Григорий проснулся в четыре утра. Точнее, просто перестал делать вид, будто спит. Проворочавшись всю ночь, он мысленно пережил три инфаркта, представляя всё, что на этой рыбалке могло пойти не так. А пойти не так могло абсолютно всё: от внезапного ливня до полного отсутствия клева.

Он поднялся, налил себе остывшего чая, но сделать даже глоток не смог — горло пересохло от глухого, дурацкого волнения. Перепроверил снасти. Сначала один раз, потом второй, затем контрольный третий. Тщательно упаковал рюкзак: заправил тяжелый термос с чабрецом, уложил старый, но чистый шерстяной плед, буханку серого хлеба, шмат соленого сала, спички, охотничий нож. Уже на пороге хлопнул себя по лбу, сообразив, что в этой суматохе напрочь забыл про наживку, и пулей полетел в сарай копать застоявшуюся за навозной кучей землю.

Ровно в шесть ноль-ноль Григорий стоял у Викиной калитки. В одной руке — бамбуковые удилища, за спиной — громоздкий брезентовый рюкзак, а в кармане куртки победно шуршала пластиковая банка с отборными дождевыми червями. Сердце колотилось в ребра так, будто он пришел сдавать экзамен в академию наук, не зная билетов.

Дверь тихо скрипнула, и на крыльцо вышла Вика. Григорий затаил дыхание и шумно выдохнул. На ней были плотные джинсы, дутая куртка оверсайз и уморительная вязаная шапка с огромным помпоном. Даже в этом походном обмундировании она выглядела так, словно сошла со страниц какого-то глянцевого журнала о загородной жизни. Ухоженная, хрупкая и до невозможного красивая.

— Доброе утро, — улыбнулась она, поджимая зябнущие пальцы. — Ну как ты? Спал вообще?

— Нет, — честно, без прикрас сознался фермер. — А ты?

— Тоже нет, — Вика забавно зевнула, прикрыв рот ладошкой. — Всё боялась будильник проглядеть. Ну что, веди, Сусанин. Идем?

Они двинулись по узкой, заросшей спорышем тропинке в сторону поймы. Григорий вышагивал чуть впереди, принимая на себя удары утренней росы с высокой травы, Вика семенила следом. Рассвет только разгорался, окрашивая небо в нежно-розовые тона, воздух был пронзительно-чистым, пахло парным молоком, речной прохладой и скошенной тишиной. Где-то в прибрежных тальниках самозабвенно заливались соловьи.

— Господи, как же тут красиво, — негромко, будто боясь спугнуть момент, произнесла Вика. — Я и не думала, что за вашим леском прячется такая глушь. Настоящая сказка.

— Да, — кивнул Григорий, бережно придерживая для нее колючую ветку шиповника. — Я сюда с детства хожу, когда на душе паршиво. Тут тихо. Лишних людей нет.

Они вышли к песчаной косе. Речушка здесь была неширокой, но глубокой, с чистой, как слеза, темной водой. На противоположном берегу стеной стоял вековой бор, окутанный сизым слоем предрассветного тумана. Григорий скинул рюкзак, аккуратно разложил снасти и принялся разматывать леску.

Вика с искренним, детским любопытством наблюдала за его отточенными движениями.

— А ты часто вот так выбираешься? — спросила она, устраиваясь на поваленном бревне.

— Раньше — почитай, каждые выходные, — ответил он, проверяя остроту крючка. — Сейчас некогда совсем. Крутишься как белка: козы, заготовки, сыроварня эта... Земля выходных не прощает.

— А я ведь ни разу в жизни удочку в руках не держала, — вдруг призналась Вика и смущенно поправила съехавший помпон. — Даже не представляю, с какого конца к ней подступаться.

— Дело нехитрое, я покажу, — Григорий обернулся, попытался ободряюще улыбнуться, но из-за скованности вышла скорее суровая гримаса бывалого пирата.

Он полез в карман и извлек заветную баночку. Стоило ему с тихим щелчком снять крышку, как Вика, заглянув внутрь, мгновенно отшатнулась, а ее идеальные брови взлетели куда-то к началу шапки.

— Это... — она брезгливо ткнула пальчиком в сторону пластика. — Это они? Живые?!

— Черви, — подтвердил очевидное Григорий, запуская два пальца в копошащуюся массу. — Навозные, самые ядреные. На них карась дуром прет.

Вика смотрела на этот процесс со смесью неподдельного ужаса и какого-то дикого восхищения.

— И ты будешь их прямо вот так... живьем нанизывать?

— Ну да. На крючок. Иначе никак, рыба обман не любит. Она живую наживку чувствует.

Слово «обман» сорвалось с его языка и тут же обожгло Григорию горло. Внутри противно екнуло. «Рыба обман не любит, а Вика?» — пронеслась едкая мысль. На секунду ему стало так тошно от собственной лжи про участок, что он едва не выронил снасти.

— Фу-у, — протянула Вика, вырывая его из оцепенения, но тут же беззлобно рассмеялась. — Ну ты и живодер, Кузнецов.

Григорий густо покраснел под бородой. Быстро, орудуя натренированными пальцами, насадил наживку, сделал мягкий, бесшумный замах, и поплавок с тихим всплеском ушел в зеркальную гладь воды. Фермер передал удилище Вике, помогая ей правильно перехватить комлевую часть.

— Теперь караулим, — скомандовал он, присаживаясь рядом на бревно.

Минут десять они сидели в абсолютном безмолвии, не отрывая глаз от яркого антоновского перышка на воде. Тишина вокруг была густой, обволакивающей и на удивление уютной. Григорий кожей чувствовал, как сковывавший его с самого утра страх постепенно растворяется, уступая место какому-то глубинному, давно забытому покою. Ему было хорошо просто сидеть рядом. Чувствовать легкий запах ее лавандового парфюма, смешанный с запахом сырой земли.

— Гриш, — тихонько позвала она, нарушая тишину. — А ты всегда такой... немногословный? Или я тебя утомляю своими расспросами?

Он всерьез задумался, разглядывая свои натруженные ладони.

— Да нет, не утомляешь. Наоборот. Просто привык один. На хуторе ведь как: поговорить особо не с кем. С животиной если только.

— И с быком? — хитро прищурилась Вика. — Вы же с Мишей, я видела, целые консилиумы проводите.

— С Мишей — это другое, — совершенно серьезно отозвался Григорий. — Мишка — мужик понятливый, авторитетный. С ним слабину давать нельзя. Нужно всегда смотреть прямо в глаза и говорить твердо, без тени сомнения. Если он почувствует, что ты сомневаешься или боишься, — всё, пиши пропало, поднимет на рога. Он характер проверяет.

— Прямо как люди в большом городе, — негромко заметила Вика, и в ее голосе на секунду проскользнула застарелая обида — видимо, вспомнила своего Максима.

— Ну, люди-то похитрее быков будут, — вздохнул Григорий и, вспомнив вчерашнюю настойчивую лекцию Витьки про «двусмысленные комплименты», вдруг брякнул: — У тебя... руки красивые.

Вика удивленно повернула к нему голову:

— Что, прости?

Поняв, какую нелепицу выдал посреди разговора про бычьи рога, Григорий мысленно проклял и Виктора, и его интернет вместе со всеми десятью правилами. Лицо фермера вспыхнуло так, что могло бы заменить сигнальный маяк.

— Руки, говорю, — натужно затараторил он, пытаясь спасти положение. — Ну, которыми ты удочку... Я имел в виду, что ты очень... профессионально держишь удилище. Для первого раза. Ворочаешь им ловко.

— Гриш, я его вообще-то на рогатину положила три минуты назад, — резонно заметила Вика, кивая на снасть, мирно покоящуюся на деревянной подставке.

Григорий зажмурился. Ему хотелось, чтобы прямо сейчас из реки вынырнул доисторический ящер и уволок его на дно, избавляя от позора. Но вместо этого Вика вдруг звонко, заливисто расхохоталась. Этот смех эхом разнесся над сонной рекой.

— Гриша! — сквозь слезы выдохнула она. — Ты что, серьезно пытаешься говорить мне комплименты по какой-то дурацкой инструкции?

— Не умею я, — буркнул он, окончательно сникнув, и уставился в землю. — Прости. Сморозил глупость.

— Да не вздумай извиняться! — она легонько толкнула его плечом в плечо. — Это же потрясающе. Это ужасно мило. Гораздо лучше, чем заученные стишки столичных ухажеров.

Григорий несмело открыл глаза. Вика смотрела на него — теплая, смеющаяся, с выбившейся из-под шапки прядкой волос, и в ее глазах прыгали золотые утренние зайчики. У него внутри будто плотину прорвало — сердце заколотилось с такой силой, что, казалось, заглушило соловьев.

— Я правда стараюсь, — тихо, без прежней напускной суровости сказал он. — Просто... не знаю, как надо правильно с такими, как ты.

— А ты не старайся, — Вика вдруг посерьезнела, и ее взгляд стал удивительно мягким. — Просто будь собой. Мне твой «медвежий» стиль нравится куда больше.

Договорить она не успела — пластиковый поплавок на воде резко дернулся, ушел под воду, вынырнул и стремительно пошел в сторону камышей.

— Клюет! — рявкнул Григорий, мгновенно превращаясь из смущенного кавалера в опытного хищника. Подсек уверенным движением, и леска натянулась, зазвенев от напряжения. — Ого, упирается! Держи, Вика, тяни!

— А-а-а, что делать?! — Вика вскочила, судорожно вцепляясь в бамбуковое удилище. Рыба на том конце лески отчаянно боролась за жизнь, уводя снасть на глубину. Григорий встал сзади, накрыл своими огромными ладонями ее тонкие пальцы и мягко, но уверенно скомандовал:

— Не рви, плавно веди к берегу. Дай ей глотнуть воздуха. Вот так, молодец... Ещё чуть-чуть!

Через минуту на песчаный берег, отчаянно шлепая хвостом и сверкая в лучах солнца литой серебряной чешуей, вылетел огромный, упитанный золотистый карась — размером чуть ли не с хорошую сковородку.

Григорий ловко перехватил добычу, освободил от крючка и с гордостью протянул девушке:

— Принимай трофей. Твой первый!

Вика осторожно взяла рыбину. Карась мощно крутанулся в ее ладонях, обдав брызгами. Вика взвизгнула от неожиданности, но добычу не выпустила, прижав к груди.

— Мама дорогая, он живой! Он шевелится! — кричала она, прыгая на песке от сумасшедшего, первобытного восторга.

— Ну так не пластмассовый же, из супермаркета! — хохотал Григорий, глядя на ее искреннюю, чистую радость.

В этот момент она казалась ему самой родной на свете. Забылись все условности, весь этот проклятый участок земли, весь мир сузился до этого песчаного пятачка.

К полудню Григорий организовал костер. Ловко, орудуя ножом, выпотрошил улов, сполоснул котелок и заварил такую уху, что аромат разнесся, кажется, на всю округу — с дымком, лавровым листом и секретной стопкой водки, вылитой в кипящую воду для прозрачности.

Когда он протянул Вике кружку с наваристым, янтарным бульоном, она сделала первый осторожный глоток и зажмурилась от удовольствия.

— Боже мой, Гриша... Это не уха, это какое-то преступление против кулинарии. Невероятно вкусно! Ты, получается, вообще всё уметь горазд?

— Жизнь заставит — не так раскорячишься, — усмехнулся он, подкидывая сушняк в огонь. — Один ведь хозяйство веду, матушки давно нет. Приходится и готовить, и стирать, и за скотиной ходить.

Они сидели у затухающего костра до самого предзакатного часа. Разговаривали обо всем: о глупых повадках коз, о Викиной суматошной работе в Москве, из-за которой она едва не заработала нервный срыв. Тишина между ними теперь была совершенно иной — звенящей, близкой, наполненной невысказанным, но очевидным притяжением.

Григорий смотрел на нее, освещенную мягкими лучами уходящего солнца, и чувствовал, как внутри нарастает непреодолимое желание во всем сознаться. Сказать, что он дурак, что ввязался в глупый спор с Витькой из-за этих несчастных соток земли, но теперь ему на эту землю плевать, потому что...

— Вика, — глухо позвал он, перебирая пальцами ремешок рюкзака.

Она подняла на него свои огромные, внимательные глаза:

— Да, Гриш?

Он замялся. Слова, которые должны были освободить его от этой тяжести, намертво застряли в горле, превратившись в безводный ком. Испугался. Испугался увидеть, как из ее взгляда исчезнет это теплое доверие.

— Спасибо тебе, — выговорил он вместо правды. — Что поехала. У меня... давно такого хорошего дня не было. Наверное, никогда.

Вика тепло улыбнулась и на секунду коснулась его плеча:

— И тебе спасибо, Гриша. Мне тоже было очень хорошо. По-настоящему.

Обратный путь они проделали почти в полном молчании, но это было то самое удивительное молчание, когда двум людям вообще не нужны слова. Они шли плечом к плечу, изредка соприкасаясь куртками, и от этих случайных прикосновений Григория бросало в жар.

У ее калитки они остановились. Сумерки сгустились, укутывая Кыш сиреневой дымкой. Возникла та самая затяжная, неловкая пауза, когда прощаться не хочется, а сделать следующий шаг страшно. Григорий переминался с ноги на ногу, чувствуя себя огромной неповоротливой глыбой. Ему до безумия хотелось прижать ее к себе, вдохнуть запах костра от ее куртки, но он медлил, боясь всё испортить.

— Ну... — выдавил он, глядя на ее подернутые тенью губы. — Спасибо за компанию...

Договорить ему не дали высшие силы деревенской фауны.

Из темноты переулка с победным, оглушительным «Бе-е-е!» вылетела коза Маня. Судя по всему, эта рогатая диверсантка опять вскрыла засов загона и вела за собой всё стадо на штурм соседских огородов. Набрав крейсерскую скорость, Маня, не разбирая дороги, на полном ходу влетела Григорию аккурат под колени.

От неожиданности стокилограммовый фермер потерял равновесие, взмахнул руками и по инерции полетел прямо на стоявшую впереди Вику.

Она коротко вскрикнула, но отпрянуть не успела. Они вдвоем кубарем обрушились на мягкую, пахучую траву у забора. Успев в полете сгруппироваться, Григорий жестко уперся мощными локтями в землю по обе стороны от ее головы, чтобы не раздавить девушку своим весом.

Всё замерло. Они лежали в траве, тяжело и часто дыша. Лицо Григория находилось буквально в паре сантиметров от Викиного. Он чувствовал сумасшедший стук ее сердца, теплое дыхание на своих губах и видел, как в темноте лихорадочно поблескивают ее расширившиеся зрачки.

— Гриша... — едва слышно прошептала она, не делая ни единой попытки отстраниться.

— Прости... — выдохнул он, чувствуя, как кружится голова. — Это... это Маня. Старая зараза.

Вика вдруг тихо, как-то совсем беззащитно рассмеялась, глядя ему прямо в глаза:

— Похоже, твоя коза устроила на нас спланированное покушение.

— Она подставила нас обоих, — тихо ответил он, завороженно глядя на ее приоткрытые губы. Напряжение между ними достигло такого пика, что воздух, казалось, заискрил.

Григорий медленно, бережно помог ей подняться, отряхивая ее куртку от травинок. Маня стояла неподалеку, преспокойно жуя какой-то лопух и взирая на хозяина с видом выполненного долга.

Вика поправила сбившийся помпон на шапке, убрала за ухо прядь волос и, лукаво взглянув на притихшего великана, спросила:

— Гриш... А завтра баня снова в силе?

У Григория отлегло от сердца с таким звуком, будто с плеч упал мешок с цементом.

— В силе, — выдохнул он. — Растоплю как надо. К пяти жду.

— Тогда... до завтра, — она быстро повернулась, взбежала на крыльцо и скрылась за дверью, оставив его одного в сгущающейся темноте.

Григорий еще пару минут стоял у калитки, глупо улыбаясь закрытой двери, пока внутри него разливалось густое, концентрированное счастье.

— Ну, спасибо тебе, козья морда, — повернулся он к Мане. — С меня завтра внеочередная порция сухарей. Удружила.

Маня презрительно фыркнула и повела свое стадо обратно к родному двору.

Григорий шел домой, глядя на высыпавшие над Кышем крупные южные звезды. Он по-прежнему не знал, как распутать этот клубок лжи с участком и советами Витьки. Но теперь он был уверен в одном на сто процентов: эта женщина должна остаться здесь. И совсем не ради земли. А ради него самого. И это новое, пугающее своей силой чувство было мощнее любых его страхов.