В это утро Пелевин, как и всегда, проснулся рано. Легко вскочил с кровати, зажёг свет и уже хотел одеваться, как вспомнил, что сегодня ему, собственно, некуда спешить. Накануне у него с Разгуловым зашёл разговор о предстоящем переводе мастерских участков на новые делянки, и Григорий Александрович настоятельно просил технорука поторопиться с составлением наряд-заказов на подготовительные работы. Пелевин и сам думал об этих нарядах, но всё не мог выбрать свободного времени, чтобы заняться ими. Между тем старые делянки, особенно панкратовская, так быстро опустошались, что назрела необходимость уже сейчас готовить к рубке свежие лесосеки, а не в конце января, как планировалось. Придётся, видно, посидеть сегодня в конторе над документами. Тем более, что Разгулов охотно согласился поехать в лес и пробыть там весь день, а если понадобится, то и ночь. До сих пор, занятый административно-хозяйственными вопросами, он появлялся там наездами, самоуверенно заявляя, что ему и десяти минут достаточно, чтобы разобраться в обстановке и дать нужные указания. Повидимому, на этот раз начальник лесопункта решил вникнуть основательнее в производственный процесс. Пожалуй, ему давно следовало бы это сделать, пока новая технология окончательно не изменила облик мастерских участков.

Пелевин погасил свет и опять лёг в постель. Уснуть, однако, не удалось, хотя в комнате было совершенно темно. Сергей Павлович лежал с открытыми глазами, удобно вытянув под тёплым одеялом ноги, а руки закинув за голову.

Он сильно устал за эти дни. Но усталость служила как бы подтверждением, что поработали они неплохо. Пелевин даже сомневался, можно ли назвать усталостью испытываемое им физическое ощущение. Скорее, он находился сейчас в таком состоянии, когда человеку просто хочется перевести дыхание, чтобы преодолеть следующий этап пути. Но, несмотря на огромное внутреннее удовлетворение сделанным, Пелевина больше всего занимала мысль о том, что сделано далеко не всё.

Да, ещё не всё. Но именно это и радовало Пелевина, так как теперь он чувствовал себя достаточно подготовленным, чтобы смело взяться за разрешение новых, более сложных задач. Но разве не в этом непрестанном движении от одного рубежа к другому и заключается смысл жизни? Досадно, конечно, что не ему, а другим принадлежало большинство нововведений, зато как приятно сознавать, что вместе с ним думают, ищут и находят верное решение те самые лесорубы, на которых кое-кто склонен смотреть как на хороших исполнителей чужих замыслов, и только. Быть может, как раз в том и состоит его заслуга, что инициаторами новых методов явились так называемые «простые» люди, Куканов и Воронков, не говоря уже о Панкратове и Устиновой. А сколько их выявится завтра! И даже если бы Пелевин вдруг захотел остановиться, другие всё равно бы пошли вперёд — в этом он ничуть не сомневался. Так и должно быть. В сущности, вся его работа не стоила бы гроша, если бы он не был сейчас уверен в том, что коллектив способен и впредь самостоятельно решить любую задачу, как бы она ни была трудна.

Пелевин повернулся на бок, лёг щекой на прохладную ладонь. Постепенно его мысли приняли другое направление. То, о чём он избегал думать, ссылаясь перед самим собой на занятость, на этот раз незаметно отодвинуло деловые размышления на задний план. Он вспомнил вчерашний разговор с матерью и глубоко вздохнул… Мать собиралась уезжать из Снежного к дочери, но всё откладывала свой отъезд, говоря, что не представляет, как тут Серёжа будет жить один, да ещё при такой беспокойной работе. Пелевин отлично понимал, к чему клонит мать, настойчиво напоминая о неудобствах холостяцкой жизни. Очевидно, она не решалась прямо спросить о Соне, а ему не хотелось да и неловко было объяснять, почему он перестал писать и ждать Соню в Снежный. Неужели мать не заметила, что за последние два месяца от Сони не было ни одного письма? Или сознательно не хочет ничего замечать? Ну, конечно, она попрежнему непоколебимо верит в постоянство сына и не допускает мысли, чтобы его мог кто-нибудь обмануть. Впрочем, Соня даже и не обманула его, потому что никогда не изъявляла желания «зарыться в лесной глуши». Напротив, она звала Пелевина к себе, обещая помочь ему устроиться на работу в тресте. Её злило его «упрямство», и, конечно, она никогда не поймёт, что удерживает Пелевина «в лесу». Дать разве матери Сонины письма, чтобы она сама убедилась в невозможности «семейного счастья» сына с девушкой, которую он давно уже не любил? Нет, лучше сказать об этом самому. Только не сегодня, после… когда он будет точно знать, могут ли быть у него с Устиновой иные отношения, кроме только служебных…

Пелевин смущённо улыбнулся в темноте, представив, как, наверно, удивилась бы Устинова, узнай она об этих его мыслях. В самом деле, у него не было ни малейшего основания считать, что Надя относится к нему иначе, чем к другим. Да, это верно, она временами очень откровенна с ним, но это вовсе не означало, что она скрытна с другими товарищами по работе. Если бы Устинова питала к нему нечто большее, чем просто уважение, вряд ли бы она держалась с ним подчёркнуто непринуждённо, как держатся обычно с добрыми, хорошо знакомыми начальниками. А он, как только иссякали деловые вопросы, быстро терял нить разговора с ней, ощущал досадную скованность и в конце концов, не найдя ничего лучшего, спешил уйти. Между прочим, раньше, когда Пелевин видел в Наде прежде всего мастера, с которым ему предстояло работать, подобной скованности не появлялось. Его первоначальное дружеское отношение к ней было продиктовано совсем иной целью, и он ясно дал ей понять, что заинтересован в её успехе только как технорук, отвечающий за работу наравне с мастером. Тогда ему и в голову не приходило думать о ней, как о девушке…

«Нет, всё-таки я странный человек, — размышлял Сергей Павлович, ворочаясь на постели. — У других это происходит как-то легче и проще. Конечно, я должен сказать Наде всё прямо и… будь, что будет! Но как сказать? Вовсе это не просто…».

Дверь на кухню была прикрыта, но, прислушавшись, Пелевин понял, что мать уже давно на ногах, но не станет его будить: надо, чтобы Сергей хоть одно утро поспал вдоволь.

Он не спеша оделся, заправил постель и, откинув оконную занавеску, с удивлением обнаружил, что на улице уже совсем рассвело. На делянках работа теперь в полном разгаре, если только главный диспетчер сумел во-время подать платформы под погрузку. Впрочем, насчёт платформ Разгулов, помнится, просил не тревожиться: заявку он сделал лично сам. Тем не менее Сергей Павлович не был спокоен. Положение с подвижным составом было попрежнему напряжённым, случалось, что заявку сокращали наполовину, чтобы не затормозить вывозку на остальных лесопунктах. Пелевин на это никогда не обижался, стараясь возместить недостаток платформ более рациональной погрузкой и, по возможности, ускорением оборота выделенного Снежному порожняка. Сколько-то дадут сегодня Разгулову? Сможет ли он отгрузить весь заготовленный лес?

За стол Пелевин сел с раскрытой полевой сумкой, набитой бумагами. Он хотел выглядеть занятым и тем избежать излишних расспросов матери. Она села напротив, как всегда — безукоризненно причёсанная, с пуховым платком на плечах, со спокойно-внимательным, ласковым взглядом.

— Да ты поешь, а потом бумагами займёшься, — сказала она, подавая ему тарелку. — Небось, наработаться успеешь.

Вообще, с тех пор, как она приехала, в занятиях Сергея Павловича стало больше порядка. Со стороны можно было подумать, что Екатерина Андреевна только и делала, что препятствовала сыну писать и читать сверх установленных ею часов. Вечером, например, он не мог взяться за какое-нибудь дело до ужина; отдохнув и поужинав, Пелевин садился со своей неизменно туго набитой сумкой за письменный стол, приводил в порядок техническую документацию, записывал впечатления дня в особую тетрадь, намечал план работы на завтра. Когда Екатерина Андреевна видела, что он утомлён, она приносила ему недочитанный роман, и Пелевин иногда читал ей вслух. Затем он готовился к политзанятиям, перед сном просматривал газеты. Сергей Павлович скоро привык к этому расписанию и охотно следовал ему; ведь раньше, бывало, он по целой неделе не находил времени почитать интересную книгу или сходить в кино. Теперь Пелевин успевал сделать всё и уставал меньше.

Екатерине Андреевне самой казалось странным, что из всех своих детей она больше всего беспокоилась о Серёже, хотя была убеждена, что именно он меньше остальных нуждается в этом. Однако особая заботливость о нём имела свои причины. Во-первых, он был младшим в семье, во-вторых, став взрослым, Сергей надолго исчез из-под родительского крова. Сперва техникум, затем война, теперь вот Снежный… Екатерина Андреевна за эти годы столько передумала о нём, столько слёз пролила над его письмами, что, когда он вернулся, она словно помолодела лет на двадцать. И, может быть, именно оттого ей и Сергей всё ещё представлялся прежним школьником, нуждающимся в материнских советах и наставлениях. Вместе с тем, скоро почувствовав и изучив все происшедшие в нём перемены, она уже не опекала каждый его шаг и советовала осторожно, как равному.

— В лес, видно, не поедешь сегодня? — спросила мать, наливая Пелевину чай.

— Не придётся. В конторе буду работать.

— Что же тогда Надя забегала утром? Не знала, наверно, что ты не поедешь?

— Мама! — с упрёком сказал Сергей Павлович. — Может, у неё что-нибудь срочное было, почему же ты меня не разбудила?

— Да она сама не велела будить. Было бы что срочное, она бы мне сказала. У неё ведь от меня секретов нет.

Екатерина Андреевна произнесла это как бы между прочим, но Пелевину послышалась подчёркнутость в последних словах. Давно ли между нею и Надей не стало тайн?

— Всё-таки напрасно ты меня не разбудила. Просто так Надежда Николаевна не зашла бы. Может, на делянке что-нибудь случилось.

— Нет, всё хорошо. Вот только почему ты переводишь участок Надюши на две смены в последнюю очередь? Не доверяешь ей, что ли? Обидно же человеку.

Лицо Екатерины Андреевны, почти без морщин и с такими же тонкими чертами, как у Пелевина, приняло строгое выражение.

— Вот не знал, что Устинова с жалобами к тебе приходит, — шутя, заметил Сергей Павлович.

— Вовсе нет, — живо возразила Екатерина Андреевна. — От неё и слова лишнего не добьёшься, не пожалуется она… А ты, Серёжа, видать, плохо разгадываешь людей, коли подумал, что Надя способна жаловаться. Послушать её, так подумаешь, что счастливее и человека нет. И всё-то у неё хорошо, и всех-то она хвалит: Куканова, Женю, тебя и даже Разгуловым довольна, будто и выговора от него не имела…

— Значит, вовсе она не обидчивая, — сказал Пелевин. — А насчёт второй смены мы вчера с ней договорились.

Екатерина Андреевна поставила на стол блюдце, подумала о чём-то, налила ещё чашку и спросила:

— Серёжа, ты давно Соне не пишешь?

Он исподлобья взглянул на неё, решительно ответил:

— Давно. С тех пор, как она перестала писать.

— Но ведь ты любил её?

— Я надеялся на встречу, — сухо сказал он. — Но она не приедет сюда, мама. Не приедет, понимаешь?

— Отчего же не понять? У неё своя работа, у тебя — своя. Видно, в городе ей веселей… А вот люди про тебя и про Надю говорят… будто ты к ней иначе относишься, чем к другим… Это правда?

— Как это — иначе отношусь? — растерянно пробормотал Сергей Павлович, вставая из-за стола. — У нас самые обыкновенные деловые отношения… — Он встретился взглядом с матерью и вдруг улыбнулся. — А ведь, пожалуй, верно люди говорят. Конечно, иначе. Да ты, наверно, сама это заметила, что же спрашиваешь?

— Заметить-то заметила, — серьёзно ответила Екатерина Андреевна, — но ты всё-таки себя проверь. И ей нужно время, чтобы себя проверить. Знаете вы друг друга ещё мало.

— Не собираюсь я с ней объясняться. Очень ей это нужно! — усмехнулся Пелевин. — Недоставало ещё, чтобы я стал ей навязываться. Найдётся какой-нибудь сплетник и скажет, что я использую своё служебное положение в личных целях.

— Никто этого не скажет, напрасно ты выдумываешь. А и скажет, так никто ему не поверит. В этих делах служебное положение ни при чём, известно всякому. Только торопиться не надо, вот я к чему. Само собой всё выяснится, дай срок.

— Спасибо за совет.

— Как хочешь, — пожала плечами Екатерина Андреевна. — Да, Серёжа, как будем встречать Новый год?

— Гостей непременно надо позвать, — оживляясь, сказал Пелевин. — Давай договоримся: ты позаботишься о закуске, я покупаю вино и достаю ёлку. Ёлку непременно устроим, а то какая же встреча без ёлки? Помнишь, какую ёлку устраивали мы дома? Все ребятишки завидовали нам с Таней. Подарки я выберу каждому по вкусу. Вадик и Коля Разгуловы будут — раз. Серёжка Панкратов, тёзка мой, — два, затем Витя Фалевский, Вова Попов… В общем, довольна останешься, хоровод получится шумный. А вечером и мы с гостями возле ёлки посидим, тост поднимем.

— Надю-то пригласишь? — улыбнулась лукаво мать.

— А это уж по твоей части. Я приглашаю только мужчин.

— Ну, и ладно, — кивнула она. — У меня хватит знакомых.

Пелевин вышел на улицу. Возле школы, стоявшей позади жилых домов, по ту сторону железнодорожной ветки, было многолюдно и шумно. Недавно ребята соорудили во дворе ледяную горку, и в перерывы между уроками она осаждалась говорливой детворой. Шагая по путям к конторе, Пелевин до тех пор слышал детский смех, пока огромный звонок, славившийся на весь посёлок, не позвал ребят в классы. «Вот, закончат они здесь семилетку, разъедутся, кто куда, а потом, этак лет через пять, будут приезжать на свою родину — в город Снежный», — подумал Сергей Павлович с улыбкой.

Он устроился в кабинете Разгулова и, достав из сумки документы, углубился в изучение старых наряд-заказов, которые составлял осенью. И первое ощущение, охватившее его, когда он взялся за расчёты, была досада. Досада на то, что в связи с предстоящим переходом мастерских участков на новые делянки работа каждой комплексной бригады неизбежно должна была прерваться на пять-шесть дней. Тогда нарушится ритмичность производства, лесопункт отстанет от графика, не додаст в январе не одну сотню кубометров. И хотя Пелевину было ещё далеко не ясно, каким образом можно избавиться от этой неприятности, всё его существо восстало против узаконенной, но явно устарелой практики, когда сами бригады готовили себе новое место работы. Казалось немыслимым, чтобы десятки людей занимались не своим прямым делом, а мощная техника простаивала, Надо было что-то придумать, во что бы то ни стало заново решить эту задачу.

Собственно, решение напрашивалось само собой: готовить делянки для бригад должен кто-то другой. Но кто? Можно было бы использовать для этой цели дорожноремонтную бригаду, но она и так сокращена до предела, ей такая задача не под силу. Хорошо, а почему бы тогда не создать специальную подготовительно-монтажную бригаду? И пусть она заблаговременно приступает к делу, расчищает лесосеки, разбивает их на секторы, готовит трелёвочные волоки, строит разделочные площадки. Тем временем дорожники проложат «усы», и когда всё будет готово, комплексная бригада с помощью тех же монтажников начнёт переброску механизмов и оборудования. Таким образом монтажники высвободят мастеров от не свойственных им хлопот, обеспечат непрерывную работу бригад в течение всего сезона.

Да, но где взять людей? В бригаду должны войти специалисты: опытный помощник мастера, тракторист, лебёдчик, строители. Придётся ускорить производственное обучение, поискать, нельзя ли на какой-нибудь операции без ущерба высвободить одного-двух человек. Несомненно, поточный метод ещё таит в себе немало неиспользованных возможностей. В том-то и задача, чтобы лесоруб, овладевая техникой, один справлялся там, где ещё вчера работало двое. Нелепо думать, будто перевод мастерских участков на две смены и есть тот предел, на котором можно остановиться. Нет, это только начало…

Пелевин долго сидел за столом, рассеянно рисуя на листе большую восьмёрку — предполагаемое число рабочих-монтажников. Наконец, карандаш, прорвав бумагу, царапнул по стеклу, и Пелевин, словно очнувшись, встал. Лист с жирной восьмёркой он сунул в карман и быстро оделся. Ему не терпелось сейчас же встретиться с мастерами, с Разгуловым, посоветоваться с ними. Он и не заметил, как просидел в конторе несколько часов. На дворе смеркалось.