Генри в нетерпении переминался с ноги на ногу и в очередной раз занёс руку, чтобы позвонить, когда дверь наконец-то распахнулась. Зак стоял заспанный, взъерошенный, кутаясь в мятую рубашку, которую не успел застегнуть.

– Мне нужна татуировка! – объявил Генри и протиснулся мимо друга в его квартиру.

Зак широко зевнул и захлопнул дверь.

– Какого чёрта, Генри? С каких пор ты встаёшь в такую рань?

– Я не ложился.

Генри запоздало подумал, что, возможно, стоило позвонить. Но он помнил, что сегодня Зак свободен. Тот последовал за Генри на кухню и нажал кнопки кофемашины. Генри уселся на привычный стул и сцепил руки на коленях. Зак прекрасно знал, какой кофе предпочитает Генри, а Генри давно усвоил, что пока Зак не выпьет утренний кофе, разговаривать с ним бессмысленно. То есть можно, но это будет монолог с «ага» и «угу».

В нетерпении Генри побарабанил пальцами по столу. Ему нравилась маленькая уютная кухня со старенькой плитой и застывшим на столешнице воском. Обычная кухня небольшой новоорлеанской квартиры, уже начавшая наполняться жарой набухающего дня. Кондиционера на кухне не было, и ничто не выдавало, что здесь живёт медиум и его брат. Ну, может, стены были непривычно тёмными, а на холодильнике красовались прикреплённые магнитиками эскизы татуировок. Вперемешку со школьным расписанием Джейдена и его фирменным рецептом гамбо.

– Иззи днём сделает ритуал поиска Стивена, – заявил Генри. – Хочу успеть до этого.

– И ты решил, тебе нужна татуировка. Ну да, логично.

Зак уже отпил из своей кружки и поставил перед Генри вторую.

– Ты же упорно отказывался от татуировки.

– Я не отказывался! Глупо отказываться, если твой друг тату-мастер. Просто не мог решить с рисунком.

– И тебя озарило ночью, когда ты не ложился спать?

– Типа того.

Генри не планировал рассказывать, что в последнее время он совсем не может уснуть и за это время успевает о многом подумать. Сегодня он решил заняться абсолютно бессмысленным делом и раскладывал птичьи пёрышки по цветам. Ему нравилось, как они щекотали пальцы, нравилось проводить по ним, а в голове тут же складывались правильные слова для ритуалов или историй.

Бабушка говорила, это в крови Генри. Он не учится, а вспоминает то, что и так знал.

На такие слова он только фыркал, но теперь, перебирая бабушкины книги, с удивлением осознавал, что она имела в виду. У него действительно было ощущение, что он не вычитывает ритуалы, а всего лишь узнаёт, какими словами их озвучить. В каком порядке выстроить.

Одним глотком Зак ополовинил кружку и посмотрел на Генри почти с любопытством:

– И что ты придумал?

Генри положил на стол правую руку, перевернул ладонью вверх. Провёл пальцами по запястью, очерчивая на бледной коже:

– Анкх. Египетский знак жизни и смерти.

– Тебе пойдёт, – кивнул Зак. Что бы это ни значило. Генри не понимал, как татуировка может «пойти». – Но ты же в курсе, что я буду делать не сейчас и в салоне? Или пусть лучше Айвори сделает.

– Ага.

– Так зачем было припираться с утра пораньше? Мог сообщение кинуть. Или ты наконец-то сожрал призрака и тебе некуда энергию девать?

– Нет. Я завтракаю с матерью, но приехал в город слишком рано.

Потому что не мог уснуть. Потому что не хотел, чтобы Изабель это поняла, и улизнул раньше, чем она встала. Всё равно она не собиралась в лавку, пока не проведёт ритуал.

Возможно, тот цыплёнок всё ещё работал как прилив. Хотя Генри хорошо ощущал, что это… поверхностное. Круги на воде, не затрагивающие глубину.

– Джейден в школе? – спросил Генри, переводя тему.

– Ага. Не стоило вчера допоздна сидеть. Он сегодня еле поднялся.

Зак обхватил кружку ладонями и вздохнул, всматриваясь в остатки кофе.

– Я плохой старший брат, да?

Генри не представлял, что говорить в таких случаях. Предпочитая рефлексировать в закрытой комнате, чтобы его собственные тёмные глубины никто не видел.

Поэтому попытался перевести в шутку:

– Откуда я знаю? Я младший, мне удобно.

Заметив полуулыбку Зака, Генри вздохнул:

– Джей вполне самостоятельный. Тебе не нужно его опекать.

– Но я его опекун. Отца здесь нет. Я отвечаю за Джея.

– Ты его старший брат. Чертовски хороший старший брат.

Зак улыбнулся и предложил уйти в комнату, где есть кондиционер. Там витал сладковатый аромат благовоний, тёмные стены разрисованы художествами Зака, а воронье чучело, которое давно окрестили Кевином, равнодушно пялилось бусинками глаз. Кто-то повесил на его клюв цветные бусы Марди Гра, наверняка Джейден.

Генри улёгся на диван, обхватив подушку, Зак взял планшет и тут же начал набрасывать будущий анкх, предлагая украсить его изображениями корней и свисающим мхом. Из колонок играла негромкая ритмичная музыка, и Генри сам не заметил, как задремал. Это не было сном в полном смысле, но он расслабился, и мир вокруг неторопливо плыл, омывал, пока Генри прикрыл глаза, смутно осознавая, что Зак молчит и что-то рисует.

Генри очнулся, едва Зак аккуратно тронул его за плечо:

– Ты завтракать будешь?

Генри встрепенулся:

– А, чёрт! Нет, мне пора бежать.

– Ты уснул, – сказал Зак, и в голосе его неожиданно послышалась печаль.

Генри удивился и приподнял брови.

– Когда у тебя настоящий прилив, ты не смог бы так уснуть, – сказал Зак. – Хочешь я позову для тебя блёклого призрака?

Они так иногда делали. «Блёклыми» Зак называл тех, кто совсем истончился, почти исчез. Они сохраняли мало воспоминаний о прошлой жизни, не говорили с медиумами и были идеальны для Генри. Их истории отлично вплетались в его собственные, наполняли энергией, но не давили.

– Нет! – резко ответил Генри. – Ни в коем случае!

Пока он надевал ботинки, Зак наблюдал за ним, скрестив руки и прислонившись к дверному косяку:

– Изабель волнуется за тебя.

Генри хмыкнул, но ничего не ответил. Не нашёлся, что сказать.

– Будь хорошим младшим братом, Генри. И не вреди себе.

– Я знаю, что делаю, – сказал Генри.

Он спрятался за тёмными стёклами очков, надел шляпу и чернильным росчерком выскользнул в душное утро Нового Орлеана.

Обычно визиты к матери они наносили вместе с Изабель. Приезжали к ней в квартиру, привозили еду из ресторана или ели её запечённую свинину с пряными травами. Как утверждала мать, этот рецепт переходил из поколения в поколение. Генри не помнил, чтобы бабушка что-то такое готовила, но мать регулярно заставляла Изабель записывать рецепты и расстраивалась, что та ещё не попробовала сделать.

Мать не знала, что готовил чаще Генри. А он наступил сестре на ногу, когда она попыталась об этом заикнуться. Позже Иззи заявила, что Генри ей должен, и они заехали за мороженым.

На прошлой неделе Генри не вырвался на семейный ужин, он так долго работал с одним родовым призраком, что не мог упустить благоприятного дня, чтобы покончить с ним. Да и платили хорошо.

Они встретились в уютном кафе, где Генри взял огромную чашку капучино и пару тостов, чтобы наконец-то поесть. Мать опоздала на пять минут и влетела освежающим летним вихрем. Смотря на мать, Генри думал, что у них с сестрой хорошая наследственность.

Люсинде Ли исполнилось сорок восемь лет, но ей редко давали больше тридцати пяти. Она носила летящие платья скромных фасонов и расцветок, огромные тёмные очки на половину лица и всевозможные шляпы с широкими полями, украшенные лентами и цветами. Сегодня на её шляпе распускался алый мак в тон платью. Она небрежно кинула шляпу на столик точно таким же жестом, каким Изабель бросала заколки и украшения.

Мать считала, что здороваться надо, обязательно сняв очки. Она говорила, это элементарная вежливость. Она обняла сына, и он сам невольно улыбнулся.

– Рада тебя видеть, Генри, – искренне сказала мать. – У вас всё хорошо? Мне страшно, что вы одни в этом доме на краю света.

Генри пожал плечами:

– Бабушка там всю жизнь жила, и нормально.

– Вот именно, всю жизнь! Она привыкла. И не уезжала, сколько я ей ни говорила.

У матери были голубые глаза, как и у бабушки. И если чертами лица и бледной кожей дети пошли в неё, то чёрные глаза унаследовали от отца.

Кто-то вошёл, впуская душный влажный воздух, чтобы через миг снова оставить прохладу кондиционера, а мать взяла маленькую чашечку американо и салат. Она любила повторять, что, когда дети доживут до её возраста, тоже будут вынуждены следить за фигурой.

– Опять ты в чёрном, – вздохнула мать, высыпая в чашку сахар.

– Это другой оттенок чёрного, – возразил Генри. – Не тот, в котором я был в прошлый раз.

Беседа лилась непринуждённо, мать рассказывала о библиотеке, где работала, и обществе садоводов, ставшем её хобби в последние годы. В какой-то степени Генри гордился матерью, тем, что она не застряла после смерти отца, а продолжила движение, пускай её увлечения были от него максимально далеки.

Мать выращивала в горшочках какие-то немыслимые растения, а два раза в неделю ходила на встречи таких же увлечённых садоводством. На этой неделе у них случилось событие, выходили орхидею из корешка, и она зацвела.

Правда, после этого разговор неуклонно сворачивал в русло, вызывавшее у Генри раздражение.

– В твои годы я уже встретила твоего отца, – вздохнула мать, доев салат и взяв вторую чашку кофе.

– Мне всего двадцать два.

– Достаточно, чтобы взяться за ум. Ты хотя бы работаешь?

Генри знал тысячу и один способ уклониться от «опасных» вопросов, не сказать толком ничего и направить разговор в другую сторону. Он не думал рассказывать о колдовстве, потому что мать этого не любила. О книгах говорить не возникало желания, это ведь «несерьёзное хобби». Поэтому она считала, что Генри ничем по жизни не занят.

Мать искренне беспокоилась. И выражала это так, как умела, и в том, что считала важным. Генри знал, она до сих пор спрашивает у Изабель, когда он не слышит, «как твой брат». Не секрет, о чём на самом деле вопрос: нет ли чего похожего на то, что творилось с ним пару лет назад?

Конечно, нет. Он больше не убивал отца.

– Генри?

Он моргнул. Мать внимательно смотрела на него и обращалась, кажется, не в первый раз.

– А? – Он попытался придать лицу беззаботное выражение. – Извини, мы вчера сидели допоздна, и я совершенно не выспался.

Мать поджала губы, она считала «гулянки» необходимым злом и не одобряла их. А говорить совсем правду Генри не хотелось. Он давно понял, что полуправда работает лучше.

Генри казалось, мать считала его безответственным. Он знал это. В какой-то степени сам же сознательно способствовал созданию образа. Он и сам не мог объяснить, что изначально сподвигло: наверное, своеобразный подростковый протест, когда ему казалось, что родители не хотят принимать его таким, какой он есть, сознательно игнорируют, что значительная часть его личности связана с магией.

К тому же сосредоточенность на безбашенности и легкомысленности не позволяла уж слишком долго смотреть в бездну в глубине самого себя. Генри справедливо полагал, что его глубина – это омут, в нём легко утонуть. И, судя по истории с отцом, он был прав. Тогда он выплыл с трудом.

К счастью, после второй чашки кофе мать засобиралась на работу, выдала ещё несколько неодобрительных высказываний, искренне обняла на прощание и ушла, снова на миг впустив духоту внешнего мира.

Генри какое-то время сидел за столиком, задумчиво смотря в окно. Люди торопились, спешили куда-то, начали появляться туристы с картами и смартфонами в руках – они смешно таращили глаза, поэтому не составляло труда их распознать.

Темнокожая девушка улыбнулась ему через стекло, но Генри почти не обратил внимания. Встреча с матерью прошла нормально, и всё равно было тошно, а может, завтрак потребовал слишком большой сосредоточенности, и Генри потратил энергию прилива жизненной силы цыплёнка.

Генри потёр виски, отчасти радуясь, что сейчас не надо натягивать улыбку и лавировать, как в разговоре с матерью, или собираться, чтобы не терять нить разговора с Заком.

По крайней мере, с Изабель Генри был собой: она спокойно принимала и его бурные эмоции, если ему всенепременно надо с ней поделиться, и его периоды затишья, печали или уединения, когда он мог целый день не выходить из комнаты.

Генри ощутил рядом призраков. Пульсирующие остатки чьих-то жизненных энергий, в городе их не меньше, чем на болотах. Решительно отмахнувшись, Генри поднялся и сам нырнул во влажный жаркий воздух, чтобы вернуться к пикапу и поехать к Изабель.

Генри знал, что привязан к сестре куда больше, чем она к нему.

Он думал, это нормально. Наверное, она всегда воспринимала его младшим, а вот Генри ощущал себя наравне с сестрой и сам старался за ней «присматривать».

Родители любили детей, но игнорировали колдовство, и Генри недоумевал, как так вышло с бабушкой, занимавшейся вуду. Гораздо позже он узнал, что ко всему магическому резко отрицательно относилась мать, оказывается, у неё была подруга, заболевшая ещё совсем маленькой. Ей на помощь призывали лоа и прочих духов, совершали обряды на перекрёстках и жгли цветные свечи, но она всё равно умерла. Как оказалось, стоило ехать в больницу, там помогли бы, по крайней мере, шанс был.

Это сильно повлияло на мать. Даже когда она выросла, то заявляла, что вместо обрядов лучше использовать медицину, а доверять стоит не лоа, а учёным.

Отец же оставался практичным человеком, он много работал и хорошо ориентировался в цифрах, счетах и как организовать своё дело, а не общаться с призраками. Ему это было неинтересно. Когда Генри вырос, отец пытался с ним пару раз неловко поговорить, и Генри осознал, что отец сильно любил мать и поддерживал её, а сам не понимал, что делать с вуду. Но Генри к тому моменту уже был слишком самостоятельным, чтобы заинтересоваться подобным разговором.

Он не был глупым, поэтому в школе быстро сообразил, о чём стоит молчать, чтобы с тобой дружили. Как не стоит показывать, что ты умнее сверстников или чем-то от них отличаешься. Но молчание не отменяло того, что он чуял смерть, ел призраков и играл с живыми игрушками сестры.

С Изабель они оставались на одной волне. В школе общались мало, но дома совсем другое дело. Особенно летом, обменивались книгами и много гуляли.

Подростком Генри постоянно штормило. Он зачастую уставал от собственных эмоций, совершенно их не контролировал, а его импульсивность вечно заводила в неведомые дебри.

Изабель уехала в колледж, когда Генри было пятнадцать, и он мучительно пытался приложить к чему-то свою энергию.

Мальчик, в тёмных глазах которого отражается смерть.

Генри внезапно открыл для себя целый новый мир, где он был в центре внимания. Его темперамент не смог бы превратить его в забитого мышонка, Генри стал подростком, он распустился диким ночным цветком.

Мрачные странности делали его притягательным для окружающих, он легко стал солнцем, вокруг него крутились остальные. Генри съел многих призраков, узнал их истории, поэтому отлично понимал людей. Как кому понравиться, как затащить в постель любую девчонку или закорешиться с парнем. Как получить то, что хочешь.

Его безбашенность, открытое колдовство и смерть за спиной стали не пугать или отталкивать, а привлекать. Генри к тому моменту уже прекрасно ориентировался, как этим пользоваться.

Он стал ходить исключительно в чёрном, выбрил виски, проколол ухо и пробил бровь пирсингом.

Отец проводил с ним долгие воспитательные беседы, мать пыталась «наказывать», запирая дома. Генри искренне недоумевал, как его удержат слова или стены. Его пытались лишить карманных денег, на что Генри рассмеялся. К тому моменту он отлично зарабатывал мелким колдовством. Дело закончилось домашним скандалом, Генри показал родителям средний палец и ушёл, громко хлопнув дверью.

Он заявил им, что родился таким, какой он есть. И ничто этого не исправит. А на кончиках пальцев в этот момент вибрировала мрачная энергия последнего поглощённого призрака.

Он жил по домам друзей и пропускал школу, возможно, так и не вернулся бы домой, но в этот момент его с приятелями задержала полиция. Они разрисовывали стену какого-то здания, оказавшегося административным. Генри тогда съел мощного призрака, смутно помнил весь тот день, но до сих пор недоумевал, как не свалился в воду, когда они ссали в водохранилище.

Отец тогда забрал его из полиции, и Генри слегка сбавил обороты.

А летом внезапно приехала Изабель. Генри сильно удивился, увидев её на вечеринке. Он не знал о её приезде и уж точно не думал, что сестра будет его искать. Тем летом они снова сблизились, и Генри вспомнил то, казалось бы, забытое чувство родства.

Генри стал спокойнее, а с Изабель старался общаться и позже. Он очень боялся быть навязчивым, к тому же понимал, что вряд ли ей охота много времени тратить на «маленького брата». И всё же Генри по-своему восхищался сестрой, хотя не решился бы сказать ей это. Он полагал, требуется определённая смелость, чтобы уехать в колледж и строить свою жизнь так, как считаешь нужным.

Только Джо внушал всё больше беспокойства. К счастью, Изабель сама разобралась, что от такого стоит бежать. А когда с ним возникли проблемы, Генри не сомневался. Кинул вещи в рюкзак, взял наличность и уже из аэропорта написал сообщение родителям.

К счастью, Джо оказался трусливым говнюком, наверное, бить его было не обязательно. Но Генри получил от этого удовольствие. Пусть Джо скулил, что Генри сломал ему нос, сам-то Генри знал, что это не так.

– Заживёт, – небрежно бросил он, уходя из квартиры Джо с вещами Изабель.

Он чуть не пропустил школьные экзамены. Наверное, и пропустил бы, но сестре ничего не угрожало, маячить у неё перед глазами дольше необходимого Генри стеснялся, поэтому вернулся в школу под очередной скандал с родителями.

Школу он окончил – Генри не был глупым. И в тот же день съехал от родителей.

Его съёмные квартиры были тесными, но Генри нравилось. Он ощущал себя в них так, будто его укрывал тёплый пушистый плед. Отношения с родителями тогда наладились, всего-то стоило не жить с ними под одной крышей! К тому же они надеялись, что случайные подработки Генри выльются во что-то серьёзное.

А ему было интересно пробовать разное. Он успел и книги продавать, и постоять барменом за стойкой в летний сезон. Он приехал в гости к родителям, отец собрался в Батон-Руж за очередным антиквариатом. В тот день Генри замер, похолодев внутри, потому что ощутил, как смерть уже обвивает плечи отца.

Допустить это Генри не мог. Не раздумывал, сел в машину, прошептав слова заклинания, чтобы отогнать злых духов.

Будь у него время, он бы провёл обряд. Или если бы родители верили в подобные вещи, он бы уговорил не ехать. Но ничего такого не произошло, и Генри оказался с отцом на том шоссе.

Он смутно помнил аварию, в память врезалась боль сломанных рёбер после, мутная голова от болеутоляющих и всепоглощающее ощущение отца и его безмолвной просьбы.

Генри хотел помочь, но помог тем единственным способом, которым умел.

Он не любил вспоминать то время. Оно осталось разрозненными ощущениями. Собственной болью и пустотой, наполненной ошмётками эмоций отца, а потом чувство вины. Мысли Генри путались, сначала он себя толком не осознавал, а когда снова начал, то думал, лучше бы продолжалась та вязкая муть.

Мать и бабушка пытались помочь, но они были слишком далеки от Генри. С Заком и его компанией познакомился позже.

Хорошо, рядом оставалась Изабель. Она служила для Генри маяком, где тебя точно ждут и принимают таким, какой ты есть. Но долгое время Генри сам не понимал, кто он, слишком погрузился в собственные глубины, где были тьма и смерть.

Пока не вынырнул на поверхность и не рассказал Изабель, что произошло. Он боялся, она будет его ненавидеть. Он ведь убил отца! Но Изабель приняла это. Она простила сразу, и это показало Генри, что он и сам вполне способен простить себя.

В итоге у него остались ноющие перед сменой погоды рёбра, заросший пирсинг в брови и стойкое нежелание лезть в собственные глубины. Может, Костлявый Билли и прав, у него «молодая душа», но корни её совершенно точно стары, как камни этого мира. Прикасаться к ним Генри желания не испытывал.

Хотя, наверное, к душе это не имело отношения. Его собственная почва, удобренная чужими смертями.

С тех пор прошло три года, Генри стал куда спокойнее и начал писать книги. Изабель осталась в Новом Орлеане и много общалась с братом. Тогда же появился Зак. Он был другим, Генри живо им заинтересовался, сначала не поверив, что тот настоящий медиум. А после они стали лучшими друзьями.

После смерти бабушки Генри не сомневался, что не хочет продавать дом, зато жаждет узнать больше. О вуду, о колдовстве, о мире и себе самом. Он боялся предлагать Изабель, но, к его удивлению, она тоже этого пожелала, и они вместе переехали в старый дом.

С Изабель Генри ощущал истинное родство. Их корни переплетались, в них тёк сок одной земли.

Солнце слепило, а дорога монотонно шла вперёд, обрамлённая с двух сторон пышной зеленью. Генри включил музыку поритмичнее, но и она не помогала после выезда из города. Мимо проносились редкие машины, но здесь их было не так много.

Глаза наливались свинцом, Генри тёр их, клятвенно обещая обязательно выспаться, чего бы это ни стоило. Ну, возможно, недосып и сам уже сделает своё дело.

Ему казалось, он на секунду прикрыл глаза, моргнул, но пикап съехал с дороги и ткнулся в дерево. Скорость была небольшой, но столкновение всё равно вышло ощутимым. Тут же развернулась подушка безопасности, а Генри едва не подпрыгнул, мгновенно просыпаясь.

Убрав подушку, он отстегнул ремень и вывалился в духоту дневного зноя. Стремительно обошёл машину, рассматривая помятый капот, приподняв очки.

Выругавшись, Генри достал сигареты и закурил. Ну что за невезуха! Он глянул на часы: Изабель наверняка давно ждёт, чтобы провести ритуал. А он застрял на дороге! Не выпуская из рук сигарету, Генри вернулся в кабину и попытался завести машину, но пикап сдох.

Генри ругался себе под нос, курил и вертел в руках телефон. Наконец, вызвал службу, чтобы та забрала машину. Ждать пришлось недолго, благо от города совсем недалеко. К тому моменту Генри успел прикинуть, что будет дешевле, чинить машину или взять новую? Ну как, новую… он не любил новые вещи, как и отец. Казалось, в них нет души. А вот старые подержанные машины обожал.

Пока помятый пикап грузили на эвакуатор, Генри позвонил сестре:

– Привет, Иззи! Прости, но, кажется, пикапу конец.

– В смысле?

– Ну… я случайно съехал на обочину.

– Что? Генри! Где ты? Ты в порядке?

– Да-да, у меня даже синяков нет. Сейчас попробую доехать… о, повезло! Скоро буду.

– Ге…

Он подумал, что не стоило так бросать трубку, но в этот момент как раз остановился небольшой грузовичок какой-то транспортной фирмы. Генри и не рассчитывал, что найдётся кто-то, кто так быстро отреагирует на его вытянутую руку с оттопыренным пальцем. Убрав телефон в карман, он сунулся в кабину:

– Мне вперёд надо проехать… не так много, прямо по дороге. Подвезёте?

– Не вопрос, парень. Залезай.