна Борисовна.

— Потом прочту. Что у тебя там наготовлено? — Он кивнул на плиту.

— Рассольник, печёнка жареная. Есть гречневая каша, да ведь ты до неё не охотник.

— Вот что, Аня, дай-ка мне чаю с мёдом, а остальное вынеси на холодок. Не хочу. Устал что-то, весь день по участкам мотался.

— Неладно там что-нибудь? — обеспокоенно спросила Анна Борисовна; она издавна привыкла судить о делах лесопункта со слов мужа и всегда, когда Разгулов приходил домой усталый и недовольный, мысленно обвиняла тех, кто, по её мнению, нерадиво относился к работе и тем доставлял мужу лишние заботы и хлопоты.

— Беспорядков хватает, — уклончиво ответил Григорий Александрович, принимая от жены стакан.

— Что же Пелевин смотрит?

— Пелевин? — подозрительно взглянув на Анну Борисовну, пробормотал Разгулов. — Ему тоже не разорваться. С ним только и ворочаем…

Он сказал это неожиданно для себя, так, как и всегда отзывался о Пелевине, разговаривая с женой о делах. Сказал и удивлённо подумал: «А ведь верно, без Сергея Павловича я как без рук». Ему стыдно стало за свои недавние мысли о Пелевине, захотелось забыть к о собрании, и об обиде, но Анна Борисовна, не подозревая о том, вернула Григория Александровича к неприятной действительности.

— Я слышала, собрание у вас было? Опять, наверно, выполнение плана обсуждали?

— Ну, это тебя не касается, — хмуро ответил он. — Знаешь что… ты ложись-ка, тебе завтра рано вставать. А я ещё посижу, газеты вот почитаю.

— В лес завтра пойдёшь? Проводил бы меня с ребятами до станции.

— Провожу. Ложись. Только самовар не глуши.

Григорий Александрович залпом выпил стакан чаю, налил ещё. С полчаса сидел, бесцельно мешая ложкой в стакане, устремив взгляд на угол стола, сдвинув густые брови. Снова, как тогда, по дороге к дому, тщетно ловил в мыслях что-то самое важное, чего он никак не мог вспомнить. Домашняя обстановка, разговор с сыном как будто смягчили остроту переживаний. Разгулов всё яснее начинал осознавать несправедливость своих суждений о Пелевине и вообще обо всём случившемся.

«Как же так? Неужели только я прав, а все остальные неправы? Да, вот это и есть главное: кто же прав? Что ж, Григорий Александрович, перед самим-то собой кривить душой нечего, отвечай прямо: признаёшь, что виноват, или не признаёшь? Пожалуй, если, бы сразу признать свою вину, то и на собрании разговор был бы иной. Да как её было признать, если самолюбие не позволяло? Так вот в чём загвоздка! — Григорий Александрович обвёл глазами комнату, словно опять ища тайного свидетеля; случайно он посмотрел в окно и, увидев на снегу светложёлтую полосу от пелевинского окна, подумал: — Сидят ещё, разговаривают… Да, так о чём там Пелевин ещё говорил? Что Разгулову, дескать, «всё можно». Верно, были у меня об этом думки. Когда ж это началось? Давненько, пожалуй, сейчас уж и не припомню. Надеялся только на себя, от людей оторвался… А почему? Да очень просто: люди-то начинают меня опережать, а я, вместо того, чтобы их догнать, затаил обиду. Плохо… Взять опять же эту историю с вагонами. Верно, хотел всем доказать — и Акимову, и Пелевину, и Лапину. И доказал бы, если бы не встали поперёк дороги… — Разгулов мотнул головой, поймав себя на том, что снова поддаётся прежнему настроению; поспешно закурил, плотнее прикрыл дверь в спальню, прошёлся по комнате. — Выговор — не шутка, пятно на всю жизнь. Ну, допустим, не на всю, но надолго. Смывать это пятно как-то надо, носить его на себе мне долго нельзя. Конечно, у всех есть пятнышки, и у меня их было немало, да то всё пустяки, посторонним заметно не было. А тут некрасиво получилось. Ну и пусть, я им ещё себя покажу. Пока я здесь, Снежный был и будет впереди. Голову сложу, а славы своей не унижу. Пелевин образованием кичится, а я опытом возьму. Он без меня тоже далеко не уедет. Эх, испортили настроение, завтра, пожалуй, не войти мне в колею. Ну, и пусть Пелевин с Лапиным хозяйствуют. Небось, чуть что — сами ко мне прибегут…»

Григорий Александрович бросил окурок, жадно допил остывший чай. Крадучись, прошёл в спальню, хотел зажечь спичку, чтобы посмотреть на спящих сыновей, но не решился их потревожить. Потоптавшись возле качалки, опять вышел на кухню. Спать не хотелось. Выглянул в окно и увидел ту же светлую полосу, падавшую на снег из пелевинского окна. Вспыхнуло нетерпеливое желание нахлобучить на голову шапку, пойти к Пелевину, поговорить с ним и с Лапиным по душам. Но Григорий Александрович подавил это желание. Если бы Лапин хотел поговорить, он сам пришёл бы к Разгулову, а раз не идёт — Разгулов навязываться не будет. И каяться тоже не станет. Какой же смысл? Выговор всё равно записан, Лапин снять его не может, если бы и хотел. Снять выговор может только сам Разгулов. Всё зависит от него самого. Придёт время — ему не одну благодарность запишут.

Уснул он поздно. Долго ворочался на постели, перебирая, тасуя противоречивые мысли, ища на будущее верную линию поведения. Думал, отбрасывал надуманное, начинал всё сызнова. Одно лишь чувство тяжёлой обиды оставалось неизменным, не исчезало, несмотря ни на какие доводы рассудка.

Наутро Разгулов проснулся с больной головой, без обычного ощущения бодрости. Не хотелось даже вставать с постели, но Анна Борисовна, одевавшая Вадика, попросила мужа заняться Колей, и Разгулов с несказанным удовольствием принялся подбрасывать, обнимать и целовать полного, розовощёкого, радостно смеющегося сынишку. Усталость с него как рукой сняло, и Григорий Александрович, не переставая возиться с ребёнком, оделся, позвонил дежурному насчёт теплушки и пошёл провожать семью. Ехать в Крутую Горку Разгулов раздумал — решил выжидать дальнейших событий. Со станции хотел было заглянуть в контору, но вспомнил, что там его может вызвать по телефону диспетчер или директор леспромхоза, что разговор их по линии будут слушать посторонние люди, — и направился прямо к дому.

Он рад был возможности отдохнуть, заняться каким-нибудь домашним делом. Прикинул в уме, чем бы заняться, и едва удержался от слёз: ничто теперь не могло заинтересовать его, раз он сам отстранился от главного дела. Тоскливо и пусто стало на душе, неуютной показалась Разгулову квартира. Зря отпустил он ребятишек, с ними было бы ему веселее. Как там в лесу? Какие ведут о нём разговоры? А может, и никаких разговоров нет, все уже забыли о нём. У каждого своё дело, свои заботы, и не так люди нуждаются в нём, как он в них. Да и что может значить Разгулов без лесопункта, без тех повседневных дел и хлопот, споров и встреч, которые составляли его жизнь?

На протяжении трёх часов Григорий Александрович дважды набрасывал на плечи полушубок с намерением хотя бы пройтись по посёлку и дважды снимал его, выдерживая характер. Под конец он так измучился, что при появлении Лапина с трудом мог скрыть охватившую его радость. В первую минуту он забыл всё — и вчерашнюю обиду, и стыд, и свою неприязнь к Лапину за то, что тот ночевал у Пелевина. Однако вскоре он взял себя в руки и с достоинством, сдержанно ответил на приветствие замполита, отряхивавшего у порога снег с шапки. Впрочем, Лапина всё это вряд ли могло обмануть, — он заметил и лихорадочный блеск разгуловских глаз, и тёмные круги под ними, и первое нетерпеливое движение, как будто Разгулов хотел броситься навстречу вошедшему с крепким рукопожатием.

— Ну, ещё раз здорово, Григорий Александрович, — сказал Иван Фомич, протягивая руку. — Ты что же, выходной взял, или заболел, а?

— Отдохнуть решил, — смущённо ответил Разгулов. — Разденьтесь, я чаю согрею.

— Спасибо. Я не надолго, раздеваться не сто́ит. Сейчас к твоим соседям поеду, в Двиницу. Зашёл вот попрощаться.

— Так… — Григорий Александрович испытующе взглянул на Лапина и умолк.

— А где же твоя жена, дети?

— В гости проводил.

— Один, значит, хозяйничаешь? Ну-ну. Жаль, ребятишек нет, давно я их не видел, пожалуй с месяц; растут понемножку?

— Растут, — невольно улыбнулся Разгулов. — Меньший уже говорить начал, забавно так…

Иван Фомич тоже улыбнулся, вспомнив своих детей. Задумчиво повертев в пальцах забытую на подоконнике игрушку, он положил её на место и сказал:

— Так вот, Григорий Александрович, побывал я на ваших делянках. Вчерашнюю пробку с вагонами ликвидировали уже к утру, сейчас Пелевин ещё тридцать вагонов запросил. Но дадут ли вам эти вагоны — сказать трудно. График-то, оказывается, до сих пор полностью не восстановлен, вот в чём беда. Знаешь, — Иван Фомич строго взглянул на Разгулова, — я бы теперь поставил тебя на место диспетчера и велел бы расхлёбывать эту кашу. Правильно было бы, а?

Разгулов поднял на замполита помрачневший взгляд:

— Там и расхлёбывать нечего. Вы же сами сказали, что пробка давно ликвидирована. Да я и сам знал, что так будет…

— За это людям спасибо скажи, — жёстко проговорил Лапин. — Трудовой подъём на делянках необычайный, гляди, не вздумай чем-нибудь его испортить. С годовым планом вы, пожалуй, справитесь легко, цельтесь теперь на большее — на досрочное выполнение сезонного обязательства. Там Пелевин часовой график собирается вводить, ты в это дело тоже включайся, создай все необходимые условия. По совести говоря, не нравится мне твой отдых, не во-время ты вздумал отдыхать…

Пожалуй, впервые в жизни Григорий Александрович почувствовал, что краснеет, и растерянно, отводя глаза, пробормотал:

— Не я его выбирал, отдых, на что он мне нужен? Руки у меня опустились, не знаю, за что и взяться, а вы говорите…

— Вот этого я не ожидал! — возмутился Лапин. — Тогда я прямо спрошу: признаёшь ты свою ошибку, или не признаёшь?

— Признаю, Иван Фомич, — вздохнул Разгулов и сам удивился, что произнёс эти слова просто, не пытаясь оправдываться, хотя только что намеревался излить перед замполитом свои вчерашние мысли по поводу учинённой над ним несправедливости.

— А раз признаёшь, что же ты из себя оскорблённого праведника строишь? — спросил Иван Фомич, наклонясь через стол к Разгулову. — Не думаешь ли ты, что все мы вчера унизить тебя хотели, а? Мы помогли тебе взглянуть на себя со стороны, чтобы ты мог разобраться в своих ошибках, исправить их, а ты, значит, обиду затаил? В таком случае я могу заранее сказать: хорошего руководителя из тебя не выйдет. Не выйдет, потому что тебе и раньше указывали на ошибки, да, видно, ты считал эту критику неправильной и на свой счёт не принял. Отвык ты от критики, что и говорить, а привыкать к ней всё же придётся. Приучим. Руки, говоришь, опустились? А как же, интересно, думаешь ты пятно с себя смыть, а? Как? Или, может, так и намереваешься жить запятнанным?

Несмотря на жёсткий тон замполита и на обидные слова, Разгулов не только не почувствовал к Лапину неприязни, но, неожиданно для себя, всё более проникался к нему искренним и прочным доверием. Он заметно оживился, в глазах заиграли прежние, знакомые Лапину светлячки.

— Насчёт критики и прочего… верно, было такое дело, Иван Фомич. Я и вчера это чувствовал, только трудно было признаться в этом самому себе. Правильно, Пелевин и раньше меня предупреждал… Сейчас я не берусь, конечно, судить, выйдет ли из меня хороший руководитель, а всё же думаю… думаю, что выйдет, иначе для чего же я здесь? Да и смешно, право, сами же вы до сих пор считали Разгулова неплохим руководителем, а теперь сомневаетесь.

— Верно, считал, — кивнул замполит. — А сейчас сомневаюсь. Докажи, тогда я поверю.

— Докажу…

— Крут ты на поворотах… Скажи-ка: искренне ли ты признал свою неправоту? Убежден ли ты в душе, что неправ? Разобрался ли, почему и как это получилось?

— В основном разобрался, Иван Фомич — твёрдо ответил Григорий Александрович и, подумав, добавил: — Придётся перестраиваться, это ясно.

Иван Фомич поудобнее уселся, на стуле.

— Что ж, Григорий Александрович, судишь ты правильно. Остаётся ещё раз решить, как и в чём перестраиваться. И тут я тебе напомню одно правило, обязательное для всех нас: всегда смотреть вперёд, а не назад. Ты, ведь, знаешь, что это значит… И ещё: во всей своей работе опирайся на коллектив. Народ в Снежном хороший, дружный… и строгий. Умей прислушиваться к его голосу и, конечно, об учёбе не забывай. Жизнь-то теперь втрое быстрей идёт, чем, допустим, лет пять назад. Да ты и сам, наверно, это почувствовал, а?

— Почувствовал, — сказал Григорий Александрович. — За совет спасибо, конечно, но я и сам уже разобрался, чего мне недостаёт. Постараюсь наверстать.

— Только палку не перегибай, контролируй себя пожёстче, — улыбнулся Иван Фомич. — Я скажу Пелевину, пусть заслушают твой отчёт о работе лесопункта, ну, хотя бы через месяц. Тебе это крепко поможет.

Разгулов, с трудом скрывая удивление, пожал плечами:

— Что ж, могу и отчитаться, если нужно.

— Непременно нужно, — повторил Иван Фомич. — Ну, мне пора. Есть у тебя ещё какие-нибудь ко мне вопросы?

Разгулов тоже встал, сказал, преодолевая смущение:

— Вопросов-то нет, а вот… как там Пелевин, что думает обо мне он?

— А что же ему думать? — усмехнулся Лапин, натягивая на голову ушанку. — У него, брат, сейчас работы но горло, сам понимаешь.

— Ну-ну, — опуская глаза, пробормотал Разгулов. — Так вы уж, Иван Фомич, расскажите там директору, что так, мол, и так… словом, всё как есть. Насчёт обязательства пусть не беспокоится, выполним.

— Я ведь не скоро в леспромхозе буду, ты уж сам ему позвони. Ну, будь здоров. Отдохни пока, а потом и за работу.

— Какой уж тут отдых, — махнул рукой Григорий Александрович и вместе с замполитом вышел на улицу.