Оказалось, Разгулов совершенно не помнил, куда были заброшены однобарабанные лебёдки, полученные лесопунктом два года назад. Григорий Александрович даже сомневался, получал ли он их вообще. Тогда Пелевин вызвал механика и вместе с ним, вплоть до вещевого склада, обшарил все уголки, забитые вышедшим из строя различным инвентарём. Лебёдки были обнаружены в просторном сарае, где помещалась дроворезка. Они имели жалкий вид: заржавленные, с полуразобранными моторами, без единого метра тросов. Ремонтировать их обычным способом, силами двух механиков, было бы долго, хотя в мастерской и нашлось всё необходимое для ремонта. Пелевин обратился за помощью к комсомольцам.

Первыми согласились на сверхурочную работу Куканов и Шурик, не обладавший какими-либо специальными познаниями. Разве мог он отстать от друзей? И разве это не было удобным моментом, чтобы кое-чему научиться? Уж если он решил стать настоящим мотористом, то станет им, хотя бы его заставили на первый раз подметать мастерскую.

Теребову, как слесарю, просто было неудобно отказаться от этого дела: ведь Пелевин особо подчеркнул, что рассчитывает на его опыт. Однако в первый же вечер Теребов убедился, что кропотливая и грязная работа в мастерской ему не по нраву. Он мечтал проявить свои способности и показать этим гордецам, Куканову и Воронкову, как мало они смыслят в точной обработке деталей, но вскоре понял, что оба, и тракторист, и электропильщик, не зря учились в школе ФЗО. Для начала Теребову поручили сращивать отрезки троса и заодно научить Шурика, как это делается. Но Теребову не улыбалось терять своё преимущественное положение, как одного из немногих, умеющих сращивать тросы намертво (за что, собственно, его и ценили на лесопункте), и он выполнил поручение кое-как. Работу забраковали. А на следующий вечер Теребов не пришёл в мастерскую.

Чтобы не встречаться с ребятами, он не пошёл сразу в столовую, а отправился в общежитие, там переоделся, разыскал своего приятеля кондуктора Сидоренко и пригласил его поужинать вместе.

Сидоренко недавно сменился и, поглядывая на часы, в пятый раз перевязывал перед зеркалом один из своих ярких, необыкновенно пёстрых галстуков.

— Не могу, Юра. Спешу на свидание. В клубе встретимся. — Сидоренко снова прищурился на циферблат. — Этак часиков в десять, не раньше. Приходи без Маруси, я тебя познакомлю с одной девушкой… Танцует бесподобно.

«И где только он берёт такие галстуки? Как у циркового клоуна», — с неожиданной для себя неприязнью подумал Теребов.

— Познакомишь после, — сказал он. — Знаешь, мне хочется сегодня выпить. Настроение паршивое…

— Не удовлетворён жизнью? — иронически спросил Сидоренко. — Поругался с кем? Или выговор от Фалевского получил? Сто́ит из-за этого нервы портить!

— Да нет, не то, — поморщился Теребов. — Сам не знаю, отчего… Пойдём выпьем, что ли?

— Не могу. В первый раз встречаюсь с девушкой — и вдруг винный запах? Попозже — можно.

— Ну, и чорт с тобой. Подумаешь!..

В столовую Теребов пошёл один. Он был даже рад, что Сидоренко отказался. В сущности, им было бы не о чем говорить. Вообще всё здесь надоело. Уехать бы куда, что ли? Ну, чего ради торчит он тут, в Снежном, когда на другом лесопункте наверняка нашлась бы работа получше и можно было бы скоро выдвинуться? А здесь только и слышно: Куканов, Воронков, Милютина… Заставить бы Куканова точить пилы — кто бы его знал? Теперь же и Пелевин, и Устинова, и сам Разгулов носятся с ним, как с писаной торбой. Как же, новатор! Главная личность на потоке! А от слесаря разве не многое зависит? Было время, когда и он, Теребов, работал изо всех сил, но кто его оценил? Он снабжал вальщиков отлично наточенными пилами, а Воронков ставил рекорды. Воронкову досталась вся слава, а Теребов попрежнему в тени. С этими лебёдками тоже хитро придумали: Теребов их ремонтируй, а хвалить будут потом Куканова с Воронковым. Привыкли чужими руками жар загребать. Нет, Теребов на это не пойдет. Да и кто, собственно, может заставить его работать сверхурочно? А если Куканову и Воронкову больше всех надо, то и пусть работают…

Однако так рассуждать Теребов мог только сам с собой, высказать же свои мысли открыто он не решился бы даже Шурику. Несмотря на убеждение, что Шурик молокосос и способен лишь поддакивать старшим, Теребов чувствовал, что его доводы возмутили бы Шурика и довели бы их до ссоры.

Подавленный внезапно возникнувшим чувством одиночества, злобясь неизвестно на кого, он развязно вошёл в столовую.

За обеденными столами сидело несколько запоздалых лесорубов. Зал был ярко освещен, из приглушённого репродуктора неслась плавная мелодия вальса. Официантка в белом переднике подошла к Теребову, чтобы принять заказ.

Фамильярно подмигнув девушке, он небрежно сказал:

— Значит, так, Дуся: сначала выпить, потом закусить. Пару котлеток и стакан компоту. Я, знаешь, сладкое люблю…

— Хорошо. Только пить-то ради чего понадобилось? — неодобрительно спросила Дуся. — Ребята ваши, не переодевшись, в мастерскую ушли, а ты…

— А тебе что, моих денег жалко?

«Ишь, ты, всем до меня дело! — подумал Теребов; замечание официантки кольнуло его. — Вот назло возьму и напьюсь. А завтра на работу не выйду. Очень просто. Заболею и всё… Посмотрим, как вы без меня обойдётесь».

Он ещё ранее решил, что ночевать сегодня будет у Сидоренко, лишь бы не встречаться с ребятами, не отвечать на их вопросы. У них свои интересы, у него — свои. Пусть думают о нём, что хотят. В конце концов он волен поступать, как ему нравится, и никто не обязывал его давать отчёт в своих поступках таким же рядовым лесорубам, как и он.

Теребов не успел ещё выпить стопку, когда в зал вошёл Дернов. Он был в рабочем комбинезоне поверх телогрейки, в кожаных рукавицах, с тёмными пятнами на подбородке. Завидев тракториста, Теребов обрадованно крикнул:

— Виктор! Иди сюда, садись за компанию. Дуся, принеси-ка ещё стаканчик.

Дернов поспешно снял рукавицы и шапку, приблизился к столику, подозрительно покосился на водку.

— Этого мне не надо, — решительно заявил он. — Завтра у меня будет голова болеть, а с больной головой много не наработаешь.

— Да ладно тебе! Подумаешь, велика доза — полтораста граммов! Сколько ни работай, всё равно никого не удивишь. Между прочим, ты откуда так поздно?

— С машиной возился, — неохотно ответил Дернов. — Из гаража прямо сюда.

— Стараешься, значит? — усмехнулся Теребов. — Куканова догнать хочешь? Зря стараешься, ничего не выйдет. Ему, брат, всегда помогут вырваться вперёд, а тебе много ли помогли?

— И мне помогли бы, да я сам не хотел. Думал, без них справлюсь. По-твоему, Куканова догнать нельзя?

— Да нет, не в том дело, что нельзя, — замялся Теребов. — Но ведь он у вас бригадир, ему равняться с тобой неинтересно, и Устинова на тебя иначе смотрит. Я же видел, какой она тебе нагоняй дала за грязную машину.

Дернов принял от официантки тарелку супу, отхлебнул несколько ложек и, не поднимая глаз, сказал:

— Придирается ко мне, это верно. Зотов хоть и часто ругался, но в каждую щель не лез. А Устинова прямо-таки проходу не даёт.

— Вот, вот, — ободрённый поддержкой и возможностью высказаться откровенно, торопливо подхватил Теребов. — Мелочи она видит, а настоящего руководства нет. Подожди, мы ещё сто раз пожалеем о Зотове. Он хоть и неучёный был, да дело знал. Ей-богу, зря его на курсы отослали. Начальство, наверно, хотело сделать лучше, а вышло наоборот. При Зотове наш поток иногда и на второе место выходил, а при новом мастере мигом на последнее скатились. Многие радовались: Устинова, мол, четыре года училась, всю технику изучила, она дело поставит. Ну, и поставила. Вчера мы только сто десять кубов отгрузили, а сегодня, пожалуй, и этого не осилили. Устиновой главное — учёность свою показать. Вот она и придирается. Подумаешь, грязный трактор! Ты ведь не по асфальту ездишь. Смешно… Если бы не технорук, у неё и подавно всё прахом пошло бы. На одном Куканове далеко, брат, не уедешь, а на других она ноль внимания… — Теребов в возбуждении поднял стакан, насмешливо проговорил: — Ей-богу, давай выпьем, Виктор! Чего ради ты из себя непорочную деву изображаешь?

Дернов нерешительно покосился на буфет, потом на аппетитно пахнущие котлеты, вздохнул и сказал:

— Нет, не буду. Завтра разговоров не оберёшься, ежели ребята узнают. И так уж меня два раза на собрании обсуждали.

— Разговоров испугался! Эх, ты… А ещё тракторист… Ну, и что из того, что обсуждали? Тебя от этого не убыло. Ладно, уговаривать не стану. Будь здоров. — Теребов, стараясь не морщиться, выпил водку и, позабыв закусить, вполголоса продолжал: — Ты думаешь, мы не знаем, как Устинова сюда попала? Говорят, Пелевин сам её в тресте сагитировал сюда приехать, а Зотова насильно учиться отправил. Что ж, девушка она ничего… Да только мастера из неё ему не сделать, уж это точно. Говорят, Пелевина послезавтра в леспромхоз вызывают, посмотрим, как она без него управляться будет.

— А ты что о ней беспокоишься? — перестав есть, спросил Дернов. — Тебе легче, что ли, станет, если Устинова не управится? Сам-то ты как в своей будке управляешься? Говорят, пилы как следует заточить не можешь, а ещё над мастером злорадствуешь…

— Я могу, да не хочу, понял? — раздражённо сказал Теребов. — Есть разница?

— Действительно, разница большая, — многозначительно подтвердил Дернов. — С этого бы сразу и начинал. Тогда на кой чорт тебя на работе держат?

— А я и не собираюсь тут всю жизнь в будке сидеть, — выкрикнул Теребов. — Это вы с Кочергиным, как слепые щенки, за Кукановым тянетесь, да и на это у вас силёнок нехватает. А я в любом месте первым буду, если захочу. Слесари везде нужны.

— Слесари нужны, да болтуны вряд ли кому понадобятся. Думаешь, в другом месте тебя не раскусят? Живо, брат, поймут, что ты за человек. Был болтун, болтуном и остался. Выпил и давай воображать. Слесарь! — презрительно сказал Дернов и резко отодвинул от себя тарелку.

— Ну, и катись отсюда, чумазый, — сквозь зубы процедил Теребов, не найдя более веского ответа. — Брюхолаз несчастный…

— Знаешь, стукнул бы я тебя, да рук марать не хочется. Уж как-нибудь в другой раз, — медленно поднимаясь со стула, ответил Дернов.

Когда Дернов вышел, Теребова сильнее прежнего охватила бессильная злоба. Он злился на себя за то, что напрасно понадеялся на сочувствие Дернова и был с ним не в меру откровенным, злился, что придётся сегодня ночевать у Сидоренко, а не дома, что никто, даже этот тупица Виктор, не понимает его. Удивительно, как мало самолюбия у таких людей, как Дернов. Он и в школе ничем не выделялся и, наверно, не стремился выделиться, так и здесь будет всю жизнь играть вторые роли, хотя и тщится чего-то достигнуть. Серенький, заурядный человек. И дёрнуло же Теребова связаться с ним! Ну, да всё равно. По крайней мере, он теперь знает, что у него есть только один друг — Сидоренко. Конечно, Сидоренко тоже ничего не поймёт, зато и возражать не станет.

Куда же пойти? Теребов хотел сегодня напиться, но он не мог больше пить в одиночестве. Обещал Сидоренко прийти к десяти часам в клуб, но его не тянуло туда, даже мысль об этом показалась Теребову противной. И ночевать он пойдёт домой, потому что, как ни стыдно было ему смотреть в глаза ребятам, одиночество было ещё невыносимее. И из Снежного тоже никуда не уедет, ведь неизвестно, как его примут в другом месте и дадут ли такую же спокойную работу, какая у него была здесь…

Может быть, сходить к Марусе? Но Теребов не любил её и обычно встречался с нею только на танцах. Теребова влекло к Зиночке Ветровой, и когда он думал о ней, его взгляд становился нежным и грустным. Грустным оттого, что он знал о её любви к Володе Воронкову и не надеялся на взаимность. Быть может, когда к Володе приедет невеста, отношение Зиночки к Теребову переменится, но пока он не смел и помышлять о том, чтобы открыть ей своё чувство. В мыслях о Зиночке Теребов был другим человеком — робким и серьёзным, каким его не видел никто. Он прощал Зиночке всё — и любовь к Воронкову, и обидное подшучивание над ним, Теребовым, и то, что она восхищалась Кукановым и дружила с этой придирой Женей Милютиной. Он не знал, что ему нравилось в ней, — независимость характера, или привычка надувать при разговоре губки, весёлое озорство, или звонкий, чистый голос. Теребову было очень тяжело скрывать ото всех свою любовь, но не будь этой любви — многое бы в жизни для него померкло. Неужели и Зиночка, как Дернов, считает его болтуном? Неужели и она может подумать, что он попросту завидует Воронкову и Куканову, потому что сам не способен работать так, как они?..

Краска стыда залила лицо Теребова. Он покосился по сторонам и был рад, что в зале уже никого не осталось. Дуся вытирала тряпкой дальний столик, и Теребову показалось, что она всё время наблюдала за ним. Он боялся поднять глаза, опасаясь увидеть её усмешку. Наверно, она слышала весь разговор с Дерновым и передаст его подругам, а завтра о нём будет знать весь посёлок. Чорт дёрнул Теребова за язык! Не с Дерновым и не с Сидоренко нужно было говорить о том, что накипело на душе, а с Зиночкой. Да, Зиночке он высказал бы всё, и пусть она судит о нём, как хочет. Она бы разобралась, в чём он прав, в чём не прав. А главное — ей бы он поверил и сделал бы так, как она бы посоветовала.

Теребов понимал, что такой разговор вряд ли когда состоится. Но он хорошо знал Зиночку и попытался представить, как бы она ему ответила, если бы хоть немножко его любила. В сосредоточенной задумчивости он просидел за столиком полчаса и поднялся только тогда, когда в зале погасили свет.