Пролетела неделя. Целая неделя, которая умудрилась перевернуть размеренную жизнь Вики с ног на голову.

Григорий полностью демонтировал старый забор — те самые многострадальные обломки, которые доломал бык Миша. Новые стройматериалы задерживались где-то на трассе из райцентра, поэтому между их участками временно образовалась открытая брешь. Широкая, неровная, буйно поросшая крапивой и лопухами. И Вика, к собственному удивлению, была совсем не против.

Она поймала себя на том, что привыкает к новой реальности: можно просто перешагнуть через эти заросли и оказаться в ухоженном соседском дворе. Без официального повода, без стука, просто потому что захотелось. Да и Григорий мог в любой момент заглянуть к ней — проверить, не закоротило ли розетку, или молча оставить на крыльце кувшин.

Между ними установилось хрупкое, негласное, но удивительно теплое перемирие. Сосед больше не козырял документами на выкуп земли, не подкалывал ее нудистским пляжем и держал скотину в узде. Вика, в свою очередь, забыла про «главного клоуна цирка Шапито» и всё чаще искренне улыбалась, когда его крупная фигура возникала на пороге.

Григорий чинил всё, до чего дотягивались руки: потекший кран на кухне, исходивший монотонной капелью каждую ночь, скрипучую дверь в санузел, расшатанную ножку старого стула. Он приходил со своим потрепанным ящиком инструментов, сосредоточенно копался, крутил гайки, коротко ронял: «Готово» — и уходил. Иногда оставался на чай. Иногда Вика ходила к нему в баню — теперь уже без эксцессов, наслаждаясь густым паром и ароматом мятных веников.

И ей это чертовски нравилось. Впервые за долгие годы она чувствовала себя абсолютно свободной от чужих ожиданий. Не нужно было ублажать мужчину, выготавливать сложные ужины, наглаживать стрелки на брюках и судорожно заполнять паузы в разговоре, чтобы партнер не заскучал. Григорий прекрасно справлялся со своей жизнью сам. Он виртуозно жарил картошку, варил компоты и улыбался своей редкой, обезоруживающей улыбкой. Их обоюдное молчание не тяготило — оно ощущалось как уютное пуховое одеяло, в которое хотелось завернуться с головой.

Однажды вечером, после очередного совместного ужина в его беседке, Вика потянулась к пустой посуде:

— Давай я хотя бы тарелки помою. Ты постоянно готовишь, мне даже неудобно...

Договорить она не успела. Григорий мягко, но уверенно перехватил ее запястье. Его пальцы были горячими, крупными, с жесткими рабочими мозолями. Он удерживал ее руку всего секунду, но по коже Вики мгновенно разбежалась волна покалывающих мурашек.

— Во-первых, ты в гостях, — спокойно резонно заметил он. — Во-вторых, у меня для этих целей есть посудомойка. Так что сиди и отдыхай, городская.

Он ловко сгреб тарелки и унес в дом. Вскоре оттуда донеслось мерное шуршание заполнившейся водой машины. Григорий вернулся, сел напротив Вики и молча обновил ей чай. Без лишних церемоний и пафоса. Просто был рядом.

Вика смотрела на него сквозь поднимающийся пар и чувствовала, как внутри необратимо тает глухой, тяжелый лед, который она носила в груди последние два года.

«Вот как, оказывается, можно жить, — думала она, наблюдая, как он неторопливо отпивает из своей огромной кружки. — Просто быть собой. Не пахать у плиты во вторую смену после офиса. Не выслушивать придирки, что мясо пересушено. Не лезть вон из кожи, чтобы соответствовать чужим идеалам. И не бояться, что тебя в любой момент предадут».

Григорий поймал ее задумчивый взгляд и мягко прищурился. От этой простой улыбки у нее едва не перехватило дыхание.

Именно тогда Вика поняла, что стремительно влетает в опасную зону. Он был слишком хорошим. Настоящим. Без двойного дна и фальшивого лоска — хмурый, немного неуклюжий, но надежный и теплый, как печь в его бане.

«Венец безбрачия, — мысленно зажгла она красный свет. — Помни про проклятие. Тебе нельзя влюбляться. Слышишь? Категорически запрещено. Опять разобьешься».

Она поспешно допила чай, вежливо поблагодарила и ушла к себе. Но всю ночь проворочалась, гипнотизируя потолок. В памяти упрямо всплывало ощущение его горячих пальцев на запястье и то, как бережно он умел молчать.

Испугавшись собственных чувств, Вика приняла решение держать дистанцию. Она стала реже выходить во двор, на приглашения заглянуть на чай вежливо отнекивалась, ссылаясь на важные дела, чтение книг и медитации. Снова достала свой блокнот, вымарывая старые записи. Сидя у окна, она смотрела на соседский дом и твердила как мантру: «Нельзя. Держись от него подальше. Финал всегда один».

Она банально струсила. Боялась поверить, привыкнуть, а потом обнаружить, что сказка снова оказалась фальшивкой.

И именно в этот момент, как по закону подлости, в ее жизни нарисовался Максим.

Это случилось в четверг, около одиннадцати утра. Вика сидела на кухне, лениво помешивая остывающий чай и поглядывая на увядающие в стакане георгины — те самые, первые, от соседа. Телефон на столе коротко завибрировал.

Максим: «Привет, Викусь. Как ты там? Я места себе не нахожу, безумно скучаю. Может, увидимся?»

Вика замерла, пальцы похолодели. Первая здоровая реакция — удалить и заблокировать. Но палец почему-то завис над экраном. В душе шевельнулся странный, неприятный коктейль из застарелой обиды, ностальгии и глупой жалости к себе.

Вика: «Как дела? Ты еще жив?»

Максим: «Жив. Но без тебя всё из рук валится. Я совершил глупость, Вика. Я всё понял. Хочу исправить нашу ошибку».

Вика отшвырнула мобильный на диван. В ушах зашумело. Два года. Два долгих года она преданно заглядывала ему в рот, ждала, когда закончится его «сложный карьерный этап» и они наконец распишутся. А потом — случайный пуш-уведомление на его забытом экране. Фотография из отпуска: счастливая семья, улыбающаяся ухоженная женщина и двое похожих на Максима ребятишек. Она до сих пор помнила, как у нее тогда подкосились колени и стало нечем дышать. И его жалкие, трусливые оправдания: «Я собирался сказать... Это формальность... Мы давно не живем как муж и жена... Скоро я уйду».

Она не стала слушать. Собрала вещи за час, уволилась, отозвала доверенность у риелтора и сбежала в Богом забытый Кыш. Чтобы выжить и склеить себя заново.

И вот теперь он пишет, что скучает.

Вика: «Я уехала из города. Не ищи меня. Видеть тебя не хочу».

Она наивно полагала, что это поставит точку. Но Вика забыла, какой Максим упрямый, когда дело касалось его ущемленного эго. Если он чего-то хотел — он пер напролом.

Внедорожник представительского класса затормозил у ее покосившейся калитки в субботу утром. Мощный, басовитый рокот дорогого мотора совершенно не вязался с деревенской тишиной. Вика испуганно глянула в окно.

Из полированного черного авто вальяжно выбрался Максим. Поправил воротничок ослепительно белой брендовой рубашки, достал с заднего сиденья помпезный, обернутый в крафтовую бумагу букет кроваво-красных роз и победно улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у нее когда-то кружилась голова.

— Викусь! — крикнул он, заметив ее силуэт. — Я нашел тебя!

Ее парализовало. Хотелось задернуть шторы, запереть засов, провалиться сквозь землю. Но бывший уже уверенно шагал по дорожке — наглый, лощеный, безупречный.

Он взлетел на крыльцо, без стука толкнул дверь и с ходу запечатлел собственнический поцелуй на ее щеке. Так естественно, словно не было месяцев ледяного молчания и предательства.

— Привет, родная, — он протянул букет. — Это тебе. Помню, что ты любишь розы.

Вика стояла как каменное изваяние, даже не шевельнув руками, чтобы принять цветы.

— Максим, — тихо, опасно произнесла она. — Ты что здесь забыл?

— Соскучился, — он непринужденно прошествовал в центр комнаты, брезгливо оглядываясь. — Надо же, как тут у тебя... экзотично. Прямо декорации к фильму про глубинку. Бедненько, но с душой.

Он небрежно бросил розы на стол, мимоходом провел пальцем по старой полке и поморщился, заметив пыль. Вику затрясло от ярости.

— Зачем ты приехал, я спрашиваю?

— Поговорить, — Максим резко растерял напускную веселость и шагнул к ней. — Я принял окончательное решение, Вик. Серьезное. Я подаю на развод. Ухожу от нее. Полностью.

Вика издала короткий, сухой смешок, от которого мужчина невольно осекся.

— Ты пел мне эту песню два года, — напомнила она, и ее голос звенел от напряжения. — Каждые выходные ты обещал, что «скоро». Но твоя законная жена всё еще с тобой, как и твои дети.

— В этот раз всё иначе! — он патетично опустился на одно колено прямо на рассохшиеся, скрипучие половицы, пахнущие старым деревом. Заглянул ей в глаза, поймав за край платья. — Я понял, что без тебя моя жизнь — пустышка. Ты моя единственная женщина. Выходи за меня, Вика. Я припрем ее к стене, подпишем мировое. Я сделаю это ради нас.

Она смотрела на него сверху вниз — на идеальную укладку, дорогую ткань рубашки, на этот пафосный жест. И внутри разливалась абсолютная, звенящая пустота.

«Если бы ты действительно любил, — пронеслось в голове, — ты бы решил свои проблемы до того, как я сбежала на край света. Не сейчас, когда игрушку отобрали».

Вика набрала в легкие воздуха, чтобы высказать ему всё, что накопилось за бессонные ночи, но в этот момент входная дверь скрипнула и распахнулась.

На пороге вырос Григорий. В одной руке он держал неизменный бидон с молоком, в другой — пластиковый лоток со свежими яйцами. Окинув взглядом мизансцену — стоящего на коленях столичного франта, застывшую Вику и пунцовые розы на столе, — сосед окаменел.

Лицо фермера сделалось абсолютно непроницаемым, словно вытесанным из гранита. Лишь в глубине глаз полыхнуло что-то тяжелое, грозовое.

— Я, кажется, не вовремя? — глухо обронил он.

Вика перевела взгляд с Григория на Максима, который так и замер в нелепой позе. И в эту секунду в ее голове все шестеренки сошлись. Страх и сомнения испарились.

— Максим, — отчеканила она ровным, ледяным тоном. — Встань.

— Викусь, ну подожди...

— Встань, — повторила она жестче. — И пошел вон.

Бывший нехотя поднялся, отряхивая брюки. Он с откровенным пренебрежением оглядел вошедшего соседа — широкоплечего, крупного, в рабочей футболке со следами мазута и старых джинсах. На лице Максима отобразилось явное отвращение.

— А это еще что за чудо природы? — процедил он, кивая на Кузнецова.

Григорий тем временем молча, чеканя шаг, прошел в коридор, аккуратно поставил бидон и лоток на лавку и вернулся, встав за спиной у Вики грозной, молчаливой скалой.

— Это мой мужчина, — громко, отчетливо заявила Вика, глядя бывшему прямо в глаза. — Мы живем вместе. Так что забирай свой гербарий и освободи помещение. Ты опоздал, Максим.

Максим криво, оскорбленно ухмыльнулся:

— Мужчина? Ты это серьезно, Вик? Этот деревенский лапоть? Заканчивай цирк, я приехал забрать тебя. Поехали в машину, хватит дурью маяться в этой дыре.

Вика демонстративно сделала шаг назад и уверенно положила ладонь на плечо Григория. Под ее пальцами перекатились каменные, предельно напряженные мышцы.

— Я никуда не поеду. Я дома, — отрезала она. — Прощай.

Максим открыл было рот для очередной колкости, но наткнулся на тяжелый, обещающий крупные неприятности взгляд Григория, и благоразумно прикусил язык. Схватив со стола букет, он быстрыми шагами направился к выходу. У самой двери обернулся, полоснув Вику злым взглядом:

— Ну, удачи тебе в колхозе. Сначала топ-менеджер, теперь... это. Снизила планку, поздравляю. Надоест навоз разгребать — звони, я подумаю, принимать ли тебя обратно.

Дверь захлопнулась. Через полминуты под окнами яростно взревел мощный мотор, и внедорожник, швыряя гравий из-под колес, унесся прочь.

В комнате повисла оглушительная тишина. Вика почувствовала, как под ее ладонью медленно отпускает каменное напряжение соседское плечо. Она робко убрала руку и отступила на шаг.

— Прости, — искренне выдохнула она, не зная, куда девать глаза от стыда. — Мне дико неудобно. Я не должна была втягивать тебя в свои разборки. Но он встал на колени, и у меня просто предохранители замкнуло...

Григорий прошел к подоконнику, поправил лоток с яйцами. На Вику он не смотрел, изучая половицы.

— Зря ты так, — тихо сказал он. — Про сожителя. Не надо было врать.

— Знаю, — ее щеки обожгло стыдом. — Прости, Гриш. Это была чистая импровизация. Хваталась за соломинку, чтобы он понял, что возврата нет.

Фермер наконец поднял на нее глаза. В них не было злости, только какая-то вековая, мудрая усталость.

— Так, значит, это из-за него ты сюда сбежала? — спросил он. — Тот самый. Женатик с прицепом.

Вика удивленно вскинула брови:

— Откуда ты...

— Я не слепой и не тупой, — грустно хмыкнул Григорий. — Розы, сопли, «я уйду от жены». В телевизоре в каждом втором сериале такая киношка.

Вика горько усмехнулась, прислонившись к косяку:

— Да. Сценарий банальный. Я два года верила, строила планы. А потом увидела фото в его телефоне: он, супруга и двое чудных детей. А мне говорил, что в командировке на Севере. Я ушла в тот же день.

Григорий помолчал, переваривая услышанное. Он смотрел на нее в упор, и в его суровом взгляде проступило столько глубинного, надежного тепла, сколько Вика не видела за всю свою жизнь.

— Мудак он, — твердо резюмировал фермер.

— Да ладно тебе, — попыталась отмахнуться она, чувствуя, как подступают слезы. — Что ты понимаешь...

— Я понимаю, — перебил он ее, и его голос сделался непривычно низким, проникающим под самую кожу. — Если бы у меня была такая женщина, как ты... я бы по сторонам даже не смотрел.

Вика задохнулась от неожиданности, слова застряли в горле. А Григорий уже развернулся, подхватил пустой бидон и зашагал к выходу.

— Молоко в сенях оставил, — бросил он, не оборачиваясь. — Скоро забор привезут. Поставлю нормальный, повыше. Чтобы чужие тут больше не шастали.

Дверь тихо закрылась.

Вика осталась стоять посреди пустой кухни, слушая лихорадочный стук собственного сердца. Она медленно подошла к окну. Григорий размашисто перешагивал через брешь между их дворами. К нему тут же с радостным блеянием бросились козы, а белая Маня принялась преданно тереться боком о его колено. Он даже не прикрикнул на нее.

«Если бы у меня была такая женщина, как ты...» — набатом стучало в ее голове.

Она закрыла лицо руками, пытаясь сделать глубокий вдох.

«Нет, нет, нет, — приказала она себе. — Помни про проклятие. Не смей. Он просто сосед, которому нужен твой участок. Это просто мужская солидарность или жалость».

Но когда она отняла ладони от лица, взгляд помимо воли снова приковало к окну. К той самой открытой бреши, которую Григорий пообещал навсегда закрыть.

И от этой мысли ей впервые в жизни стало по-настоящему, щемяще грустно.