Разгулов вышел на крыльцо и даже глаза зажмурил от яркого света, залившего улицы посёлка. Снег искрился так, словно по нему были разбросаны тысячи мелких-мелких стёклышек. Попрежнему было холодно. Прищурившись, Григорий Александрович удовлетворённо засунул руки в карманы и не спеша спустился по ступенькам.

Да, зима благоприятствует лесорубам. Ни заносов, ни метелей. Правда, метели случались, но разве их сравнишь с тем, что было в декабре прошлого года? Пелевин хотел бы, чтобы морозы были ещё слабее. Чудак! Сразу видно, что человек в лесу недавно. Он беспокоится за трактористов, а ведь у них и тёплые гаражи, и кабины, и горячий обед на делянке. Попробовал бы уважаемый технорук в тридцатиградусный мороз лучковкой поработать, как довелось когда-то Григорию Александровичу. Снегу по пояс, топор отскакивает от промёрзлого дерева, на ресницах и бороде — лёд… Э, да что говорить! Другой нынче народ пошёл, избалованный. Каждому особые условия создан, каждый свои претензии предъявляет…

Разгулов дошёл до перекрёстка и остановился. Надо было бы на делянки съездить, узнать обстановку, но Григорий Александрович вдруг вспомнил, как вчера об этом же самом просил его Пелевин, и решительно повернул к конторе. Ну и хитёр же этот милейший Сергей Павлович! Разрешил Устиновой перейти на трелёвку с кронами, а сам укатил в Крутую Горку. В случае чего — пусть отвечает за всё Разгулов. Нет уж, взялся за дело, так доводи его до конца, нечего сваливать на других. И вообще — что он торопится? Так или иначе, инициаторами нового способа все считают снежнянцев, этого у нас уже не отнять. Пусть теперь пробуют другие. Выйдет — можно и у себя его применить, время терпит. Случись сейчас какая неувязка — сраму не оберёшься. И главное, во всём виноват окажется Разгулов. Пелевин-то догадался — уехал…

Сердито посапывая, Григорий Александрович размашистым шагом подходил к конторе. Здесь его ждали завхоз, бухгалтер, заведующий столовой, фельдшер медпункта, техник, руководивший строительством в посёлке. До полудня Григорий Александрович усердно разбирал и разрешал хозяйственные вопросы, касавшиеся жизни и благополучия более чем полутысячного населения Снежного. Он с увлечением занимался этим сам и требовал того же от других, не терпя равнодушия и небрежности в деле удовлетворения нужд лесорубов и их семей. Григорий Александрович чрезвычайно радовался, когда ему приходилось косвенным образом слышать отзывы посторонних людей о его хозяйственной деятельности: «Вот у Разгулова-то люди живут! Баня, и та у него городского типа, а в общежитиях голого брёвнышка не увидишь — всё обоями оклеено…».

После обеда, когда у Разгулова остался один завхоз, а кабинет без стука вошёл участковый механик. Он был заметно взволнован и ещё с порога заговорил:

— Григорий Александрович, принимайте меры. Ежели дальше так будут к технике относиться, то нам день и ночь в мастерской придётся торчать.

— Ничего не понимаю. В чём дело? — нахмурился Разгулов, сразу почувствовав недоброе. — Ты говори толком.

— Да как же, Григорий Александрович, опять трактор поломали. Начали возить лес с необрубленными сучьями и напоролись.

— Так и знал! — стукнул кулаком по столу Разгулов. — Кто напоролся?

— Дернов, чорт косоглазый…

— Прекратить! — в бешенстве крикнул Григорий Александрович механику. — Скажи Устиновой, чтобы прекратили… Подожди, я сам туда поеду.

Он вскочил со стула, стремительно вышел из кабинета. Завхоз тоже поднялся, укоризненно посмотрел на механика и сказал:

— Эх, ты! Не мог толком объяснить… Теперь он наделает шуму.

— А ну тебя к чорту! — отмахнулся тот и хлопнул дверью.

Григорий Александрович появился на делянке туча-тучей. Молча, даже кивком не отвечая на приветствия встречных, миновал электростанцию, рывком втиснулся в будку к Теребову, коротко приказал:

— Мастера ко мне, живо!

Перепуганный Теребов сорвал с гвоздя шапку и выскочил на улицу. Оставшись один, Разгулов прильнул к окошечку. Заметил, что на разделочной площадке работы как будто приостановились, хотя один из тракторов только что отцепил свежий воз. Невдалеке горела куча хвои, и девушки подбрасывали в неё новые охапки. Кто-то, кажется, Чердынкин, призывно махал кому-то рукой. А вот и Устинова. Разговаривает с рабочими. Чердынкин включил пилу, склонился над очищенным от сучьев хлыстом. Несколько девушек занялось подвезёнными деревьями, в воздухе замелькали топоры, обрубая лохматые ветки. К Устиновой подошёл Теребов, и она направилась к будке. Григорий Александрович, ожидая мастера, присел на верстак и остался на нём, когда вошла Устинова.

— Я вас слушаю, товарищ Разгулов, — стараясь говорить как можно спокойнее, сказала девушка, удивлённая тем, что начальник не ответил на её приветствие.

— Что же у вас тут происходит? — не глядя на мастера, заговорил Григорий Александрович. — Уже трактор умудрились поломать… — Он повысил голос. — Отличиться захотели? Ну, вот и отличились, куда лучше! Сейчас же прекратите всякие опыты, слышите? Подвозите лес, как раньше подвозили, и давайте мне кубометры, а не обещания. Хватит, обещаний я уже слышал много.

— Мы и даём кубометры, Григорий Александрович, — зардевшись, сказала Надя. — Если бы не авария у Дернова, мы дали бы сегодня не менее ста шестидесяти кубометров.

— Если бы да кабы! — вспыхнул Разгулов. — Рады бы в рай, да грехи не пускают, так, что ли? Думаете, я соглашусь ждать, пока вы остальные тракторы выведете из строя? Нет уж, благодарю! Прекратить всё немедленно!

— Но почему? — искренно недоумевая, спросила она и торопливо надела снятые перед тем варежки. — Вы взгляните, как Куканов и Кочергин отлично трелюют. У Дернова поломка случайно произошла, новый способ тут ни при чём. Спросите, пожалуйста, у него самого, если мне не верите.

— Я сказал — прекратить! Сколько раз повторять? — угрожающе произнёс Разгулов и слез с верстака, как бы давая понять, что разговор окончен.

— Не могу я прекратить, Григорий Александрович, — твёрдо сказала Надя, снова снимая варежки. — Поймите, не могу. У меня люди расставлены по-новому, работают с подъёмом, — как я им скажу? Мы и двумя тракторами сделаем не меньше, я с трактористами побеседую. Нельзя же их расхолаживать… И потом, Пелевин определённо вчера заявил: трелевать с кронами всем, вы сами это слышали и не возражали…

Теперь Разгулова возмущал уже не столько самый факт аварии с трактором, сколько упрямство мастера. Упоминание о Пелевине окончательно его взорвало.

— Что вы на Пелевина ссылаетесь? Он вам трелевать разрешил, а сам уехал подальше от греха. Знаю вашу тактику! Ещё раз говорю: прекратите свои сомнительные опыты, или я вынужден буду отстранить вас от работы. Пока здесь начальник я, а не Пелевин, понятно?

На лице Устиновой проступили красные пятна. Мгновение она колебалась, затем внезапно окрепшим голосом произнесла:

— Как хотите, Григорий Александрович, а я не могу… Трелёвка с кронами оправдала себя. Подождите Пелевина, он подтвердит, что я говорю правду.

— Ладно, я сам распоряжусь. Вечером зайдёте ко мне, ясно?

Надя, выдержав его взгляд, не ответила ни слова. Она даже не посторонилась, когда Разгулов направился к выходу. Он боком протиснулся возле стенки и вышел на улицу.

Несмотря на первоначальное намерение самому распорядиться насчёт прекращения трелёвки с кронами, Разгулов, поразмыслив, не решился на это без Пелевина. «Чорт с ними, пусть продолжают. Так или иначе, Пелевину первому придётся отвечать. Он это дело задумал, пускай расхлёбывает. А Устинову я проучу. Ишь, ты, не успела опериться, а уже огрызается! Много на себя берёте, Надежда Николаевна! Переведу вот в помощники, небось, посмирнеешь. Поломала трактор, и горя ей мало. Случайно, дескать… С такими план выполнишь, как же! Учёная, а меньше Зотова лесу даёт. Новый год на носу, а она с двумя тракторами осталась. Да ещё неизвестно, что к вечеру будет. Может, и вовсе без машин окажется. Новаторы нашлись! Приедет Пелевин, пусть порадуется…», — сердито думал Григорий Александрович; он ни разу не оглянулся на площадку, быстро миновал электростанцию и зашагал по шпалам к посёлку…

Остаток дня он просидел дома. Вернулся в контору уже в шестом часу и сейчас же сел писать приказ. Размашисто набросал первые фразы и задумался. Несколько раз перо обсыхало, так и не коснувшись бумаги, а Григорий Александрович всё бормотал вполголоса, перечитывая написанное. Нет, мотивировка перевода Устиновой из мастеров в помощники получилась определённо неудачной. Выходило, что Разгулов осуждал её за попытку внедрения новых методов, но ведь он, в принципе, отнюдь не против новаторства. Этого ещё недоставало!.. Лучше, пожалуй, совсем не упоминать о новом методе, а просто указать на факт аварии с трактором и на нарушение трудовой дисциплины. Этого вполне достаточно. В леспромхозе Разгулов объяснит, в чём дело. В конце концов, он делает это для её же пользы: пусть Устинова поучится, приобретёт некоторый опыт, а потом уж смело берётся за руководство мастерским участком.

Он решительно зачеркнул написанное, однако закончить приказ ему так и не удалось: явился Панкратов с докладом, за ним Попов и Селезнев. Григорий Александрович, вопреки обыкновению, не стал их задерживать, принял сводки и сказал, что он очень занят. Мастера ушли. Разгулов поспешно взялся за прерванную работу, поминутно поглядывая на дверь. Прошло полчаса. Устинова не приходила, раздражение начальника возрастало. Наконец дверь открылась, и в кабинет вошёл Пелевин.

С первого же взгляда Григорий Александрович понял, что Пелевину всё случившееся уже известно. Лицо технорука было серьёзно. Он присел к столу, сбросил с головы шапку.

Разгулов, не обращая внимания на технорука, просматривал сводки.

— Почему ты запретил Устиновой трелёвку с необрубленными сучьями? В чём дело? — спросил Сергей Павлович.

— Потому, что такая трелёвка уже угробила один трактор и могла угробить остальные два. По-моему, хватит одного, а то главный инженер заставит нас на лошадях лес подвозить, — ответил Григорий Александрович.

— Не заставит. Ты выяснил причину поломки?

— Что же я буду выяснять? — усмехнулся Разгулов. — Докладную об аварии придётся тебе писать, ты и выясняй.

— Напишу и подпишусь, не беспокойся. Треснул балансир, аварии никакой нет. Был бы у нас сварочный аппарат, сделали бы к утру. Но суть не в этом…

— А в чём же?

— А в том, что новый способ трелёвки дал огромный эффект…

— Что и говорить, эффект получился… эффектный, — насмешливо сказал Григорий Александрович и вдруг резко встал, обошёл стол и остановился возле Пелевина. Вот что, — сказал он после некоторого раздумья. Срывать план и ломать технику я никому не позволю. Никому. Ясно? И, чтобы об этом твёрдо помнили, я снял с работы Устинову. Вот приказ, ознакомься.

— Как? За что?

— За это самое… — Григорий Александрович, растопырив толстые пальцы, выразительно повертел рукою. — Она мне станет разные эффекты устраивать, а я её по головке гладить? Не выйдет.

— И ты думаешь, тебе позволят одним росчерком пера спять с работы молодого, способного мастера?

— Кто же это мне не позволит? Уж не ты ли, технорук?

— Не я, а партийная организация.

— Ссориться будем? — Разгулов пытливо посмотрел на Пелевина. — Ну, что же, давай ссориться. Я ведь догадываюсь, почему ты её защищаешь. Недаром ты за последнее время остальные участки забросил. Ты не в меру увлёкся, Сергей, и начинаешь путать личные дела со служебными.

Пелевин вскочил было со стула, но усилием воли заставил себя снова сесть. Никогда Разгулов не обращался к нему так, не то с подчёркнутой фамильярностью называя его по имени, не то пытаясь создать таким обращением впечатление беседы по душам.

— Этим приказом ты, как руководитель и воспитатель, расписался в собственном бессилии. Будь на месте Устиновой кто угодно, я стал бы на его сторону и защищал бы, как и её. Да, я помогал Устиновой больше, чем другим, и это вполне естественно. Она мастер молодой, с людьми ей пришлось работать впервые, могли быть в руководстве не только недостатки, но и прямые ошибки. А чем помог ей ты, работающий в лесу пятнадцать лет? Дал ты ей добрый совет, поддержал в трудную минуту? Какое же ты имеешь моральное право её снимать? Да вряд ли ты даже и подумал об этом… Тебя испугала перспектива возможных неприятностей в случае неудачи, а о перспективах, которые открываются перед Снежным в связи с переводом работы на трелёвку с кронами, ты забыл. Тебе дали административные права не для того, чтобы ими злоупотреблять. А ты злоупотребляешь, да ещё воображаешь, что они тебя всюду вывезут.

Пелевин говорил хотя и повышенным тоном, но без раздражения, зная, что чем спокойнее и ровнее будет его речь, тем успешнее отрезвит она Разгулова. Однако в душе Сергей Павлович был крайне возмущён поступками Григория Александровича и с тревогой думал об Устиновой, которая могла отнестись ко всему случившемуся совершенно иначе, чем предполагал он вначале. Разгулов стоял, упрямо нагнув голову, нервно постукивая пальцами по столу.

— Ты поступил несправедливо и необдуманно, — жёстко сказал Пелевин, поняв, что Разгулов подыскивает нужный ответ. — Ты даже не потрудился разобраться в преимуществах трелёвки по новому методу, хотя это было легко сделать, если бы ты захотел. А ведь ты в первую очередь должен быть заинтересован в этих преимуществах, потому что… это даст нам дополнительно не одну сотню кубометров в месяц. Уверен, что даже Кочергин вывез сегодня не меньше, чем всегда, хотя и возит деревья с хвоей первый день. Так вот, — Пелевин сложил приказ вчетверо и подошёл к Разгулову, — ты должен честно признать, что не прав, и порвать эту бумажку.

Разгулов медленно поднял голову, однако уклонился от прямого взгляда Пелевина; кривя губы, ответил:

— Кто прав, кто виноват — это мы ещё посмотрим. А приказ можешь оставить себе… на память. Но предупреждаю: выговор Устиновой я обязан дать. Чтобы впредь была осторожней.

— И выговор давать не за что, — ответил Пелевин. — Ты подумай, как следует, и увидишь, что не за что. Пожалуй, мы с тобой скорей выговор получим за волынку с внедрением новой технологии. Я серьёзно тебе говорю: на других лесопунктах её уже внедряют. Я выступал на совещании у главного инженера и прямо заявил — успех обеспечен. Думаю, что соседи не будут пугаться, если у них вдруг поломается трактор…

— Ладно, ладно, — проворчал Разгулов, усаживаясь на стул. — По готовой-то дорожке пол-дела идти… Четвериков приехал?

— Утром здесь будет. Трактор мы погрузили на платформу, с порожняком явится. Через три дня у Устиновой все четыре машины начнут хлысты с хвоей трелевать, дело пойдёт.

— Четыре, говоришь? Надолго ли?

— Пока сезонное обязательство не выполним.

— Ну, ну, поглядим, — мрачно сказал Григорий Александрович; его злило, что он поддался уговорам Пелевина, хотя и был убеждён, что технорук в данном случае действовал отнюдь не беспристрастно; с другой стороны, настаивать на своём тоже представлялось рискованным: Пелевин, как это бывало не раз, мог повести разговор «как коммунист с коммунистом», историю с приказом, чего доброго, стали бы обсуждать на партийном собрании, а там, как известно, все равны, стесняться в прениях никто не будет…