Очутившись на улице, Сергей Павлович в раздумье потёр ладонью горячий лоб. «Ну и дела! Придётся, видно, ещё раз потолковать с Разгуловым на эту тему, а то как бы он в другую сторону палку не перегнул. Начнёт «внедрять» приказами новую технологию и будет считать себя самым, что ни на есть, передовым начальником… И ведь как поспешно всё рассудил, просто удивительно! Так поглядишь — хороший хозяин, за лесопункт готов голову сложить, о людях умеет позаботиться, а вот поди ж ты!.. Накричал, унизил человека из-за пустяков и ещё, наверно, думает, что правильно сделал. Хочет, чтобы пятнышка не было на его репутации, и в то же время портит её вот этакими выходками. Чорт знает что! С Устиновой теперь надо всё сызнова начинать. Ну, какое у неё настроение может быть после этой истории? Был бы человек опытный, испытавший и неудачи, и радости, а то ведь всего вторую неделю на участке и вдруг — с работы снимают… Тут поневоле духом упадёшь».
Если до разговора с Разгуловым Пелевин так и не решил окончательно, следует ли ему идти к Устиновой немедленно или подождать до завтра, то сейчас никаких сомнений на этот счёт у него не осталось. Он должен пойти, что бы там ни думал Разгулов о каких-то личных отношениях между техноруком и девушкой-мастером. Одновременно Сергей Павлович ощутил некоторую неловкость при мысли, что ему придётся говорить с Устиновой наедине, в её комнате, не зная хорошенько, как она отнесётся к его приходу. Он считал, что вообще знает её очень мало, чтобы действовать безошибочно и действительно помочь девушке в тяжёлую минуту. Впрочем, Устинова не из тех, кто безнадёжно опускает руки при первой же трудности. Сергей Павлович верил в её мужество, хотя и не имел на это достаточных оснований. Но Пелевин хотел верить и не позволял себе сомневаться…
Он подошёл к одному из домиков на той же улице, где жил сам. Улица ещё не имела особого названия, но все называли её Первой линией очевидно, потому, что по ней проходила узкоколейка. Разгулов шутил поэтому поводу: «Раз есть Первая линия, значит, скоро будет и Вторая, и Третья. Придётся прокладывать…». Домик, в котором поселилась Устинова, стоял почти на самом краю, там, где узкоколейка круто сворачивала в лес. Света в окнах не было. Пелевин озадаченно пожал плечами, оглянулся но сторонам и, решив, что Устинова непременно должна быть у себя, поднялся на крыльцо и постучал.
Ему открыли не сразу. Лишь после того, как он постучал в третий раз, за дверью послышались шаги. Кто там?
— Не бойтесь, свои. Вы не спали?
— Сергей Павлович? — удивилась Устинова, открыв дверь. — А я подумала…
Войдя в комнату, Пелевин внимательно посмотрел на девушку. Она была в пальто, в руке держала платок.
— Что вы подумали? — спросил Сергей Павлович.
— Думала, за мной на конторы пришли, — опуская глаза, ответила Надя. — Вот, даже не раздевалась, всё ждала вызова…
— Напрасно. В конторе уже никого нет, я только что оттуда.
Она быстро взглянула на него и вдруг бросилась прибирать разбросанные по стульям вещи: жакет, книги, смятые платья, очевидно, недавно вынутые из чемодана.
— Садитесь, я сейчас печку затоплю, вы раздевайтесь, — сказала Надя.
— Да нет, неудобно: хозяйка в пальто, а я буду сидеть по-домашнему, — улыбнулся Пелевин, однако присел, расстегнув полушубок.
Ей стало стыдно перед ним за свои пустые, необжитые комнаты, за голые стены, за нетопленую печку, за скудную мебель, предоставленную ей завхозом. Правда, она переехала сюда только позавчера, но при желании можно бы но бы выбрать время и устроиться как следует. Ей хотелось всё сделать так, как было в студенческой комнате, в которой она жила с подругами целых четыре года. Надя привезла с собой всё необходимое на первый случай — занавески, салфетку на стол и, конечно, сумела бы в один вечер превратить это просторное жильё в уютную квартиру если бы… если бы знала, что останется здесь надолго. Теперь же она беспорядочно бросала свои вещи в чемодан и жалела лишь о том, что у Пелевина после этого посещения сложится о ней бог знает какое мнение…
Сергей Павлович смотрел, как она решительно передвигает мебель, как запирает набитый доверху чемодан, и неожиданно подумал: «А ведь Устинова-то с характером! Ведь она, пожалуй, не пошла бы в помощники, если бы Разгулов издал свой приказ. Она бы просто уехала, и всё. И правильно бы сделала, честное слово. Здоровое самолюбие должно быть у каждого человека, а у того, кто дело своё знает и любит, — тем более. Я бы на её месте точно так же поступил».
Надя сняла пальто и принялась растапливать плиту Пелевин не спеша закурил, заглянул во вторую комнату и сказал:
— Право, у вас неплохая будет квартира. Насчёт мебели я поговорю завтра с завхозом, дадим ещё кое-что. Представьте, у нас трудно достать обои, их берут нарасхват. Советую не упустить, когда привезут следующую партию. Только выбирайте непременно двух сортов: для передней — потемнее, для жилой комнаты — что-нибудь этакое… с цветами. Увидите, как хорошо получится. Я скажу матери, она поможет оклеить. Она скучает без дела… А этажерку вот сюда лучше поставить.
Она удивлённо посмотрела на него. С недоумением и беспокойством спросила:
— Сергей Павлович, вы разве не знаете, что Разгулов меня с работы снимать хочет?
— Ну как же, знаю, — не меняя тона, ответил Пелевин. — Сейчас беседовал с ним. Только снимать он никого не собирается, откуда вы взяли?
— Но ведь он же прямо заявил, что…
— Вполне возможно. Сгоряча он и не это мог заявить, а когда остыл, подумал, то понял, что погорячился зря. Как вы поработали сегодня? Удачно?
— Всё шло хорошо, но эта авария у Дернова…
— Уверен, что она произошла независимо от нового способа трелёвки.
— Конечно. И ведь Дернов работал с большим увлечением, не хотел отставать от Куканова, и вдруг, как назло…
— Да, очень обидно. Но Дернов своё возьмёт. А Кочергин как?
— Неплохо. Сорок пять кубометров вывез.
— Вот видите… Теперь начнём переводить на трелёвку с кронами поток Панкратова. Завтра к вам прибудет Четвериков, помогите ему. Обрубщики, наверно, довольны, что труд их облегчился? Надо поскорей строить вторую площадку, дать им возможность развернуться.
— Да, — машинально сказала Устинова. Её, видимо, волновало сейчас другое; она подбросила в печку дров, с подавленной горечью произнесла:
— Вы говорите так, будто ничего не случилось. А я чувствую, что мне завтра тяжело будет приступать к работе. Хуже, чем в первый день… Помните, как тогда экзаменовал меня Разгулов? Он разговаривал со мной так, словно я всю жизнь только и делала, что руководила мастерским участком, и, главное, эта снисходительность в его тоне… Я чувствовала себя совершенно беспомощной, хоть и храбрилась для виду. А сейчас и храбрости почти не осталось…
— Плохо, если не осталось. Дел предстоит ещё немало, и трудности, конечно, будут, так что храбрости понадобится в десять раз больше. Не думал, что вы раскиснете при первом же столкновении. Помните, я говорил: главное — не отступать. Не отступать, если вы убеждены в своей правоте. — Пелевин встал рядом с Устиновой, и ему захотелось взять её за руки, повернуть лицом к себе, поправить выбившиеся из-под платка волосы; но он сдержался и продолжал: — А Разгулов… он, насколько я знаю, всех так встречает. Вот приехал к нам недавно новый механик, тоже со школьной скамьи. Поговорил с ним Григорий Александрович, а назавтра пишет этот механик рапорт: дескать, увольте из Снежного, раз мне здесь не доверяют… Разгулов, понятно, разозлился и наложил резолюцию: «Трусов мне не надо, езжайте доучиваться». Я, признаться, крепко тогда с ним поспорил, а потом присмотрелся к новичку и вижу: не мы ему, а он сам себе не доверяет. Ну, и отпустил его. Сейчас вот каюсь, что отпустил, можно было бы из него настоящего лесозаготовителя сделать. А то, чорт его знает, отмахнулись от человека; ведь стоило ему помочь на первых порах, и, глядишь, загорелся бы в нём тот «огонёк», о котором он и сам, может быть, не подозревал… У вас этот «огонёк» был, неужели же он опять не вспыхнет, когда вы появитесь завтра на делянке?
— Не знаю, — нерешительно улыбнулась Надя. — Не знаю, был ли у меня тот «огонёк», о котором вы говорите, Сергей Павлович. Дела ведь идут неважно. На последнем месте пока сидим.
— Но вы же верите, что будете на первом? — сказал Пелевин, и она не сразу поняла, спрашивает ли он, или говорит утвердительно.
— Конечно, верю, а как же иначе? Только впредь с этими опытами придётся быть осторожнее.
— Осторожность никогда не помешает, но это не значит, что вы должны медлить. Экспериментируйте смелее и обязательно советуйтесь с рабочими. В том числе и с Дерновым. Надо, чтобы он почувствовал ответственность не только за свою машину, а и за весь участок. Тогда и поломок у него больше не случится.
— Пусть он отвечает за самого себя, зачем же я буду перекладывать на него свою ответственность за поток? — заметно оживляясь, возразила Надя; теперь она не ощущала и тени прежней неловкости перед ним. — И вообще — пусть каждый отвечает за своё дело, вот как винтик в часах. Тогда и весь механизм будет действовать исправно.
— Интересно, — сказал Пелевин, садясь на стул. — Да, конечно, современный мастерский участок — это в некотором роде механизм, но механизм живой, в этом вся суть. Тут всё обстоит гораздо сложнее. Против того, чтобы каждый отвечал за свой участок, никто, я думаю, возражать не станет. А вы задумались, почему, допустим, Куканов в короткий срок стал первоклассным трактористом, а Дернов — ещё нет? В чём тут причина?
— Как видно, учили Дернова мало, да и способности у людей разные.
— Нет, — с живостью перебил Пелевин. — Отношение к работе у них разное. Есть у нас трактористы, которые любую инструкцию на-зубок знают, а ухаживают за машиной плохо. Чему же их учить, по-вашему? Конечно, прежде всего ответственности перед коллективом. Мастер — не владелец часов, которому стоит лишь завести пружину, чтобы часы пошли. Он организатор и душа коллектива, и если вам удастся научить того же Дернова отвечать за дело наравне с мастером, поверьте — он скоро станет отличным трактористом. Это раньше лесоруб был «сам по себе», а сейчас он заодно со всеми. И должен заметить, большинство рабочих думает именно так. Да вот в понедельник вы услышите на собрании, как они будут выступать. Убедитесь.
— Собственно, я и раньше могла убедиться, но мне всё это как-то иначе представлялось. — призналась Устинова; она задумалась над его словами и с удивлением почувствовала, что даже молчать с Пелевиным легко и приятно. О чём он думает сейчас? Как жаль, что Сергея Павловича не было сегодня на делянке, наверно, при нём не случилось бы этой нелепой аварии с трактором. Но тогда он не пришёл бы к ней и не сидел бы в её комнате, где ещё полчаса назад было так холодно и пусто…
Пелевин докурил папиросу, глазами поискал пепельницу, кинул окурок в печку и внезапно сказал:
— Вы любите танцевать, Надя?
Он впервые назвал её по имени, хотел тут же поправиться, но она быстро, очевидно, удивившись не столько необычному обращению, сколько неожиданному вопросу, ответила:
— Вообще люблю… Вернее, любила. В техникуме мы часто устраивали вечера с танцами.
— Отчего же здесь не танцуете? Я вас ни разу не видел в клубе.
— Да так, некогда всё… Вот обживусь по-настоящему, тогда…
— Сколько же времени можно обживаться? Пора чувствовать себя здесь, как дома. Вам пишет кто-нибудь из тех, с кем вы учились?
— Я никому ещё не успела сообщить своего адреса. Надо будет написать.
— Обязательно напишите, это же очень интересно. Вот вы разъехались все из техникума, и у каждого самостоятельная жизнь началась по-разному. Одни, быть может, устроились в конторе, пишут сводки и думают, что им повезло. Другие оказались в гораздо более трудных условиях, чем у вас, — как они преодолевают трудности? Мне кажется, если бы вы получили сегодня два-три письма от своих однокурсников, у вас не возникла бы мысль об отъезде.
— Откуда вы знаете? — покраснев, сказала Надя. — Я вовсе не собиралась уезжать.
— Да? Значит, я ошибся. Извините… — Пелевин опять встал рядом с ней, протянул руки над плитой. — Люблю, когда в комнате тепло. Что же вы не раздеваетесь?
— Ох, совсем забыла! — рассмеялась Надя, сбрасывая с головы платок. — Хотите, я вскипячу чай?
— Попробуйте, — усмехнулся Пелевин. — Боюсь, что у вас даже чайника нет.
— Нет, есть! Оказывается, завхоз у вас — настоящий завхоз, всё предусмотрел. А сахар у меня ещё с дороги сохранился.
Пелевин с улыбкой смотрел, как она разыскивала чайник, наливала воду, доставала из чемодана сахар и чашки. Он вспомнил, что дома его ждёт мать, однако уходить не хотелось, приятно было чувствовать себя здесь гостем, наблюдать, как хлопочет возле стола хозяйка, встречаться с ней взглядом, открывать в ее внешности и характере совершенно новые черты, которых он не замечал до сих пор. Когда чайник вскипел, Сергей Павлович с явным удовольствием принял из рук Нади чашку.
— Нет, серьёзно, вам надо поскорей начать жить осёдло. Столовая сама по себе, а без своего хозяйства не обойтись. Появятся у вас друзья, будут приходить в гости, чем вы их станете угощать? Вы же мастер, главная фигура на участке, и так скудно живёте! Разгулов узнает — опять ругаться будет, имейте в виду.
— Ему, я думаю, безразлично, как я живу, — усмехнулась Надя; она сидела напротив Пелевина, подперев подбородок ладонью, устремив на Сергея Павловича внимательные, не смущавшиеся от ею взгляда глаза.
— Вовсе не безразлично, — возразил он. — Разгулов сочтёт кровной обидой, если вы не сумеете поставить свой дом на широкую ногу. В Снежном нельзя жить кое-как, словно в походе. Здесь надо жить красиво… Знаете, чем вы по-настоящему можете обрадовать Разгулова?
— Чем же? — с любопытством спросила Надя.
— Если у вас есть жених, вызовите его сюда и пригласите Разгулова на свадьбу.
Она весело рассмеялась.
— К сожалению, жениха у меня нет. Да если бы и был, я, пожалуй, остереглась бы приглашать Разгулова.
— Напрасно. В компании он весёлый человек, а на свадьбах особенно. Потому что свадьба — это новая семья, а семейные люди обычно прочно обосновываются на одном месте. Понимаете? А насчёт того, что у вас нет жениха…
— Не верите? — чуть приметно улыбнулась Надя.
— Нет, почему же? — смущённо пожимая плечами, сказал он и встал. — Однако уже поздно. Спасибо за чай.
— Ну, что это за угощение! Уж извините меня. Спасибо вам, что пришли.
Она взяла со стула его шапку, но медлила отдавать её, а он с нарочитой неторопливостью застёгивал полушубок.
— Теперь вы должны у меня побывать. Нет, серьёзно. Мать скучает одна и будет рада познакомиться с вами. Кстати, она поможет вам убрать квартиру. Приходите завтра.
— Хорошо, я приду, — помолчав, ответила она. — Но с уговором: когда устроюсь — пожалуйте ко мне на новоселье.
— Непременно придём, — обрадованно кивнул Пелевин. — Мне хочется посмотреть, как вы умеете устраиваться.
— Увидите, как уютно будет. — пообещала Надя, отдавая, наконец, ему шапку. — До свиданья, Сергей Павлович.
— До свиданья, Надежда Николаевна. Нет, лучше — Надя! — Он быстро пожал ей руку и вышел.
Улыбаясь, она плотно прикрыла за ним дверь.