Коммунисты Снежного собрались в кабинете Разгулова. Пелевин, сидя один за столом, внимательно вглядывался в лица присутствующих, и ему представлялось, что каждого из них тревожит та же мысль, которая и его волновала: как там, в лесу? Хмурое лицо Разгулова имело такое выражение, словно он каждому хотел сказать: «Мне помешали, оторвали от дела в самый горячий момент, и я же, по-вашему, виноват? Поглядим, что вы скажете под Новый год, когда Разгулов начнёт получать поздравления за перевыполнение плана…».

Большинство коммунистов пришло прямо из леса. Трудовое возбуждение ещё не успело остыть, оно чувствовалось и в жестах, и в оживлённом разговоре, и во взглядах. Сдвинув стулья, тесной кучкой сидели мастера — усатый Панкратов, степенный, бритоголовый Попов, подвижной, щеголеватый Селезнев. Устинова, сидевшая поодаль, внимательно прислушивалась к их беседе.

— Спасским пол-дела на сосновых делянках работать, — говорил Панкратов, тыча пальцем в газетный лист, где была напечатана последняя сводка о ходе соревнования леспромхозов области. — Знаю я этот лес, бывал. Сучьев почти нет, деревья — во какие! Обработал три хлыста — и вот тебе пять кубов! А моему трактористу, чтобы пять кубов подвезти, надо с дюжину хлыстов подцепить. А сучкорубам сколько с ними возни — беда! Хвои на складе — горы. Да к тому же у меня сейчас лес пошёл вовсе мелкий, выкручивайся, как знаешь.

Досрочно завершив годовую программу, Спасский леспромхоз выполнил также половину сезонного задания и в сводке занимал первое место. Крутогорцы шли на третьем, потому-то и досадовал Панкратов.

— Не прибедняйся, Афанасий Петрович, я ведь тоже в последнее время на недорубах работаю, — усмехнулся Селезнев. — Ель везде одинакова, и у спасских её достаточно, не в том причина.

— А в чём же? Они ведь, на нас глядя, недавно на двусменную работу перешли, а вот поди ж ты… успели-таки на первое место выскочить.

— Значит, порядка у них на делянках больше, — заметил Попов, — это одно, а второе — говорят, они уже третью смену вводят, вот как.

— Вряд ли, — недоверчиво покачал головой Панкратов. — Мы-то ведь ещё не перешли на три смены. Где же они людей набрали?

— А ты думал, они нас будут ждать? — засмеялся Попов. — Да и не в количестве людей дело, сам знаешь. Чем больше порядка, тем меньше требуется людей.

— А про пятый участок забыл? Ему ведь тоже полный штат нужен.

— Если бы забыл, про третью смену не говорил бы. Штат надо готовить заранее. Я, к примеру, могу хоть завтра двух лебёдчиков предоставить. Пока они у меня прицепщиками работают.

— Ишь, ты, какой запасливый! — улыбнулся Панкратов. — Да ведь для пятого мастерского участка не лебёдчики, а трактористы понадобятся, неужели не слыхал?

— Тракториста из лебёдчика, по-моему, легче сделать, — ответил Попов.

— И везёт же этим спасским! — с завистью произнёс Селезнев. — Они спецзаказ от Каховской ГЭС получили, вот и стараются. Дали бы нам такой заказ, мы тоже показали бы темпы.

— Чудак, а куда же наш лес идёт? Заказ у нас у всех один, все мы работаем на коммунизм, — вмешался в разговор Фалевский.

— Так-то так, а всё-таки, — смутился Селезнев, заметив улыбку Устиновой. — Будь заказ, в Каховке знали бы точно, кто им лес поставляет, а то обезличка получается.

Он подвинулся со стулом к Устиновой, вполголоса спросил:

— Много ещё платформ у вас осталось, Надежда Николаевна?

— Сейчас уже немного. Справимся.

— Я бы, ей-богу, взял у вас лишние, было бы чем их перетащить. Но вы не волнуйтесь, вспомните поговорку: нет худа без добра. Завтра нас будут поздравлять с рекордной вывозкой.

— Скорей всего, выговор дадут за простой порожняка, — невесело улыбнулась Надя. — Нет уж, избавьте нас от таких рекордов. Сегодня рекорд, а завтра нас могут оставить вовсе без платформ. И обижаться будет не на кого, виноваты сами.

— Ну, виноват-то, положим, один Разгулов. Да и он для лесопункта, а не для себя старается.

— Вот и выходит, что для себя. Лесопунктов в леспромхозе четыре, а Разгулов об этом забыл.

Тем временем разговор в кружке Панкратова ещё более оживился. Газета перешла в руки Фалевского, и он вслух стал читать телеграммы из-за границы. На лице его выражалось то сочувствие и даже восхищение, то возмущение и даже гнев. Соответственно менялась и реакция слушателей.

Лапин вошёл в комнату незаметно и, расстёгивая полушубок, внимательно прислушивался к разговору. Сидевшая ближе к двери Устинова первая увидела замполита и подтолкнула локтем Панкратова. Тот вдруг смущённо умолк, и все враз задвигали стульями.

— Здравствуйте, товарищи, — весело заговорил Лапин. — Что ж это вы не в клубе собрались? А я было туда направился по старой памяти, захожу, а там, оказывается, Куканов с будущими трактористами занимается. Жаль, не пришлось дослушать. Извините за опоздание…

Устинова встречалась с замполитом всего один раз, в первый день по приезде в леспромхоз, однако у неё уже составилось о нём определённое мнение. Он казался ей простым, доступным человеком, внимательным к людям. Лапин внушал к себе такое же доверие, как и Пелевин. Трудно сказать, почему так думала Надя, но это было её твёрдое убеждение. Замполит был невысок, сухощав, румян, его голубые весёлые глаза, казалось, не могли и не умели быть строгими. В его движениях чувствовались незаурядная энергия и непринуждённость. Говорили, что Лапину перевалило за сорок, но выглядел он гораздо моложе. С большинством присутствующих замполит был на ты и разговаривал так, словно виделись они всего полчаса назад. Надя не слышала, чтобы Лапин кого-либо спросил: «Что нового?», «Как живёшь?» — и из этого заключила, что он отлично знает, кто как живёт, и знает все новости Снежного. Его точные, прямые вопросы требовали таких же точных, прямых ответов. Ей он сказал:

— Вы получили из наших мастерских четвёртый трактор? Хорошо ли отремонтирован?

— Прибыл, — будто новенький. Только уж очень долго его ремонтировали.

— Верно, долго. Теперь будем ремонтировать добротно и быстро. А вы разве собираетесь и впредь наши мастерские загружать?

— Нет, что вы! — вспыхнула Надя. — Машины мы пуще глаза бережём. В случае чего, на месте ремонтировать будем.

— Не подумайте, что леспромхоз отказывает в ремонте. Но раз вы берётесь ремонтировать сами, мы пойдём вам навстречу. Скоро пришлём в Снежный передвижную мастерскую с новейшим оборудованием. Чудесная мастерская! — И, уже отходя, внезапно спросил: — Вас тут не обижает начальство?

— Нет, Иван Фомич, на начальство пожаловаться не могу.

После того, как был избран президиум, председатель предоставил слово для сообщения Пелевину. Осмотрев собравшихся, Пелевин остановился взглядом на Панкратове.

— Товарищи коммунисты! То, что происходит сегодня на наших мастерских участках, смахивает, попросту говоря, на вредную штурмовщину, ломающую всяческие графики. Что же вынудило нас штурмовать? — Хотя Пелевин продолжал смотреть на одного Панкратова, он видел всех и заметил, как Разгулов, ещё более насупившись, втянул голову в широкие плечи. — Потому, во-первых, что кое-кто из нас до сих пор ещё живёт старыми представлениями и делит общие дела на «свои» и «чужие»… «Чужое» для таких людей — это то, чем можно пожертвовать ради успеха «своего» участка. Именно так поступил сегодня коммунист Разгулов. Я не утверждаю, что он действовал в личных целях, но факт остаётся фактом: его узковедомственный подход к делу нанёс вред и нашему лесопункту, и соседям, которые не получили нужного количества платформ и не смогли вывезти всю заготовленную древесину. О чём это говорит? О том, прежде всего, что товарищ Разгулов утратил государственный, партийный взгляд на окружающее, замкнулся в рамках «своего» лесопункта, не понял коренных перемен, происшедших на делянках и полностью исключающих какую бы то ни было партизанщину. А мы, и в первую очередь я, как парторг, не сумели во-время поправить Разгулова, предупредить сегодняшний случай, хотя и знали о его «местнических» замашках в прошлом…

— Доказательства? — хриповато перебил Разгулов.

— Их много. Сегодняшний твой поступок — следствие укоренившегося в тебе мнения об исключительности Снежного, о том, что Разгулову «всё дозволено». Может быть, ты скажешь, что тебя подвели, что если бы мастера «поднажали» как следует, то платформы не простояли бы целый день в тупиках… Я думаю, коммунисты здесь скажут, кто кого подвёл, и приведут нужные доказательства. Кто желает выступить, товарищи?

С минуту все молчали. Наконец, Фалевский, привстав, сказал:

— Пусть товарищ Разгулов объяснит, как это всё вышло. Пускай объяснит свою точку зрения.

Григорий Александрович встал, окинул взглядом собравшихся и торопливо заговорил:

— Я здесь работаю давно, мою точку зрения все знают. Я за лесопункт готов душу отдать и отдавал, когда нужно было. Тут парторг назвал мои действия узковедомственными. Я это слово в первый раз услышал, он сказал так, словно я лично для себя стараюсь. Но, товарищи, за личной славой я не гонюсь, мне её и так достаточно. Да и лесопункт тоже прославился не сейчас. Снежный гремел, ещё когда поточного метода не было и в помине. Но о прошлом говорить я не буду, скажу о сегодняшнем случае. Я всё же не понимаю, за что меня здесь обсуждают. Да, я давал заявку на сто вагонов, но ведь транспортом распоряжаюсь не я, а диспетчер. Раз он дал мне сотню платформ — с какой стати стал бы я отказываться? И, кроме того, я предупредил вас, Иван Фомич, об этих платформах. Вы спросили, сумею ли я обеспечить их лесом? Конечно, сумел бы, если бы мне не помешали. Что же получилось? А получилось то, что наши мастера сплоховали. Выходит, зря мы вводили новые методы, зря о нас в газетах писали. Темпы остались почти что прежними. Вот о чём речь, и об этом мы должны говорить сегодня, а не заниматься частностями.

Разгулов внезапно сел и закинул ногу на ногу.

— Прошу слова! — поднял руку Панкратов; он крепко ухватился за спинку стула и всем туловищем повернулся к Разгулову. — Что ж, выслушали мы вашу точку зрения, Григорий Александрович. Скажу прямо: по нынешним временам ваша точка зрения узковата, не о том вы здесь говорили, о чём было надо…

— Давай, давай, лучше скажи, — усмехнулся Разгулов.

— Уж как сумею, — строго сказал Панкратов. — Прошу не перебивать. По-вашему, мы вас подвели. А кто же вам обещал в одну смену сто платформ погрузить? С кем вы посоветовались, когда брали эти платформы? Ни с кем. И на делянках, между прочим, давненько не бывали. Диспетчер, может, в заблуждение попал, а вы и рады: дай-ка, дескать, я всех удивлю. Знай, мол, наших!.. А если бы у вас точка зрения была пошире, вы бы, подумав, лишние платформы другим лесопунктам отдали, чем у себя без пользы держать. Они к вечеру опять бы к нам вернулись. И хоть вы давеча хвастались, что ежели бы дали вам волю, то вагоны все были бы погружены, но это, я скажу, пустая похвальба. Хуже даже — это был бы обман государства, товарищ Разгулов. А иначе как же расценивать ваше приказание грузить на платформу по восьми кубов вместо двенадцати? Вот о чём здесь надо было сказать, а вы о прошлых заслугах заговорили. Никто их у вас не отнимает, но и ошибок мы тоже не спустим. Жаль, поздновато хватились, но думаю — исправить их не поздно…

Панкратов оглянулся, как бы спрашивая, всё ли он сказал, что нужно. Заметив одобрительный кивок Лапина, мастер степенно сел. На лице Разгулова, явно растерянном, всё ещё блуждала усмешка. Спохватившись, он плотно сжал губы и, подняв плечи, исподлобья смотрел на людей, пытаясь угадать, кто выступит следующий.

Поднялся сухощавый, жёлчный на вид Фалевский.

— Григорий Александрович заявил, что он недоволен работой мастерских участков. Мы тоже недовольны, только не тем, что не смогли сегодня погрузить сто вагонов, а тем, что сто вагонов до сих пор не стали для Снежного обычной нормой. А раз недовольны, то, надо полагать, скоро достигнем этой нормы. Разгулов говорит, что мы не выдержали экзамена. Позвольте, товарищи… Этак он завтра двести вагонов закажет, они будут простаивать, а Разгулов опять скажет, что новые методы себя не оправдывают. Что же это такое, как не дискредитация новых методов? Вот к чему привела ваша точка зрения, Григорий Александрович. А насчёт славы я так скажу: славу Снежному создали не вы один, а мы все. И порочить эту трудовую славу мы никому не позволим.

Алексей Степанович энергично тряхнул головой и порывисто опустился на стул. Он долго мял в руках шапку, поглядывая исподлобья то на президиум, то на Разгулова, с которым за долгие годы совместной работы он ни разу не говорил так резко.

Председателю не пришлось вызывать желающих выступить — они поднимались сами, высказывались подчас не совсем складно, но взволнованно и горячо. Очень толково, не спеша, как и всё, что он делал, говорил Попов. Он не столько возмущался и упрекал, сколько призывал Разгулова разобраться и понять, в чём корень его ошибок.

Под конец взял слово Лапин. Хорошо зная разгуловскую самоуверенность и вместе с тем безграничную преданность делу, замполит не щадил самолюбия Григория Александровича, не стеснялся в выражениях. Веря в здравый, ум и стойкость Разгулова, Лапин хотел, чтобы начальник лесопункта ушёл с собрания по-настоящему взволнованным, даже, быть может, рассерженным, но отнюдь не озлобленным мелкими придирками.

— Верно сказал Алексей Степанович: славу Снежному завоевал весь коллектив, и никому, будь это даже самый уважаемый человек, запятнать эту славу мы не позволим. Вы, товарищ Разгулов, пытались поставить себя над коллективом и не заметили, как от него оторвались. Между тем, без коллектива вы, как руководитель, ровно ничего не сделаете и сделать не сможете, сколько бы грозных приказов вы ни писали. Мало набрать людей, расставить их по местам и потом «нажимать» на них. Главное — сплотить рабочих вокруг единой цели, помогать им расти и самому расти вместе с ними. Вот тогда коллектив смело пойдёт за вами… Сегодняшний случай с вагонами показал, что вы попросту потеряли чувство государственной ответственности за порученное дело. Да ещё пытаетесь обвинить других в том, что вас подвели. Поистине — с больной головы на здоровую… Правильно посоветовал Попов: разберитесь хорошенько в происшедшем, будьте до конца честным перед самим собой — и вам помогут встать на ноги, вернуться в первые ряды, в которых вы когда-то шли. А если не сумеете или не захотите разобраться, пеняйте на себя…

Иван Фомич, не распуская строгих морщин на лбу, сел. Пелевин с волнением ждал, что скажет Разгулов. В начале собрания Сергей Павлович был полон решимости настаивать на строгом выговоре, сейчас он сомневался: не слишком ли круто? Если бы ему самому пришлось выслушать столько горьких истин, пожалуй, выговор показался бы излишним, — Сергей Павлович и без того сгорел бы со стыда. Неужели Григорий Александрович так ничего и не уразумеет?

Разгулов поднимался со стула медленно, словно всё ещё не решил, следует ли ему говорить. Глубоко передохнув, словно он долго дышал не полной грудью, он блестящими глазами оглядел всех и вдруг усмехнулся криво:

— Стало быть, мне платить за перебитые горшки… — И тотчас осекся, почувствовав, вероятно, нестерпимую фальшь этой чужой, внезапно пришедшей на ум фразы; опустив глаза, он продолжал изменившимся голосом: — В общем, признаю, что с вагонами я напутал. Но я хотел сделать лучше, верьте моему слову. Насчёт ошибок и прочего, в чём тут меня обвиняли… будто я пытался обмануть государство, дискредитировать новую технологию… с этим согласиться я не могу. Не было у меня такого намерения. От людей оторвался — да, возможно, но ещё вопрос, кто тут виноват. Ежели негоден стал — что ж, хоть сейчас готов уступить место другому, однако наперёд заявляю — из Снежного я никуда не уйду. Буду работать там, где доверят, хоть сучкорубом, хоть кладовщиком. Любое дело поручат — не провалю… А над тем, что здесь говорилось, придётся ещё подумать. Кажется, всё.