На первый взгляд, этот день ничем не отличался от предыдущих, таких же стремительных, заполненных неотложными делами, встречами с людьми, новыми впечатлениями. И всё же сегодня Пелевин испытывал особенный душевный подъём. Удачный рейс Куканова, короткий, но дружеский разговор с Устиновой, проводы Зотова, который, уже сидя в вагоне, всё не мог примириться с мыслью, что уезжает надолго, новые замыслы по перестройке участков — всё это не могло не вызвать того особенного настроения, когда самые смелые мечты кажутся вполне реальными и легко осуществимыми.

Хотя Пелевин и знал за собой оставшуюся со школьных лет склонность к восторженности и считал эту склонность безусловной своей слабостью, он и на этот раз не сумел себя сдержать. Возвращаясь с Разгуловым в посёлок, Сергей Павлович с жаром начал развёртывать перед ним заманчивые планы и рисовать яркими красками недалёкое будущее Снежного. Однако Разгулов молчал, и когда Сергей Павлович заметил на его лице знакомое снисходительно-недоверчивое выражение, то невольно умолк. Ощущение было такое, как если бы Разгулов вдруг сказал Пелевину: «Вот, помню, ребёнком я любил разные небылицы слушать, а теперь не люблю…». В беседах с Разгуловым нечто подобное случалось не раз, и всегда Пелевин мгновенно перестраивался, спускался с небес на землю, становился резким, подчёркнуто официальным. Разгулов знал это и в нужных случаях легко переводил разговор на чисто деловую, практическую почву. Душевной беседы не получалось. И вот сейчас Пелевин попробовал трезво разобраться, что за человек Разгулов, какие изменения произошли в нём со времени их первой встречи.

Что Григорий Александрович умел увлекаться — в этом Пелевин имел случай убедиться не раз. Говорят, в прежние времена Разгулов вечно носился с новыми идеями, будоража весь, в ту пору небольшой, коллектив Снежного. Постарел он за эти годы, что ли? Неужели безвозвратно исчез в нём тот «огонёк», который ещё был заметен в его работе несколько месяцев назад?

Впрочем, всё это лишь предположения. Ведь загорался же Разгулов по-настоящему, когда, например, лично получал от директора леспромхоза срочное задание, или когда инициатива в осуществлении какого-либо мероприятия исходила от него самого. В этих случаях Григорий Александрович не останавливался ни перед чем и добивался своего. Почему же с плохо скрытым недоверием встречал он некоторые новшества, предлагаемые другими? Всем своим видом (редко на словах) он как бы хотел сказать, что эти другие не столько о пользе лесопункта пекутся, сколько стремятся подвести его, Разгулова.

Эта мысль впервые отчётливо возникла в голове Пелевина, и он уже не мог отделаться от неё. Разгулов вразвалку шёл рядом, насупленный, с небрежно зажатой в зубах папиросой. О чём он думал? Ведь вот, кажется, давно знаешь человека, ежедневно сталкиваешься с ним, споришь, доказываешь ему свою правоту, сам нередко соглашаешься с его доводами, знаешь, какая у него семья, и какие книги он любит читать, а попробуй влезть к нему в душу, найти те сокровенные побуждения, которые объяснили бы его поведение в том или ином случае, — и натолкнёшься на глухую стену. Впрочем, не всегда. Ведь смог же Пелевин сблизиться со многими из тех, кто ещё недавно представлялся ему загадочным. Например, с Зотовым, Панкратовым, Воронковым, Кукановым… Да и Разгулов, если вдумчиво разобраться в ряде фактов и наблюдений, отнюдь не является «вещью в себе». В конце концов, многие перемены в характере начальника лесопункта происходили и происходят у всех на глазах. Перемены как будто и незаметные для невнимательного взгляда, но Пелевину-то, ведь, пора бы заметить их и дать им оценку.

Сергей Павлович минут пять шёл молча. Зато Разгулов, как-будто повеселев, искоса поглядывал на технорука, тая усмешку в уголке губ.

— Ты что замолчал? Давай, продолжай, я слушаю, — сказал он добродушно.

Сергей Павлович ответил серьёзно:

— Хочу услышать твоё мнение.

— О чём, например? — осведомился Григорий Александрович. — Ты тут о многом рассказывал, сразу, пожалуй, и не разберёшься.

— Пора бы разобраться. Я тебе не по астрономии лекцию читал, — не без иронии сказал Пелевин.

— Ну, а всё-таки? — нахмурился Григорий Александрович.

— Всё-таки, например, небезынтересно знать, что думает начальник лесопункта о внедрении нового способа трелёвки?

— А что мне думать? Вы с Устиновой начали, вы и доводите до конца. Получится удачно — внедрить недолго.

— Уже получилось. Слышал, что Панкратов сказал?

— Панкратов нам не указ. Он за всё хватается сразу обеими руками, а того не понимает, что сперва испытать новый способ надо. Может, он вовсе безвыгодный, может, в нём только и хорошего, что он новый. Любят у нас иные товарищи это слово, а в суть иногда не вникают.

— Ты как раз относишься к их числу. — Заметив на лице Разгулова прежнюю наигранно-снисходительную усмешку, Сергей Павлович сердито продолжал: — Да, да, именно ты. Почему, спрашивается, ты не захотел вникнуть как следует, выгоден или невыгоден новый способ?

— По-твоему, у меня других забот нет? Ну, а ты убеждён, что нам эта трелёвка с кронами даст выгоды?

— И не только я, а все рабочие убеждены в этом. Моё мнение — завтра же начать перевод всех участков на новый способ. Кстати, придётся сегодня решить вопрос о выделении вспомогательных рабочих на переоборудование верхних складов. Медлить нельзя, нам дорог каждый день. Как твоё мнение?

— Моё мнение — испытать это дело пока на одном участке. Выйдет на одном, тогда введём на остальных. И вообще… хорошо то, что хорошо кончается, знаешь? Ей-богу, не пойму я тебя. То ты пустячную бумажку опасаешься подписать, то гнёшь, не подумавши. Понятно, новое мы обязаны поддерживать, да только и о другом не должны забывать. — Разгулов заговорил глуше, видимо, сдерживая раздражение: — А то за двумя зайцами погонишься, обоих упустишь. По-твоему, если Куканов удачно съездил, так и другие проедут? Гляди, не просчитайся… Потеряем время на эксперименты, да на лишние ремонты, а срок подойдёт — нам скидки на это не сделают, план спросят, как с миленьких. С меня персонально.

— И меня не обойдут, — сказал Пелевин. — Потому-то я и хочу поскорей внедрить кукановский способ, чтобы план выполнить досрочно.

— Думаешь, без него бы мы пропали? — усмехнулся Разгулов.

— Нет, пожалуй, но отстали бы наверняка. Другие бы нас опередили. Не забывай, кроме плана у нас есть ещё обязательство.

— Ну, и что же? Боишься, что не выполним?

— Напротив, уверен, что перевыполним, если не будем связывать инициативу рабочих.

— Громко сказано! Да только мимо… Я не против инициативы, и ты мне разные ярлыки не пытайся приклеивать. Тоже, нашёл объект для критики! Снежный, брат, пять лет подряд свои обязательства выполняет, — это, по-твоему, не инициатива? Без головы всё это делалось?

— С головой, не спорю, — кивнул Пелевин. — Только имей в виду — теперь обстановка иная, инициатива другого рода требуется. Ты хоть и говоришь, что тебе никакие трудности не страшны, а на деле, Григорий Александрович, ты уже боишься рисковать…

— Рисковать? — удивлённо перебил Разгулов. — Это я-то боюсь рисковать? Может, ты за меня все эти пять лет рисковал, а?

Пелевин подавил в себе вспышку гнева, ответил подчёркнуто спокойно:

— Я, понятно, имею в виду, не всякий, а обоснованный риск, без которого не обойтись в любом новом деле. Да, прежде ты рисковал, поскольку мог предвидеть, что́ из этого может выйти. А теперь ты рассуждаешь примерно так… Погоди, дай сказать, потом ответишь, прав я или нет. Пять лет, даже полгода назад руководить было легче. А сейчас, при большой насыщенности участков техникой, каждое новшество неизбежно несёт в себе зачатки риска. А хлопот и того больше. Особенно теперь, когда мы только осваиваем поточный метод. Ты вот сказал: Снежный, дескать, пять лет подряд идёт впереди других лесопунктов. А раз так, почему бы, мол, не поработать пока без сомнительных новшеств? Ведь есть же все возможности и без них выполнить план, зачем же лихорадить лесопункт перестройкой на ходу? В конце концов, здесь не опытно-показательный леспромхоз, недолго и сорваться на разных экспериментах. Сорвёшься, а потом попробуй вновь восстановить былой авторитет, вернуть с таким трудом добытую славу… Или не угадал я, Григорий Александрович?

Впереди показались огни посёлка, и Пелевин, словно опасаясь, что им помешают договорить, остановился. Разгулов, опустив голову, прошёл шага три вперёд, выжидающе, полуобернувшись, сказал:

— Идём, что остановился? Договаривай.

Пелевин приблизился к Разгулову, и они пошли рядом, ровняя шаг. Сергей Павлович видел, что Разгулов смущён, ищет подходящего ответа и заговорит не скоро.

Разгулов вдруг рассмеялся, да так естественно и заразительно, что Сергей Павлович удивился.

— Ты меня на пушку не возьмёшь, парторг! — грозя пальцем, оживлённо заговорил Разгулов. — Так я тебе и поверил, ишь, ты! Это ты либо из книжки вычитал, либо другого кого имел в виду. А ко мне это ни с какой стороны не пристанет. Тоже, угадыватель мыслей нашёлся! И откуда ты можешь знать, о чём я думаю? А я тебе скажу так: по делам о человеке можно судить, больше ни по чему, понял? А дела мои всем известны, видны, как на ладони. Славы я не искал, она сама пришла, — об этом ты, небось, и сам знаешь. Риску я не боюсь, нашёл, чем укорить. Любого человека в Снежном спроси — подтвердит. А ежели ошибусь, то сам же и поправлюсь, никто об этом, бывало, и узнать не успеет. Так-то, Сергей Павлович. Складно ты говорил, а в точку не попал…

— Что же, я рад, если ошибся. Но ты всё-таки разберись получше в том, о чём мы тут говорили. И я подумаю, пригляжусь. Ясность в наших взаимоотношениях нужна прежде всего. Взять хотя бы тот же вопрос о новшествах…

— Боже мой, ну, что тут тебе не ясно? — нетерпеливо воскликнул Разгулов. — Трелюйте как угодно, лишь бы лес был. Я что сказал? Я сказал, что вводить это дело надо без вредной поспешности. Наломаете дров, а расхлёбывать мне придётся, учти.

— И мне тоже, не забывай… Известно, кажется, что я никогда не настаиваю на том, в чём не уверен вполне, — заметил Сергей Павлович. — Теперь насчёт вспомогательных рабочих…

— Решим завтра утром. — Разгулов обернулся к Пелевину, не умеряя, однако, шага. — Хотя ты и говорил, будто я рисковать боюсь, а всё-таки хочу предупредить: не увлекайся, мил-друг, этими самыми экспериментами. Разные эксперименты бывают. А ну, как начнут все лесорубы экспериментировать? Им только намекни, они рады будут землю перевернуть, лишь бы что-нибудь этакое придумать. Так и работать, пожалуй, некому будет.

— Нет уж, пусть лучше экспериментируют, чем автоматически отрабатывают свои часы, — решительно возразил Сергей Павлович. — Не думай, что умными бывают одни руководители. Впрочем, рабочие всё равно будут искать и придумывать, даже если бы мы были против. Такой уж у нас народ, Григорий Александрович… Подожди, вот начнём новый мастерский участок налаживать, нам уже не придётся перестраивать тот или иной процесс на ходу. Это будет конвейер в полном смысле слова, как на современном заводе. Опыта у нас к тому времени прибавится втрое.

— Любишь ты преувеличивать, Сергей Павлович, — отозвался Разгулов. — О заводе мечтаешь, а у тебя ещё добрая треть старых механизмов работает не на полную силу. Я потому, собственно, и с Устиновой круто обошёлся, что она, видишь ли, вместо практического дела сразу экспериментами хочет заняться. Ей, может быть, это интересно, но мне-то лес нужен, а не опыты. Скажи, можешь ты поручиться, что она просто-напросто не пускает пыль в глаза?

Сергей Павлович на мгновение замялся при неожиданном вопросе, но вслед за тем уверенно произнёс:

— Нет, не похоже. То, что она предлагает, вполне целесообразно и выгодно. А насчёт простоя механизмов я знаю, как раз вчера мы с тобой разговаривали на эту тему. Ты об этом к слову вспомнил, а у меня простои из головы не выходят. Между прочим, Устинова именно к этому и стремится — к стопроцентному использованию техники. Сейчас это главное… Да, так вот, Григорий Александрович, за Устинову я, пожалуй, могу поручиться.

— Шефство над ней возьмёшь? — хохотнул Разгулов. — Ну, ну, гляди, не промахнись. В случае чего — ты за неё будешь в ответе.

— Не беспокойся, она сама сумеет ответить, если потребуется, — почему-то покраснев, резко ответил Сергей Павлович.

Разгулов промолчал. В посёлке они разошлись: Пелевин направился к дому, Разгулов — в контору, принимать рапорты от мастеров. На крыльце Сергей Павлович присел отдохнуть. Устал он сегодня не больше, чем вчера или позавчера, зато впечатлений было столько, что казалось — их хватит на целую неделю. Однако Пелевин тут же припомнил, что и вчера он точно так же думал: «Ну и денёк! Есть о чём поразмыслить…». Яснее, чем когда-либо, он понял, почему так неохотно уезжал Зотов. Ему, наверно тоже работа в Снежном представлялась самой интересной и нужной, и так же его каждодневно волновали большие и малые неудачи и радости.

Сумерки сгущались. Скоро промчится мимо состав с лесом, но ещё раньше прибудет мотовоз с рабочими. Мастера, прежде чем пойти домой, отправятся к Разгулову на доклад. Они положат ему на стол дневные сводки, в которых наберётся добрый десяток граф. Многие из них введены недавно самим Пелевиным, но Разгулов попрежнему смотрит только последнюю — количество кубометров. Если кубометров мало, Григорий Александрович, не выслушав объяснений мастера, подкидывал недоданные кубометры к завтрашнему заданию и внушительно говорил: «Как и чем — это меня не касается. Ты хозяин на делянке, распоряжайся, мешать не буду. Но кубометры вынь и положь мне сполна. Я проверю…». Выработка колебалась, и разгуловские внушения мало помогали делу.

«Интересно, как он воспринял наш сегодняшний разговор? Оказывается, не любит Григорий Александрович признаваться в неприятных для него вещах. Ну, что ж, поглядим, какие он сделает выводы».

Сергей Павлович, прищурясь, с минуту внимательно смотрел в сторону конторы, куда ушёл Разгулов, и вдруг вспомнил Устинову. Интересно, как-то пройдёт её первый доклад? Держится она в общем хорошо, самостоятельно, хотя и заметно, что это ей стоит больших усилий. Ничего, привыкнет. Ведь когда-то и он, Пелевин, вот так же волновался, приступая к новой своей работе. Уж если говорить откровенно, то волноваться надо всегда. Наверно, это и есть тот «огонёк», который любую будничную работу делает увлекательной, праздничной…