Только что ребята пришли из мастерской. Был десятый час. Когда друзья шли домой, каждый мечтал поскорей лечь на койку и отдохнуть. И каждый, придя в общежитие, забыл о своём намерении. Куканов, раздевшись, устроился с книгой у печки. Шурик засел за отгадывание кроссворда в «Огоньке». Вскоре, увлёкшись, он взобрался с ногами на стул и подолгу грыз карандаш, мучительно морщил лоб, ища нужное слово. Володя взял было газету, но, не дочитав первой же статьи, отложил в сторону. Мысли о Гале, против его воли, властно им овладели.

Ещё каких-нибудь три недели назад он думал о ней с радостью, бурной и нетерпеливой. Думал всегда и везде, потому что думы о ней превращали в праздник любое дело. Тогда он верил в себя, верил в близкое счастье не только рассудком, а всем своим существом. Находясь, далеко от Гали, Володя чувствовал её рядом с собой, мог даже вести с ней разговор на любую тему, уверенный, что она отвечала бы ему точно такими же словами, какие он придумывал мысленно за неё. А теперь Володя не знал, о чём вести речь, хотя ему очень хотелось побеседовать с нею. Правда, он написал ей два письма. Но разве в письмах выскажешь всё, что лежит на сердце? О, если бы у него не было никаких сомнений насчёт приезда Галины в Снежный… Не мог же Володя, в самом деле, без конца повторять «приезжай», когда Галя в ответном письме даже не упомянула о своём намерении приехать. Впрочем, в конце письма она попрежнему называла Володю «моим милым медвежонком», но это уже не производило на него впечатления. На-днях должен прийти ответ на его второе письмо, — и Володю страшило, не оказался бы этот ответ последним. Он уже убедился, что, несмотря на всю преданность Зиночки, несмотря на его собственное влечение к ней, Зиночка никогда не сможет заменить ему Галю, как ни старайся он быть с Зиночкой предельно откровенным. Впрочем, не стоило себя обманывать: он не был с ней откровенным до конца. Он не мог ей рассказать многого и прежде всего — о своих надеждах на встречу с Галей. Хорошо, что она не спрашивала его об этом, хотя, судя по всему, догадывалась, о чём он думает. А может быть, Зиночка надеется совсем на другое — на то, что Галя всё-таки не приедет? И он, почти убеждённый, что это так, даёт ей повод надеяться. Зачем он делает это? Не честнее ли просто перестать встречаться с ней? Конечно, с его стороны здесь нет никакого обмана, но всё же расстаться именно сейчас было бы лучше для них обоих.

Но тут Володя решительно восставал против им же самим принятого решения. Почему, действительно, он должен расстаться с Зиночкой? Неужели только потому, что он любит Галю? Но разве он не имеет права дружить с человеком, который ему нравится именно как человек? Что в этом плохого? Он привык к ней как к другу и не откажется от этой дружбы, что бы там ни говорили о них люди. Странно, почему людям кажется, что он должен влюбиться в Зиночку? Вот если бы он встретил её до того, как узнал Галину, тогда бы дело иное.

Отложив книгу, Куканов уже минут пять искоса наблюдал за Володей, рассеянно рисовавшим на газетном листе какие-то кружочки и треугольники. Наконец, не выдержав, спросил:

— Опять о своей Галочке мечтаешь? Хоть бы приезжала она скорей, а то на тебя смотреть жалко — на глазах сохнешь.

— Тебе-то какая забота?

— Да мне-то что, сохни на здоровье, — пожал плечами Куканов. — Скажи хоть, когда она обещает приехать? Не на будущую осень — годов через восемь, а?

В этой комнате не было принято обижаться на шутки. Поэтому Володя, с притворной небрежностью, подчёркнуто уверенно произнёс:

— К новому году, не раньше. Она бы сейчас приехала, да с работы не отпускают. Боюсь вот только, понравится ли ей здесь?

— А чем у нас плохо? — поднял голову Шурик. — Квартиру тебе дадут, работа для неё найдётся, а если ты говоришь, что Галя книги любит, то пожалуйста — библиотека рядом. Верно, театра пока нет, зато своих артистов сколько угодно. Чего ещё надо?

— Ну, ты не знаешь, чего ей надо, — заметил Куканов. — Может ей твоя рожица не понравится.

— Я-то тут при чём? — обиделся Шурик. — Не я на ней женюсь. И вообще, я могу к Володьке не заходить, очень мне нужно.

— Небось, зайдёшь, — рассмеялся Куканов. — Куда ты без него? Шагу ступить не можешь.

— Ну, скажешь тоже! — смешался Шурик. — Пусть только электропилу поможет мне изучить, а там я его и знать не захочу. Больно надо дружить с женатым…

Володя, словно одобряя, хлопнул Шурика по спине ладонью, потягиваясь, прошёлся по комнате. Издали прочитав название книги, которую держал Куканов, неожиданно спросил:

— Федя, тебе какой предмет в школе больше всего нравился?

Куканов удивлённо поднял голову, не задумываясь, ответил:

— Физика. Вообще всё, что относится к технике.

— А зачем ты второй раз «Тихий Дон» перечитываешь?

— Странный вопрос! — подскочил на стуле Шурик. — Почему он не может его перечитывать?

— Вот именно, почему? — пожав плечом, спросил Куканов. — Это же такая книга! Что пи человек, то характер. А как всё правдиво описано! А язык! Вот, послушай, как Шолохов описывает степь…

— Помню, — улыбнулся Володя. — Чудесно! Запах, и тот ощущаешь, когда читаешь… А я больше всего историю люблю. Взял вот историю Рима и зачитался. Особенно, где про Гракхов рассказано.

— Ну, уж если про графов читать, то лучше «Монте-Кристо» не найдёшь, — убеждённо проговорил Шурик. — И занимательная же штука!

Володя и Куканов дружно расхохотались. Шурик подозрительно и недоуменно посмотрел на обоих.

— Да не о графах же речь, а о братьях Гракхах, римских народных трибунах, — сквозь смех сказал Володя. — Эх, ты, Монте-Кристо!

— Ладно, ладно, — недоверчиво пробормотал Шурик. — Будто уж в Риме и графов не было… Раз там допускалось рабство, то и графья, значит, были.

— Вообще-то были, конечно, но в Риме они иначе назывались. Хорошо посторонних нет, а то бы ты на весь Снежный осрамился, Монте-Кристо этакий, честное слово.

— Подумаешь! — покраснел Шурик. — Что ты мне кличку приклеиваешь? Завёл — Монте-Кристо да Монте-Кристо… Читаешь всякую ерунду, а я, значит, обязан знать?

— А то как же? — серьёзно сказал Володя. — В политшколу ходишь, происхождение государств изучаешь, а Гракхов с графами перепутал. Я ведь про Рим не зря читаю, мне Пелевин посоветовал.

— В самом деле? — удивился Шурик. — Слушай, ты не отдавай эту книгу в библиотеку, я сам потом отнесу А то, действительно, неудобно получается…

— То-то, что неудобно… Вон она лежит, можешь и любое время взять.

Шурик оставил кроссворд, подошёл к этажерке, стал не спеша листать толстую книгу в белой обложке. Володя пересел на его место, перевернул две-три страницы «Огонька» и сказал:

— Интересно, куда это Теребов девался? В мастерскую не пришёл, и дома его нет.

— В клубе, наверно, где же ему быть? — ответил Шурик. — И главное, не предупредил, что не придёт. Смелости нехватило. А ещё комсомолец называется! Явится, скажу я ему пару ласковых…

— А по-моему, не надо ничего говорить, — возразил Володя. — У Теребова заскок в голове получился, я давненько это заметил, но всё-таки совесть у него должна быть. Мы его часто ругаем, вот он и злится. Знаешь что, Шурик? Придёт он, и ты скажи, что без него мы бы так и не научились сращивать тросы. А теперь, мол, отлично сращиваем, только вот с мотором дело не ладится. Мол, Пелевин к тебе посоветовал обратиться…

— Вот ещё! — возмутился Шурик. — Стану я к нему обращаться! Без него управимся. Не очень-то он нам нужен.

— Почему? Когда-то Теребов неплохо работал, зачем же его отталкивать? Конечно, мы без него всегда обойдёмся, а он без нас куда же? Так и будет болтаться да всем завидовать, какая же от этого польза? Может, он и хочет с нами сблизиться, но не знает — как. Надо ему дать возможность…

— Разговаривай с ним сам, а я не стану, — перебил Шурик. — Подумаешь, какие тонкости! Он дурака валяет, а мы к нему с поклоном!

— Ладно, — примирительно улыбнулся Володя. — Я с ним поговорю, ты только не мешай. Отыскал Гракхов?

— Отыщу, не беспокойся, — сердито отозвался Шурик, отходя с книгой к окну.

Окно выходило на глухую улицу, и Шурику была видна только изгородь с наметённым возле неё сугробом. Порывистый ветер взвивал с гребня сугроба белую пыль и, покружив её в воздухе, кидал на дорогу. Мелкие звёздчатые снежинки прилипали к наружному стеклу, образуя причудливые узоры. Шурик следил за весёлой игрой снежинок и, сам того не замечая, по-детски восторженно улыбался.

Он не заметил, как в комнату вошёл Пелевин, и обернулся лишь после того, как услышал знакомый голос:

— Добрый вечер, ребята. Что это у вас так тихо сегодня? Шли бы к девчатам, у них такое веселье — не умеешь, да запляшешь. Давно из мастерской?

— Не очень давно, Сергей Павлович, — ответил Куканов, подходя к столу.

— Ну, как, получается что-нибудь? — с лукаво-задорной усмешкой спросил Пелевин. — Не удалось мне прийти, совещание с мастерами проводил.

Полушубок у Пелевина был расстёгнут, из-под шапки выбивались светлые волосы, как будто девчата и с самом деле заставили Сергея Павловича плясать. Пелевин показался сегодня ребятам особенно простым и близким, потому что на работе, как бы ни был прост и доступен технорук, он всё-таки являлся начальником и не позволил бы себе назвать их ребятами вместо обычного «товарищи».

— Конечно, получается, — сказал Куканов. — Завтра одну лебёдку смонтируем, послезавтра вторая готова будет.

— Молодцы! Только давайте договоримся: работать в мастерской вы станете не больше двух часов. Иначе переутомитесь и ничего не сделаете.

— Что вы, Сергей Павлович! — обиделся Володя. — Раз нужно, по шести часов работать будем, а сделаем.

— Нет уж, уговор дороже денег: работать не больше двух часов, — сказал Пелевин, и Володя понял, что спорить бесполезно. — Теребов ещё не пришёл? Говорят, запил?

— Слыхал? — повернулся Шурик к Володе. — А ещё собираешься его уговаривать. Я бы его из комнаты выгнал за такое свинство.

— Вот и зря, — сказал Пелевин спокойно. — Выгнать никогда не поздно, поговорить по-хорошему с человеком надо. Вы же не знаете, почему он пил? Может, ему стыдно перед вами было, а может, просто хотел похвалиться, будто ему всё нипочём. Вы попытайтесь-ка заинтересовать Теребова этой работой, именно этой, потому что она добровольная и, в то же время очень нужная для лесопункта. Я при случае поговорю с ним, но думаю, что вы лучше сумеете, а?

— Непременно попытаемся, Сергей Павлович, — решительно кивнул Володя. — Жалко парня, честное слово. Критика критикой, а разобраться, чего он хочет, тоже надо. Может, его работа не удовлетворяет?

— Ну, да! — ворчливо сказал Шурик. — Известно, лодырей всегда что-нибудь не удовлетворяет.

Пелевин улыбнулся. «Ершистый паренёк, далеко пойдёт, — подумал он про Шурика. — Месяца три назад от него, бывало, слова не добьёшься, теперь до всего ему дело. Подучить его — хороший лесоруб выйдет. Не может быть, чтобы такие ребята на Теребова не повлияли».

— Завтра я в леспромхоз поеду, вместе с Четвериковым вернусь. Он звонил сегодня, что трактор ему отремонтировали, — сказал Сергей Павлович, обращаясь к Куканову. — Надо будет вам всем переходить на новый способ трелёвки. С мастером мы договорились. Как остальные трактористы?

— Дернов попробовал, да не совсем удачно, а Кочергин выжидает, боится, как бы чего не вышло. Но если будет приказ — начнут все возить, — ответил Куканов.

— Тебе придётся один-два рейса с ними проехать, показать. Имей в виду, на других участках с вас пример берут… В понедельник у нас очередной «день поточной линии», будем обобщать опыт, намечать планы на будущее. Есть о чём поговорить. Вы готовитесь выступить?

Шурик переглянулся с Володей, Володя — с Кукановым, и Куканов, помедлив, сказал:

— Мы, конечно, подумаем… Выступить, так или иначе, придётся, потому что неполадок ещё многовато. — Не желая, чтобы Пелевин подумал, будто он во всём винит одну Устинову, Куканов добавил: — Плохо мы поддерживаем мастера, о соревновании вовсе забыли.

— Как так забыли? — живо возразил Шурик. — Мы с Володей ежедневно сто пятьдесят процентов даём, да и у тебя выходит не меньше.

— Ну и что? — недовольно сказал Куканов. — Мы, допустим, даём, а другие едва норму вытягивают. Какое же это соревнование? Ты да я — и всё? А Дернов, а Кочергин, а электропильщики?

— Пусть догоняют, не за уши же их тащить, — подражая взрослым, пожал плечами Шурик.

— И догонят, не беспокойся, — уверенно пообещал Пелевин. — Только надо их зажечь, сделать соревнование конкретным. Ну, вот, к примеру, мог бы ты, Фёдор, вызвать на соревнование того же Дернова, а? И чтобы обязательно на определённых условиях? До сих пор вы соревновались, если можно так выразиться, на проценты, а ты ему точно условия назови и добейся, чтобы он их принял. Володя может электропильщиков вызвать, на обрубке и разделке тоже своих Кукановых найдём. Нет, серьёзно, вы подумайте-ка над этим, а в понедельник выступите со своими предложениями.

Федю несколько смутило выражение технорука: «своих Кукановых найдём», однако идея о конкретных условиях соревнования сразу его увлекла, и он с задором проговорил:

— Не знаю, как Володя, а я выступлю. Условия у меня уже есть, только кое-что надо рассчитать поточнее. Перед собранием я к вам ещё зайду, Сергей Павлович.

— Ну, и я не отстану, — улыбнулся Володя.

— А меня, значит, не приглашаете? — поджал губы Шурик. — У меня тоже свои расчёты имеются.

— Заходите все вместе, — кивнул Пелевин. — Ум — хорошо, а четыре — ещё лучше. Но сперва вы с мастером посоветуйтесь, она вам подскажет, что и как… — Он достал папиросу, прикуривая, оглядел комнату. — А вы уютно устроились. Не хуже, чем девчата. Наверно, они тут тоже руки свои приложили, а?

— Немножко есть, — усмехнулся Шурик. — Салфетку на этажерку Зиночка вышила, а Женя вон Феде накидку на подушку подарила.

Пелевин сделал вид, что не заметил предостерегающего взгляда Куканова, обращенного к Шурику, и весело продолжал:

— Значит, дружно живёте? И правильно. С нашими девчатами не пропадёшь. Как они пляшут! Хоть сейчас на сцену… Федя, ты не очень устал? Сыграл бы что-нибудь на сон грядущий.

— Конечно, сыграет, — подхватил Шурик и бросился доставать из-под кровати баян. — Вам что больше всего нравится, Сергей Павлович?

— Федя знает, — ответил Пелевин. — Есть такой вальс, «В прифронтовом лесу», слыхал? На слова Исаковского. На фронте, бывало, пели… Может, споём потихоньку?

— Почему потихоньку? Можем и громко, голосов хватит, — с готовностью сказал Шурик.

— Нет, давайте потихоньку, так лучше, — задумчиво проговорил Пелевин и, как только зазвучала знакомая мелодия, негромко, проникновенно запел:

Голос у него был несильный, но приятный. По его глазам, строгим и задумчивым, Шурик понял, что Сергей Павлович не просто произносит слова песни — он видит за этими словами людей, с которыми пел этот вальс на фронте. И Шурик, вдруг проникнувшись глубоким, благоговейным чувством, присоединил свой неокрепший юношеский голос к остальным голосам: