До поздней ночи мимо окон бегут составы по рельсам узкоколейки, проложенным на невысокой насыпи, над замерзшими болотами. Сразу же за станцией, где кончается полоса электрического света, — глухая ночная темь. Но ещё долго виднеются красные отблески в том направлении, куда умчался паровоз, и не поймёшь — то ли это прожектор насторожённо ищет дорогу во тьме, то ли искры, вырываясь из трубы, золотым дождём сыплются на крутые плечи заснувших елей.

Вечерами Надя подолгу простаивала у окна, провожая очередной эшелон задумчивым взглядом. Стояла и перебирала в памяти дела ещё одного минувшего дня, наполненного радостями и огорчениями. Удивительно, как много дел всегда оставалось на завтра! А ведь, кажется, Надя добросовестно старалась использовать каждую минуту рабочего времени: справившись с какой-либо трудностью, она тотчас же принималась за другую — и так до конца смены. Даже Панкратов, и тот, выходя вчера от Разгулова, не удержался, изумлённо поцокав языком, сказал: «Ну и деньки начались! Успевай только поворачиваться…». А предложи тому же Панкратову работу поспокойнее — он сочтёт это за великую обиду. Да, прав Пелевин: любовь к своему делу, пусть самому трудному и беспокойному, всегда была в крови у настоящих мастеров.

Вся жизнь семьи Устиновых была связана с лесом. Ещё тринадцатилетней девочкой Надя вместе с отцом и старшим братом уходила в студёные зимы в лес. Они там и жили, основав с другими лесорубами небольшой посёлок на берегу таёжной речки. Отец валил деревья, брат обрубал сучья и кряжевал, она сжигала хвою, готовила на костре немудрёный обед. Серая, с белой звездой на лбу, лошадь, проваливаясь по брюхо в снег, тащила к речке тяжёлые брёвна.

А теперь труд лесоруба — труд высокой квалификации. Будь жив сейчас отец, как гордился бы он дочерью, избравшей из многих других профессий именно ту, которой сам он посвятил всю свою жизнь. Обидно только, что Разгулов и доныне считает должность мастера неподходящей для женщины. Правда, теперь он не высказывает своего мнения открыто, но видно было, что начальник лесопункта не верил в успех Нади и только, скрепя сердце, примирился с этим.

После совещания она ещё настойчивее взялась за налаживание ритмичной работы поточной линии, тем более, что ей никто не мешал в эти дни хозяйствовать самостоятельно. Разгулов на делянке не появлялся, а Пелевин целыми сутками пропадал у Панкратова. Сергей Павлович и на квартиру к ней перестал заходить, отговариваясь занятостью. Сперва Надя не знала, что и думать, потом решила, что Пелевину, вероятно, просто скучно с ней, поэтому он и избегает встреч.

Прежде всего, Надя задумала коренным образом перестроить верхний склад. Предстояло сделать вторую площадку по совершенно новой схеме, проложить сортировочную колею, расчистить волок и разъезды, приспособить место для обрубки и сжигания сучьев. Для этого требовались подсобные рабочие. Явившись как-то с очередным рапортом к Разгулову, Надя решилась обратиться к нему за помощью. К Пелевину она не хотела обращаться, боясь, что он поймёт её просьбу в совершенно другом смысле.

Григорий Александрович относился теперь к Устиновой с подчёркнутой сдержанностью. Приказ о выговоре ей он всё-таки написал, но так и оставил лежать в столе. О нём знал лишь один Пелевин. К тому же Устинова день ото дня увеличивала выработку, и Разгулов вспоминая свою стычку с ней, постепенно проникался уважением к молодому мастеру.

Он только что вернулся из мастерской, где осматривал отремонтированные лебёдки. Обращение Устиновой удивило Разгулова:

— Подсобников, вы сказали? Да у меня их нет. Какие были, те работают у Панкратова.

— Как же так? — не сдержавшись, резко проговорила она. — Мне нужно срочно строить вторую площадку, иначе мы будем без конца топтаться на одном месте.

Григорий Александрович положил на стол испачканные ржавчиной руки, устало, с неожиданной теплотой в голосе произнёс:

— Да, топтаться вам на одном месте нельзя… Знаете что? Я дам вам совет: обратитесь к комсомольцам. Как вы не догадались об этом сами?

— Я догадалась, — краснея, сказала Устинова. — Но не могу же я снимать людей с основных работ.

— А вы поговорите с Фалевским, с ребятами, наверняка что-нибудь придумаете. Действуйте.

Устинова быстро вышла, крепко сжав губы. А назавтра, за час до конца смены, к Наде подошла Женя Милютина:

— Надежда Николаевна, что же со второй площадкой будет? Это правда, что нам подсобников не дадут? Почему же Панкратову дали?

— Видишь ли, Панкратов переходит на двусменную работу, ему подсобники нужнее, чем нам… — Надя не знала, говорить ли ей о совете Разгулова, но Женя перебила нетерпеливо:

— Панкратов переходит, а мы будем ждать?

В её голосе послышался нескрываемый упрёк, и Устинова, неожиданно для себя, твёрдо ответила:

— Нет, зачем же? Начнём своими силами строить площадку. Пожалуйста, передай ребятам, чтобы собрались после работы здесь. А я предупрежу остальных.

Надо было видеть просиявшее лицо Жени! Кажется, она Устинову только потому не расцеловала, что торопилась всех оповестить о предстоящем субботнике.

— Федя! — задорно крикнула она сидевшему в кабине Куканову. — Скажи там ребятам, что остаёмся сегодня в лесу на весь вечер… Ну да, я говорила с мастером, она не возражает.

«Похоже, что они уже обсудили этот вопрос, — подумала Надя. — А я-то не знала, что делать!».

Площадку сооружали все. Надя работала наравне со всеми, и никогда ещё физический труд не казался ей таким приятным, как в этот раз. За вечер она узнала своих рабочих, особенно молодёжь, больше и ближе, чем за все предыдущие дни, и это радовало её сильнее всего.

Не меньшим событием оказался первый выезд Дернова на отремонтированном тракторе. В это утро на потоке не было равнодушных. Ещё бы! Все четыре машины были на ходу! Люди столпились на эстакаде, и как только на магистральном волоке показался трактор Куканова, многие бросились в гараж — узнать, почему задерживаются Четвериков, Кочергин и Дернов. Зиночка Ветрова бурей ворвалась в гараж.

— Вы что же, уснули здесь? Федя уже на пасеке, а они…

— Но, но, замолчи, чего орешь? — перебил её Кочергин, садясь за руль. — Брысь с дороги, пока гусеницей не зацепил.

Загудел мотор, и Зиночка, вместо того, чтобы обидеться, почти ласково отозвалась:

— Давай, давай, Ваня, жми на все педали!

Она перепрыгнула через груду железных деталей и очутилась в другом отделении гаража, возле Дернова. Тот, предупреждая её вопрос, поспешно закрыл капот.

— Ты что прибежала? Своего дела нет? Без тебя тут не обойдутся?

— А вот я погляжу, обойдёшься или нет, — невозмутимо сказала Зиночка. — Может, помочь придётся. Трактор-то пока стоит.

Дернов сбил на затылок шапку и лихо вскочил в кабину.

Зиночка распахнула двери и, словно регулировщица, показала Дернову путь. И когда Дернов, самодовольно поглядывая сверху на Зиночку, проехал мимо, она вприпрыжку помчалась за ним.

Устинова попросила Куканова проследить, как Четвериков и Дернов будут формировать воз. Куканов молча кивнул и пошёл навстречу запоздавшим товарищам. Надя невольно позавидовала его спокойствию: как всегда, серьёзен, скуп на слова и жесты, только глаза улыбаются попрежнему.

Дернов осторожно сворачивает на пасеку. Куканов, пятясь, сигналит ему руками. Устинова идёт следом, мысленно отмечая каждый неловкий рывок трактора. Всё-таки у Дернова ещё не совсем твёрдая рука: пасечный волок расчищен на совесть, а машина то и дело сбивается с колеи. Куканов, тот проехал бы, как по ниточке.

Наконец, трактор останавливается. Помощник Дернова подходит к сваленным деревьям с тяжёлой связкой чокеров. Куканов разматывает за ним лебёдочный трос. Дернов опускает опорный щит и, недовольный присутствием мастера, с преувеличенной заботливостью осматривает мотор. Устинова помогает чокеровщику зацеплять хлысты, верхушки которых предварительно очищены от мелких сучьев.

— Осторожно, Виктор, — предупреждающе поднимает Куканов руку, когда конец лебёдочного троса проделся в проушины чокеров, охватив петлей разбросанные хлысты.

Два-три оборота барабана — и деревья начинают шевелиться, хвоя на них вздрагивает, нижние сучья доотказа сгибаются, поддерживая ствол на весу. Ещё несколько оборотов — и стволы, подчиняясь силе машины, собираются плотнее, образуя пачку. На мгновение Дернов выключает лебёдку, как бы давая ей отдохнуть перед последним усилием.

Когда вершины легли на коник трактора, Дернов поставил лебёдку на тормоз и вытер со лба пот, хотя на дворе не меньше двадцати градусов мороза. Ну и воз! Неочищенные хлысты, словно огромные рыбины с непомерно длинными плавниками, нелепо растопырили сучья во все стороны. Они так переплелись между собой, что не сразу определишь, сколько тут кубометров, — может всего три, а может и восемь. Как их протащить по узкому волоку?

Куканов подходит к Дернову, негромко говорит:

— Трогай не спеша, без рывков. В случае, если воз зацепится, на рожон не лезь. Сними лебёдку с тормоза, отведи трактор метров на десять-пятнадцать и подтягивай деревья тросом. Гляди за возом внимательнее…

Устинова сочла излишним давать дополнительные советы. Застучал мотор, трактор плавно двинулся вперёд.

— Теперь к Четверикову? — спросил Куканов, весело взглянув на мастера.

— Да, посмотрим, как у него дело идёт, — кивнула Устинова.

Помолчали. Устиновой хотелось продолжить разговор.

— Погрузочную лебёдку скоро нам дадите? Панкратову давно поставили, а у нас всё нет.

— Скоро поставим, — улыбнулся Куканов. — Мы ведь их почти что из ничего собираем.

— Кто — мы?

— Ну, Пелевин, я, ребята, знающие слесарное дело.

— Право, Куканов, ты всюду успеваешь, — с ноткой зависти сказала Надя. — И ты, наверно, рассказал Пелевину, чем мы тут занимаемся?

— Ну, ясно. Он такой — не хочешь, да всё расскажешь, как есть.

…Сергей Павлович явился на делянку после обеда. Он нашёл Устинову возле Доски показателей, на которой Женя Милютина старательно выписывала мелом дневные обязательства рабочих и их вчерашнюю выработку. Против фамилии Куканова она жирно вывела цифру «60» и поставила восклицательный знак. Многим бросилась в глаза разница между цифрами в первой и во второй графах. Вместе с тем, — и это обрадовало Пелевина куда больше, чем успех Куканова, — на потоке почти не осталось людей, которые не справлялись бы со сменными нормами. Уже и Кочергин давно перекрыл свои прежние показатели и настойчиво приближался к кукановской цифре. У обрубщиц также дела пошли лучше. Столбики цифр наглядно свидетельствовали о нараставшем трудовом подъёме во всех бригадах мастерского участка.

— Неплохо придумано, — весело произнёс Пелевин прочитав Доску показателей снизу доверху. — Это вы каждый день так пишете?

Устинова, услыхав его голос, вспыхнула, а Женя, обернувшись, радостно воскликнула:

— Ой, Сергей Павлович! Здравствуйте. Это вы про Доску спрашиваете? Конечно, каждый день, а иначе какой же толк?

— Верно, Женя. Здравствуйте, Надежда Николаевна. Постойте, да вы, кажется, чем-то расстроены? Уж не тем ли, что цифры на вашей Доске не сходятся, а?

— Это которые? — живо спросила Женя. — Эти, что ли? — Она ткнула покрасневшим на холоде пальцем сначала в графу «обязательство», затем в графу «выполнение».

— Ну да, эти, — кивнул Пелевин.

Женя бойко ответила:

— Есть из-за чего расстраиваться! Для того и пишем, чтобы каждый видел, сколько ему осталось дотянуть. Правда, Надежда Николаевна?

— Вы смотрели, как у нас перестроен верхний склад? — спросила Устинова. — Пришлось всё делать вопреки старым схемам.

— Правильно. Только подъезды следовало бы лучше выпрямить, а то у вас поворотов много. Будете переезжать на новую делянку, учтите это. А так… что ж, всё сделано расчётливо, по-хозяйски. Хвою успеваете убирать? Наверно к концу дня хламу на складе накапливается порядочно?

— Нет, не очень. Жечь не хитро…

— Эх, химиков бы сюда! Сколько бы добра они добыли из этого «хлама»! Говорят, уже есть установки, вырабатывающие из хвои метиловый спирт и силовой газ. Вот бы нам такую установку, а?

— Не всё сразу, Сергей Павлович. Скажите, когда вы думаете переводить нас на двусменную работу? Или это касается одного Панкратова?

— А не разрешите — мы сами перейдём, так и знайте, — вдруг заявила Женя, из деликатности отошедшая чуть в сторону, но слышавшая весь разговор.

Пелевин оглянулся на Женю и тотчас перевёл взгляд на Устинову. Наде показалось, что он неприятно удивлён вмешательством подчинённых в свои планы. Она только теперь разглядела, что Сергей Павлович за эти дни как будто постарел, хотя и не могла бы определить, что именно в его лице изменилось.

— Я как раз об этом и пришёл поговорить с вами, — спокойно сказал он. — Подготовка в основном завершена, расчёты мы с Панкратовым проверили, с завтрашнего дня примемся за ваш участок. — Пелевин усмехнулся: — А вы, что же, подумали, наверно, что о вашем участке забыли?

— Вовсе об этом не думала, хотя и вижу, что мне не доверяют, — сухо ответила она.

— Не доверяют? Откуда вы взяли? — удивился Пелевин. — Вот Зотову, признаться, я не доверял, поэтому и торчал у него с утра до вечера. Это было ошибкой… Немыслимо перевести сразу все четыре участка на двусменную работу. Я знаю, Куканов уже и прожектор приспособил, но ведь не один же он собирается работать ночью? Да и не только в освещении загвоздка… Сюда, возможно, будут приезжать люди из других леспромхозов, и надо всё сделать так, чтобы им было что у нас перенять. Пока мы с Панкратовым рассчитывали и переделывали, участок буквально лихорадило. У вас всё пойдёт гораздо легче. Тем более, что вы тут не теряли времени зря… Именно на это я и рассчитывал, между прочим.

Надя не ответила. Ей было стыдно, что она думала о техноруке нивесть что. Пелевин достал папиросу, размял её пальцами. Не найдя спичек в кармане, наклонился над потухшим костром, отыскивая в золе уголёк. Не оборачиваясь, спросил:

— А в клуб теперь вы ходите, Надежда Николаевна?

— Честное слово, некогда, — словно извиняясь, проговорила она; ей сразу стало легко и просто разговаривать с ним. — То здесь вечерами работали, то совещание какое-нибудь, а в прошлое воскресенье учётом с помощником занимались.

— Плохо. Этак вам и книжку некогда будет почитать. Погодите, я как-нибудь затащу вас в клуб, увидите, как там весело. Молодёжь новогодний концерт готовит, вы тоже должны принять в нём участие.

— Выступать? Нет, нет! Я никогда не выступала да и ничего не умею.

— Четыре года проучиться в техникуме — и не уметь? Не поверю. Посмотрели бы, что у нас бывшие воспитанники школ ФЗО выделывают! А они ведь меньше вашего учились… Сегодня как раз репетиция, приходите. Понравится.

— Сегодня никак не могу, надо у Панкратова побывать. Куканова с собой возьму, ещё кое-кого…

— Возьмите Фалевского, он многое может панкратовскому механику подсказать.

— Он и так не отстанет, — рассмеялась Устинова. — Такой дотошный старик — беда. До всего ему дело. Как встретишься с ним, он и давай свои соображения выкладывать. Самоучкой себя называет, а поди-ка, тронь его — подо всё теорию подведёт.

— Да, Фалевский хороший, беспокойный человек. Жаль, что у вас на участке маловато коммунистов, — он мог бы руководить куда более многочисленной партийной группой. Ну, ничего, скоро нашего полку прибудет. Начнём готовить в партию наших лучших новаторов — Куканова, Воронкова, Женю… Вот эти цифры, — Сергей Павлович кивнул на Доску показателей, — послужат для них неплохой рекомендацией.

Он бросил недокуренную папиросу, натянул на озябшую руку перчатку:

— Ну, что ж, пойдёмте, посмотрим, как у вас дело идёт…