Дойдя до развилки, Пелевин замедлил шаг. На чью же делянку пойти? Где мог быть в этот час Разгулов? Ближе всех был участок Устиновой, туда и направился Сергей Павлович. Приблизившись к электростанции, он вынужден был сойти с колеи — ветка оказалась сплошь забитой гружёными платформами. Пелевин, на ходу считая платформы, радовался, что Надя сумела за неполную смену погрузить без малого полтораста кубометров. Однако, дойдя до разделочной площадки, он с удивлением обнаружил по крайней мере ещё десяток платформ, стоящих в тупике, в ожидании погрузки.

На площадке было оживлённо и, пожалуй, даже слишком многолюдно. Но, вглядевшись, Пелевин понял, что работа идёт здесь без суеты, согласованно и споро. С первой эстакады только что съехал трактор Дернова, а Кочергин уже подъезжал со следующим возом. Сучкорубы, коротко взмахивая топорами, делали своё дело. За ними шли Капа с шестом и Геня Чердынкин с жужжащей пилой. В стороне, весело потрескивая, горел огромный костёр. Два штабелёвщика откатывали брёвна, их было недостаточно.

Сергей Павлович увидел Устинову. Повидимому, она ещё раньше заметила его и, соскочив с эстакады, шла ему навстречу. Они сошлись на обычном месте — у Доски показателей.

— Что у вас тут происходит, Надежда Николаевна? — недоуменно спросил он, позабыв поздороваться. — Весь тупик забит порожняком, а в штабелях не наберётся и десятка кубометров. Если вы не надеялись обеспечить платформы лесом, для чего было столько их запрашивать?

Её лицо, оживлённое, раскрасневшееся, обрамлённое выбившимся из-под платка волнистыми волосами, мгновенно стало серьёзным.

— А я думала, вы объясните мне, почему сюда пригнали столько порожняка? — с обидой в голосе проговорила она. — Вчера меня никто даже не спросил, нужны ли мне дополнительные платформы, и я же, выходит, виновата?

Вспомнив, что заявку вчера давал Разгулов, Пелевин смущённо произнёс:

— Интересно, для чего это ему понадобилось?.. Ведь половина платформ обречена на простой. Или перепутал диспетчер? Ничего не понимаю.

— И я тоже, — пожала Надя плечами. — Только это не диспетчер. Разгулов приходил утром, я и спросить не успела, а он уже приказал: «К вечеру все вагоны загрузить и отправить…». Перед обедом опять явился и с места в карьер: плохо работаете, товарищ Устинова, у Панкратова, дескать, уже двенадцать платформ готово… А чем же плохо? Ведь и так мы около двухсот кубометров дали. Да как грузить-то пришлось! По брёвнышку собирали, прямо из-под пилы и — наверх. Даже будь запас, всё равно весь порожняк не смогли бы обеспечить.

Пелевин молча кивнул. «В конце концов, за простой порожнего состава я отвечаю так же, как и Разгулов, даже больше. Как это я не догадался проверить вчера заявку? Излишек платформ у диспетчера появился, что ли? А как же другие лесопункты? Наверно, сидят без порожняка и нас проклинают».

Все эти запоздалые вопросы ничуть не облегчали положения.

— Не знаете, куда Разгулов пошёл? — спросил Пелевин.

— Не могу сказать. Да ведь он подолгу не задерживается нигде. Пошумит минут пять с одним мастером и дальше мчится. Беспокойный у него сегодня день, — ответила Устинова.

— Вот что, Надежда Николаевна. Постарайтесь к утру загрузить весь порожняк, переадресовывать его сейчас нет смысла. Мобилизуйте людей, скажите им, что каждая минута дорога.

— Понятно. Не беспокойтесь, я сама останусь здесь до утра.

— До утра? Нет, только до восьми вечера. В девять я собираю всех коммунистов в конторе. Предупредите Фалевского.

— Хорошо, до восьми. Сделаем всё, что можно, не беспокойтесь.

Надя сказала это твёрдо и ласково, желая ободрить Пелевина. Она понимала, что ему сейчас труднее, чем ей. Пелевину стало неловко за сухой тон его разговора с нею, но он не знал, как быть. Извинение вряд ли оказалось бы уместным, да и мысли Сергея Павловича были заняты совсем другим.

На этот раз он изменил своему обычаю, не подошёл, как всегда, к Доске показателей, не похвалил лучших, не поинтересовался, почему у того или иного лесоруба выработка сегодня ниже вчерашней. Рядом с Доской, на куске фанеры, белел свежий листок «молнии», его огромный заголовок невольно бросился в глаза Пелевину:

«Тракторист Куканов за шесть часов сделал десять рейсов. Равняйтесь по нему! Дадим за смену двести пятьдесят кубометров!».

Через минуту Сергей Павлович шагал по тропинке на делянку Панкратова. В лесу совсем стемнело, колючие ветки то и дело били по лицу. Тропка была узкая, ноги временами по колено увязали в снегу. Наконец, впереди замелькали огни, послышались знакомый перестук электростанции, неясные голоса людей.

У Панкратова было то же самое: слаженный, напряжённый труд рабочих, пустые склады и забитый платформами тупик. Однако погрузочная лебёдка здесь не бездействовала. Пелевину даже показалось, что она грузит брёвна быстрее обычного. Разгулов стоял позади лебёдки в распахнутом полушубке, дымя папиросой.

— Григорий Александрович!

Разгулов обернулся.

— А, Сергей Павлович, а я думал, ты весь день в конторе за нарядами просидишь. Хорошо, что пришёл. Поможешь тут некоторых бездельников разоблачить, а то сладу с ними нет. Привыкли по пятнадцати вагонов грузить, а больше — ни-ни… Будто им на всю жизнь такая норма дана. Того не понимают, что от нас самих всё зависит.

— Э, чорт! Ну и ветерок! Никак спичку не зажжёшь, — подходя, проговорил Панкратов.

— Не пойму, кого ты имеешь в виду, — сказал Пелевин. — Панкратова, что ли? Да?.. А скажи, Григорий Александрович, зачем тебе потребовалось столько вагонов? Ведь половина их может быть загружена только ночью. Кто будет отвечать за простой?

Засунув руки в карманы, Разгулов с вызовом произнёс:

— Не бойтесь, товарищ Пелевин, отвечать буду я. Я, а не ты… И что ты волнуешься, в самом деле? — вдруг заговорил он добродушно, убеждающе. — Ну да, я запросил сто вагонов, но неужели ты не понимаешь, с какой целью? Новый год на носу, план у нас почти выполнен, пустяки остались — две сотни кубов, не больше. Тебе-то разве не хочется, чтобы у нас было не сто процентов, а, допустим, сто десять? Вагоны эти мы не задержим, поднажмём — и всё будет в порядке. Так, что ли, а?

— Нет, не так, — жёстко ответил Пелевин. — Сто десять процентов мы дать можем, однако не в ущерб и не за счёт других лесопунктов. Это «местничество», эта ничем не оправданная погоня за рекордами нам не нужна. Я тебя предупреждал об этом, но, видно, плохо. Поговорим сегодня на партийном собрании. Прошу явиться ровно и девять, без опозданий.

— Сперва надо отправить вагоны, — глухо проговорил Разгулов. — Я не уйду отсюда, пока не загружу весь порожняк до последней платформы. Потом можете меня обсуждать, если уж тебе этого очень хочется. Толкуй что угодно о моих действиях, а сверхплановые кубики я дам, и тебе их со счёта не скинуть. Вот и всё.

— Нет, не всё, Григорий Александрович, — щурясь от махорочного дыма, сказал Панкратов; он бросил на снег окурок и тщательно его притоптал. — Кое-что придётся скинуть. Вот эти последние вагоны, например. Пока я был на пасеке, вы тут распорядились грузить вместо десяти кубометров по восьми на платформу. С лебёдчика я, конечно, взыщу, но мы и с вас спросим, как с коммуниста. Это же называется самообманом. Вот, поглядите, Сергей Павлович.

Пелевин двинулся было следом за мастером, но Разгулов, тронув его за рукав, вполголоса заговорил:

— Послушай, Сергей, не будем ссориться. Я всё беру на себя. С нашими железнодорожниками я договорюсь, несколько недогружённых вагонов они пропустят. А нижний склад сообщит о недомере уже после Нового года, это нам не страшно. Прежде мы тоже делали так, и ничего, никакого шума…

— В том-то и беда, что тебе многое прежде сходило с рук. Но я не знал, что ты способен ещё на такие вот… комбинации. Впрочем, всё равно у тебя ничего бы не вышло. Видите — Панкратов не выпустит недогружённые платформы отсюда. И вообще, Григорий Александрович, прежние привычки придётся оставить. Не те времена.

— Можешь меня не учить, — процедил сквозь зубы Разгулов. — Таких-то, как ты, я за свою жизнь выучил немало. Валяйте, распоряжайтесь, теперь я ни за что не отвечаю.

— Отвечать придётся, — коротко поправил Пелевин, — Не забудьте — в девять часов собрание.

Разгулов выплюнул давно потухшую папиросу и повернулся к техноруку спиной. Пелевин подошёл к ожидавшему Панкратову.

— Посмотрите, какое безобразие получается, — возмущённо произнёс Афанасий Петрович, указывая на ближайшую платформу с лесом. — А ведь на каждом бревне моя метка должна стоять. Пригнали бы эти платформы на нижний склад, а потом всякий бы мне в глаза тыкал: ну и ловкач этот Панкратов… Ведь тут и восьми кубов не наберётся, прямо срам. Прихожу с пасеки, спрашиваю у помощника — сколько, мол, погружено? Около двухсот, говорит, а про недомер — ни гу-гу. Разгулов ему строго приказал: считай, дескать, кругом по десяти, и дело с концом. Хорошо, что я сам стал проверять, а то бы и отправили так.

— Всё равно вернули бы со станции.

— В том-то и суть. Вернули бы — значит, простой был бы ещё больше. Ну и дела… Разгулов, видать, всех удивить захотел, вот и удивил… Хоть бы предупредил нас заранее, мы бы порассчитали свои ресурсы и вывернулись бы с платформами. А то наскоком хотел взять. Нынче, брат, иное бревно враз не перескочишь, а он что задумал… Так, казалось бы, и хозяйственный мужик, и заслуги имеет, а вот к планомерности в работе не привык. И слава тоже, видно, избаловала его.

— Вот об этом ему и надо напомнить на собрании. Думаю, он поймёт, что лесопункт — это не один Разгулов. А нет — пусть на себя пеняет. Ну, я пойду к Селезневу. Действуй, Афанасий Петрович.

— Ладно, примем меры, — кивнул Панкратов. — Я с народом поговорю, подумаем, что можно сделать. До утра, конечно, вагоны пустыми стоять не будут.