Володя не раз каялся в нелепой ссоре с Теребовым. В сущности, он ведь не имел никакого нравственного права так с ним говорить. Почему бы, в самом деле, Зиночке не дружить с Теребовым? И откуда Володя взял, что Теребов недостоин её дружбы? В конце концов, только самой Зиночке можно решить, кто ей по душе. Выходит, не Теребов вмешивается в Володины дела, а сам Володя грубо попытался вмешаться в чужие взаимоотношения. Конечно, Зиночка не любит Юрку, но что было бы, если бы она его полюбила? А было бы, вероятно, то, что Теребов стал бы другим. Ведь никто же не знает, что у него на душе. Знали только, что он с ленцой и любитель позубоскалить. Никогда ведь не пытался Володя откровенно поговорить с Теребовым, как никому из ребят не приходило в голову поближе с ним сойтись. Вот и в школе ФЗО Юрка держался особняком. Почему так? Попал человек в лес, трудился сперва неплохо, затем стал работать хуже, его стыдили на собраниях, считали зазнайкой и лодырем, — и никто не под; мал, почему так произошло? В тот раз, когда Теребов отказался ремонтировать лебёдки, Володя хотел было выяснить причину, докопаться до сути и помочь Теребову сблизиться с ребятами, но вышло наоборот. Он не только не помог Теребову, а ещё больше отдалился от него. И вот тот самый Юрка, с которым Володя вместе учился, вместе вступал в комсомол, жил в одной комнате и работал на одной делянке, — этот Юрка останется где-то за бортом, вне коллектива, может быть — под чужим влиянием. И он, Володя, сегодняшним необдуманным поступком ещё больше ожесточил Теребова.

Заслышав приближение мотовоза, Володя свернул с волока и по узкой тропке направился к будке Фалевского. Оставив там пилу, он бросился искать Женю. По голосам узнал, что Женя и Зиночка уже взобрались на переднюю платформу. Присутствие Зиночки было совсем некстати, но Володе не хотелось откладывать разговор, и он решительно полез наверх. Чьи-то руки подхватили его, под смех и шутки толкнули прямо на Зиночку. Володя попросил:

— Потеснитесь, девчата. Чуть было не опоздал. Пришлось бы пешком топать.

— Опоздал — мы бы Зиночку тебе в попутчицы оставили, — смеясь, сказала одна из девушек. — Осталась бы, Зина?

— А думаешь, побоялась бы? — с вызовом ответила та, уступая Володе место рядом с собой.

Володя устроился между нею и Женей и сейчас же предложил:

— Споём, девчата Зина, заводи.

— Какую?

Мотовоз, коротко прогудев, потянул за собой платформы.

Свет прожекторов ещё долго освещал лица людей, но за ближайшим поворотом темнота скрыла всё — и лица, и окружающие деревья, и задние платформы. Зато голоса во тьме стали как будто громче, отчётливее. Пока девчата препирались, на задней платформе запели. Песню дружно подхватили, заглушая и стук колёс, и шум ветра.

Володя мог говорить, не опасаясь вмешательства соседей. Правда, едва он заговорил с Женей, как Зиночка перестала петь, но тут уж ничего нельзя было поделать. К тому же Зиночка так или иначе узнает от Жени обо всём, бесполезно от неё что-либо скрывать.

— Не знаешь ли ты, Женя, где Теребов? — спросил Володя.

— Сзади едет. А что? — Женя с любопытством взглянула в лицо Воронкову, но увидела лишь снежное пятно на его шапке.

— Поругался я с ним сейчас. Глупо так вышло… Хотел о деле поговорить, а получилось неладно. Надо бы помочь ему в колею войти, не то опять на собрании придётся обсуждать. Знаешь ты, сколько он выработал сегодня?

— Он сказал — сто три процента…

— Ну, вот видишь! — в отчаянии воскликнул Володя. — Соврал, ведь, едва до девяноста дотянул, я у помощника мастера узнавал.

— Для чего ему это нужно? — пожала Женя плечами. — Ведь всё равно завтра его показатели будут на доске.

— Со зла он, вот что. Я и говорю, что выяснить бы надо, в чём тут дело.

— И вовсе не надо ничего выяснять, — сказала Зиночка. — Он сам объявил мне, что собирается уезжать из Снежного. Вот и работает кое-как.

— Уезжает? Куда?

— Не знаю. Он мне столько наговорил… — Зиночка, понизив голос, добавила с досадой: — Ты-то чего ради с ним связался? Нашёл с кем разговаривать о личных делах!..

— Ты подожди, — перебил её Володя. — Женя, ты слышишь? Теребов уезжать собрался, ты об этом знаешь?

— Откуда я могла знать?

— Но ты же понимаешь, Женя, что отпустить его нельзя. Как же так? На всю нашу организацию пятно ляжет. Что же нам тогда скажет Пелевин?

— Я ему посоветовала к Сергею Павловичу сходить, а он сказал, что пойдёт прямо к Разгулову, — пояснила Зиночка.

— К Сергею Павловичу, само собой, он не посмеет пойти, — кивнул Володя. — А Разгулов, пожалуй, удерживать его не станет, даром что Теребов специалист, не любит Григорий Александрович шатких людей. Ох, и путаник этот Юрка! Но ведь он же наш товарищ, нельзя от него попросту отмахнуться. Как по-твоему, Женя?

— По-моему, всего удобнее тебе с ним поговорить, — сказала, помолчав, Женя. — Учились вместе, живёте в одной комнате. Надо, чтобы об этом пока никто не знал. Узнают — тогда Юрка со стыда поневоле уедет. Помирись с ним, делить вам нечего, а я… — Женя помедлила и тихо сказала Володе на ухо: — я с Зиной ещё поговорю. Она его живо пристыдит.

— Ладно, — помедлив, сказал Володя. — Наш ведь парень… Попробую.

В посёлке он нарочно отстал от Куканова и Шурика, рассчитывая пойти домой с Теребовым. Но тот куда-то исчез. Не было его и в столовой, куда заглянул Володя. «Наверно, побежал переодеваться, а потом направится в клуб», — гадал Володя, шагая в общежитие.

Открыв дверь, он сразу спросил Куканова:

— Теребов куда пошёл, не знаешь?

— А он и вовсе не приходил, — ответил Шурик. — Видишь, его вешалка пустует. Для чего он тебе понадобился?

Володя постоял среди комнаты, раздумывая — говорить ребятам о Теребове или нет, и вдруг выпалил:

— Слышали, Юрка уезжать из Снежного собрался? Каково!

Куканов недоверчиво скосил на Володю глаза, а Шурик спокойно заявил:

— Ну и пускай, подумаешь! Такому работнику нигде рады не будут.

— Погоди, не спеши, — нахмурился Куканов. — Как это так — пускай уезжает? У нас таких, как Теребов, ещё немало найдётся, по-твоему — их тоже отпустить можно?..

— Пускай, дескать, другие возятся с ними, воспитывают, да? — перебил Володя возбуждённо. — Не годится так. Теребов, может быть, давно ищет поддержки, наверно, ему самому противно наособицу быть, а мы ему на дверь укажем?

Шурик поморгал ресницами, переводя взгляд с Володи на Куканова, и робко сказал:

— Ежели так, то что же мы раньше глядели? Юрка, наверно, уже давно думал про отъезд.

— То-то и есть, — с упрёком сказал Володя. — Вот что, ребята, вы пока не говорите никому о Юрке, а я попытаюсь выяснить, почему он решил уехать. Я знаю, куда он пошёл.

Уже на улице Володя заметил, что забыл снять рабочую одежду, но возвращаться ему не хотелось. «У Сидоренко он, больше негде быть. В клуб Юрка в телогрейке не пойдёт, а других друзей у него нет. Тоже, дружка нашёл! Только и мастер, что наряжаться да танцевать. Хотя нет, — тут же поправился Володя, осознав, что судит о человеке пристрастно. — Работник Сидоренко аккуратный, дело своё любит. Но привычки у него какие-то… однобокие, что ли. Вроде как чужую роль играет. И Теребов тоже… Только вряд ли они откровенны друг с другом. Пожалуй, ничего общего, кроме танцев, у них и нет. А впрочем, кто их знает. Боюсь, не будет толку, как бы снова не вышло ругани…».

Володя чувствовал, что пока Теребов будет зубоскалить, злиться и скрытничать, неприязни к нему не преодолеть. Подружиться можно только с человеком, которого хорошо знаешь, которому веришь. А Володя пока что не имел оснований Теребову верить, как не имел их и Теребов по отношению к Володе. Ну, что ж, пусть Юрка сойдётся с кем-либо другим — друзей ведь выбирают часто не столько умом, сколько сердцем. Главное, чтобы он почувствовал, что друзьями его могут быть все — Воронков, Куканов, Женя, Шурик, Дернов. И ещё — чтобы Теребов сам начал жить со всеми с открытой душой, не тая ни печали, ни радости. Вот тогда можно будет выручить его из любой беды, помочь сделаться настоящим человеком.

Но как, чем вызвать Юрку на откровенность? Как обнаружить в нём то хорошее, что обязательно должно быть? Вот почувствовала Зиночка неподдельную искренность в Юркином признании, но не приняла его, — и снова эта искренность скрылась куда-то глубоко, заволоклась едкой накипью. Этой-то накипи и боялся Володя: он и сам не был уверен, что сумеет сдержаться, побороть естественное желание ответить на зубоскальство резко.

Впрочем, довольно того, что он в первый раз не сдержался. Теперь он возьмёт себя в руки. Ему тем легче это сделать, что всё его воспитание, начиная с первого класса и кончая школой ФЗО и Снежным, было проникнуто духом уважения и веры в человека и в то же время — духом принципиальной непримиримости ко всему нечестному, грубому, показному. Он вышел из школы полный сил и волнующего нетерпения поскорее взяться за дело, которое его научили уважать и любить. Володя видел, что то же самое переживали все выпускники, поэтому-то и удивляли его такие люди, как Теребов, которых он называл про себя «равнодушными». Работает такой человек ни шатко, ни валко — лишь бы день прошёл, не видит ни бурлящей вокруг него жизни, ни будущего, ни к чему не стремится, а если и мечтает о чём, так только о спокойствии, если волнуется — так разве что из мелочной зависти к другим. Но Володя знал также, что не все «равнодушные» остаются до конца такими: жизнь захватывает и их, будит в них то хорошее, что до поры, до времени тлело, как угольки под пеплом. И стоило лишь поддержать проблеск этого живого, как оно вспыхивало и разгоралось неугасимым огоньком. На этот-то огонёк и надеялся Володя, идя к Теребову и мысленно готовясь бороться за него до конца.

Сидоренко жил в небольшом отдельном домике, сразу же за станцией. Жил он с матерью, которая, как говорили, работала на Крутогорском льнокомбинате ещё при первом хозяине, купце Лупове. Старуха выглядела ещё бодрой и надеялась дождаться от сына внучат. Домик принадлежал старшей сестре Сидоренко, которая работала на комбинате ткачихой, но приезжала в Снежный каждое воскресенье. Говорили также, что Костя Сидоренко ревновал мать к сестре и противился её переезду в Крутую Горку.

Наружная дверь не была заперта. В сенях Володя запнулся о ведро и, не постучав, вошёл в кухню.

Как только хлопнула дверь, голоса в горнице смолкли. Сидоренко сейчас же вышел:

— А, Воронков, каким тебя ветром занесло? Небось, по делу? Ты ведь ко мне только по делу и заходишь.

— Здравствуй, Костя. Шёл мимо и решил заглянуть. Давно не виделись. Как живёшь, что нового?

— Нового много. Начальник дороги обещает меня на курсы машинистов послать. Да ты проходи, у меня там Юрий сидит, больше никого нет.

По голосу Володя понял, что Сидоренко смущён, приход Володи, очевидно, ставил хозяина в неловкое положение, — Теребов наверняка рассказал ему о ссоре своей с Воронковым. Володя почему-то решил, что Костя его поддержит, и, сбросив с плеч ватник, прошёл в горницу.

Теребов сидел за столом в одной рубашке, раскрасневшийся, но мрачный. Намеренно не замечая Володи, он поднял недопитый стакан с водкой.

— Давай допьём, Костя, а то ещё кто-нибудь явится — и выпить не придётся.

Сидоренко взглянул на Воронкова.

— Володя, выпей за меня, а? Ей-богу! Мне на дежурство скоро идти, а он пристаёт… Бери, бери, у меня её только два стаканчика и было. Не опьянеешь, не бойся.

Теребов презрительно посмотрел на Сидоренко и поставил стакан на стол.

— Я не боюсь, — весело сказал Володя. — Юрка, я тебе аппетит не испорчу? Нет? Тогда давай чокнемся. Что ты на меня зверем смотришь?

— Вы, ребята, потише, а то мать у меня… — Сидоренко, кивнув на дверь, досадливо произнёс: — Ты, Юрка, можешь спокойно рассуждать, или нет? Я скажу Володе, что ты мне тут доказывал, мне надоело уговаривать тебя.

— Пьян я разве, что ты меня уговаривать вздумал? — зло усмехнулся Теребов. — Выходит, с тобой и поговорить ни о чём нельзя, всем будет известно, да?

Он резко отодвинул стакан от себя подальше и полез в карман за папиросой. То же сделал и Володя.

— Ты, собственно, зачем сюда пришёл, а? — не выдержав, в упор спросил Теребов. — Разговор продолжить? А я разговаривать не хочу, понял?

— Нет, не понял, — серьёзно ответил Володя. — Если бы ты только со мной не разговаривал, тогда было бы понятно, а то ведь и с остальными ребятами ты разговаривать разучился. Что же, так и думаешь прожить один, молчком?

— Проживу, не беспокойся.

— А помнишь, как дружно мы в школе жили?

— Там ребята были другие, не чета здешним. Зазнаек не было.

— Это не мы, а ты другим стал. Знаешь, с каким настроением ты сюда ехал? Сказать?

— Валяй, — проговорил Теребов.

— В школе тебе учёба легче давалась, чем другим, мастер тебя в пример ставил. Ты и здесь сразу хотел звёзды с неба хватать. Только здесь всё сложнее оказалось, верно? Те, кто понастойчивее да потвёрже, обогнали тебя. А ты, вместо того, чтобы по-настоящему за дело взяться, вообразил, что тебя «затирают», стал на всех обижаться да завидовать. Как это называется, по-твоему?

— Мне наплевать на твои догадки. Я ведь тоже могу рассказать кое-что про тебя, только никому это не любопытно.

— Брось, Юрка, — махнул рукой Сидоренко. — С тобой серьёзно говорят, а ты…

— Подожди, он и про тебя что-нибудь сочинит, — усмехнулся Теребов.

— Это трусостью называется, понял? Ты потому и от ребят откололся, что испугался трудностей, а те не испугались. И вот ты думаешь теперь: они сами по себе, а я сам по себе. Лишь бы, мол, ко мне не приставали, а я им ещё докажу.

— Ничего я доказывать вам не хочу, ну вас к чорту, — вяло проговорил Теребов, отводя глаза.

— Это ты на свой отъезд намекаешь? Этого я не ожидал! — возмущённо сказал Володя. — Государство его выучило, сделало специалистом, путёвку в жизнь ему вручило, а он — на тебе! Ты чего же хочешь? Лёгкой жизни, что ли? А по-моему, где труднее, там и любее. Я свой Снежный ни на что не променяю, потому что я сам его строю и дострою, какие бы трудности ни встретились. А как же иначе? Тебя вот на валку перевели, это же чертовски интересная работа, ты всё равно как правофланговый в потоке, с нас, вальщиков, всё начинается, а ты этого не сознаёшь. Ну, а раз так, то и работа кажется скучной, тут уж не до звёзд, хотя ты о них и мечтаешь. Так или не так?

Теребов молчал, окутав лицо папиросным дымом.

— Насчёт отъезда я ему то же говорил, — вставил Сидоренко. — Это самое последнее дело — убегать…

— Никто убегать не собирается! — вспыхнул Теребов?

— А как же это назвать? — простодушно спросил Костя, глядя на Володю.

— Как! Много ты понимаешь. Чего не в своё дело суёшься?..

— Ну, ты здесь не шуми, — холодно остановил Теребова Сидоренко. — Ты сам ко мне за советом пришёл. Разве я поддакивать тебе должен? У меня своё, мнение есть.

— Зря я к тебе пришёл, — давя пальцами окурок, сказал Теребов. — Было ли у тебя когда своё мнение?

— У меня оно было и есть, а вот тебя, действительно, не поймёшь: то собирался что-то всем доказать, то уезжать вздумал.

Володя, с любопытством наблюдавший за стычкой двух приятелей, был благодарен Сидоренко за поддержку. Он заметил, что вмешательство Кости особенно угнетающе подействовало на Теребова. Очевидно, они поспорили ещё перед этим, и приход Воронкова только приободрил Костю. Конечно, они сошлись на каких-то общих второстепенных интересах и, по сути, плохо знали друг друга, иначе Теребов вряд ли бы посвятил Костю в свои планы. Теребов, конечно, мог при случае насплетничать на людей, — всё это Сидоренко, человек, вообще, не без слабостей, воспринял более или менее сочувственно. Но одобрить отъезд из Снежного, с которым он сросся, где у него была любимая работа и ясные виды на будущее, Костя не мог и не хотел. И когда Володя это понял, он почти уверился в том, что Теребов не уедет. Только с ним говорить надо было теперь как-то иначе.

Незаметно подмигнув хозяину, Володя решительно сказал:

— Идём-ка, Юрка, домой. Да и Косте уже на работу пора.

Теребов удивлённо посмотрел сперва на Сидоренко, потом на Володю и медленно поднялся. Володя, накинув на плечи ватник, спокойно ждал.

Очутившись на улице, Теребов раздражённо спросил:

— Слушай, чего тебе нужно от меня, а? Всё равно нам не быть друзьями.

— Почему?

— Разные мы люди… — Теребов криво усмехнулся. — Ты же передовой человек и так далее, а я, сам знаешь, несознательный…

— Вот что, Юрка: ты не дури, — с лёгкой досадой сказал Володя и увлёк Теребова с дороги на тропинку, избегая встречных. — Не в том дело, кто я, главное, что бы мы все жили и работали дружно. И ты себя в душе несознательным не считаешь, я ведь знаю. По-твоему, тебе просто не везёт, вот и всё. А по-нашему, по-комсомольски, ты здорово запутался, и надо тебе выбраться из тупика. Пойдём, поговорим с ребятами по душам — и убедишься, что о многих вещах ты судил неправильно.

Теребов внимательно посмотрел на Володю, как бы взвешивая его слова.

— Ладно, — заговорил он, — о Куканове я не спорю, он лично против меня ничего не имеет, но ты-то чего ради беспокоишься? Думаешь, я тебе поверю? Ты мне за Зиночку солил и будешь солить, и все твои слова ни к чему. Да и не сам ты разговор этот затеял, небось, Пелевин научил. Зиночка ему сказала про мой отъезд, вот он и дал тебе поручение…

— Да зачем мне тебя обманывать? И Зиночка тут совершенно ни при чём… Пелевину она ничего не говорила. А если бы сказала, и Сергей Павлович вызвал бы тебя, — ты и ему не поверил бы?

— Про Сергея Павловича я ничего не говорю, — глухо отозвался Теребов. — Куканов с Шуриком дома?

— Наверное, дома.

— Слушай, нельзя ли сегодня разговора обо мне не заводить?

— Это зависит от тебя. Ребята будут рады, если в комнате опять станут жить четверо настоящих друзей. Тогда и разговоры иные пойдут.

Володя помолчал и, не дождавшись ответа, добавил:

— Знаешь, я вчера посмотрел, как ты работаешь. Сноровки ещё мало, рабочее место готовишь плохо. Но это дело наживное. Хочешь, я завтра с тобой полсмены поработаю? С мастером я договорюсь, она разрешит. Имей в виду, из комсомольцев только ты один отстаёшь, на что это годится? Согласен или нет?

— Ты это серьёзно говоришь? — приостанавливаясь, спросил Теребов.

— Конечно. У нас же теперь все учатся друг у друга, знаешь сам.

— Ладно, — кивнул Теребов и впервые скупо улыбнулся. — Только имей в виду: за Зиночку я на тебя крепко обижен… Она, понятно, теперь смеяться надо мной будет, но я её не виню, пускай…

— Нет, Юрка, смеяться она не будет, — негромко сказал Володя. — Над хорошим чувством не смеются.