Григорий проснулся ни свет ни заря. Он стоял посреди своего двора и хмуро созерцал клумбу с георгинами. Красные, пышные, они выглядели так, будто специально распустились к этому утру.

«Цветы — это банально», — вспомнил он вчерашнее напутствие Виктора. Но других вариантов флоры у него под рукой не водилось. Как и времени на поиски.

Он решительно сорвал три самых крупных бутона. Затем зашел в сарай, процедил утренний удой и налил в тяжелый металлический бидон свежего молока. Целых пятнадцать литров. Григорию искренне казалось, что масштабы подношения подчеркнут искренность его раскаяния. Больше — значит лучше. Мужская логика работала именно так.

«Всё, — скомандовал он себе. — Отступать некуда».

Он размашисто перешагнул через поваленные доски забора, подошел к двери Викиного дома и без стука толкнул ее. Не из наглости — просто боялся дать себе время передумать и сбежать.

Вика сидела на кухне. Перед ней дымилась кружка с чаем, а в раскрытом блокноте мелькал кончик ручки. На появление соседа она даже бровью не повела. Вообще никак не отреагировала, словно в ее глухомань каждое утро без спроса вваливались бородатые мужчины с гостинцами.

Григорий замер на пороге, чувствуя, как в горле мгновенно пересохло. Зачем-то поправил воротник чистой футболки, хотя та и так сидела идеально.

— Кхм, — вежливо кашлянул он.

Вика с шорохом перелистнула страницу и продолжила строчить, демонстративно не замечая гостя.

— Виктория, — позвал он громче. — Доброе утро. Я вообще-то с извинениями.

В ответ — лишь тихий скрип ручки. Григорий переступил с ноги на ногу. Пятнадцатилитровый бидон внезапно показался неподъемным. Особенно под этим ледяным игнорированием.

— Виктория? — повторил он, теряя уверенность.

— Я слышу, — отозвалась она, не поднимая глаз. — Я не глухая. Я просто практикую тотальное игнорирование.

Фермер растерянно моргнул. К такому отпору его кулинарно-дипломатическая стратегия Витьки не готовила.

— Ну... я извиниться пришел, — упрямо повторил он, чувствуя, как уши начинают гореть.

— Извиниться? — Вика наконец отложила ручку и удостоила его прямым взглядом. — Ты сознательно отправил меня на нудистский пляж. Отлично зная, какая там специфика. И теперь, как ни в чем не бывало, стоишь на моей кухне?

— Да, — честно признался Григорий.

— И что это в руках? — она скептически скрестила руки на груди.

Он торопливо протянул ей букет. Стебли георгин в его мозолистой ладони слегка подрагивали.

— Цветы вот.

Вика помедлила, приняла букет, мимолетно вдохнула аромат и аккуратно положила его на край стола.

— Цветы возьму, — смилостивилась она. — Они не виноваты, что их сорвал вредитель. А теперь уходи.

— Но это еще не всё! — засуетился Григорий и с глухим стуком водрузил на пол бидон, который до этого держал за спиной. — Я молока принес. Пятнадцать литров. Утренний надой!

Вика медленно перевела взгляд на огромную флягу. Потом на Григория. Потом снова на флягу. На ее лице отразилась целая гамма эмоций.

— Пятнадцать? — переспросила она шепотом. — Литров?

— Ну да, — Григорий гордо расправил плечи. — Я подумал: много — не мало.

Вика прикрыла глаза, сосчитала до трех, открыла их и снова уставилась на молочные закрома.

— Ты притащил одинокой девушке, у которой нет ни мужа, ни детей, ни, черт возьми, кота, пятнадцать литров скоропортящегося продукта? Ты думаешь, я в нем ванны принимать буду?

— Ну... — Григорий сдал назад. — Может, гости наедут? Из города?

— Какие гости?! — почти взвизгнула Вика, вскакивая со стула. — Ты мой единственный осязаемый сосед, и тебя я точно не ждала!

Она решительно подошла к бидону и ухватилась за ручку, пытаясь отодвинуть его с прохода. Металлическая дура даже не шелохнулась. Вика дернула сильнее, едва не потеряв равновесие. Эффект остался нулевым.

— Ты специально приволок сюда этот якорь, чтобы я надорвалась? — возмутилась она.

— Нет, — искренне испугался Григорий. — Я просто не подумал как-то...

— Конечно, ты не подумал! — Вика вдруг коротко хмыкнула, а в следующий миг прыснула. Настолько нелепой была ситуация, что сдерживать смех стало невозможно.

Григорий, глядя на нее, тоже не выдержал. Его басовитый смех заполнил кухню. Вика, утирая выступившие слезы, опустилась обратно на стул.

— Ой, мамочки... Ты бы мне еще мешок яиц приволок! — выдохнула она сквозь хохот.

Сосед мгновенно посерьезнел и задумался, прикинув что-то в уме.

— А надо? — спросил он со всей деревенской прямотой. — Я мигом организую, куры как раз несутся отлично.

Новый приступ смеха со стороны Вики едва не свалил ее со стула.

— Григорий, — отсмеявшись, простонала она. — У тебя вообще есть хоть какое-то чувство меры?

Он посмотрел на ее раскрасневшееся, веселое лицо и улыбнулся — той самой открытой улыбкой, от которой у Вики на секунду сбилось дыхание.

— Есть, — тихо сказал он. — Просто хотелось... ну, чтобы точно хватило.

— Уноси, — махнула она рукой на бидон. — Столько мне не одолеть, скиснет через два дня.

— Давай хоть полтора литра от обоймы отолью? — осторожно предложил фермер. — Кашу варить будешь.

Вика смиренно вздохнула:

— Ладно, полтора наливай. Остальное забирай от греха подальше.

Григорий ловко перелил порцию молока в найденный на полке глиняный кувшин, а тяжелую флягу снова закинул на плечо.

— И георгины оставь, — негромко добавила она, глядя в окно.

— Оставлю, — кивнул он, задерживаясь в дверях.

Вика исподлобья наблюдала за ним. Крупный, плечистый мужчина с бидоном наперевес выглядел комично и... на удивление уютно. Она мысленно дала себе подзатыльник, прогоняя наваждение.

— Ну, программа извинений исчерпана? — спросила она. — Напоминаю, я всё еще на тебя зла.

— Понимаю, — согласился Григорий. — За пляж действительно подло вышло. Прости дурака.

— Ладно, проехали, — Вика сменила гнев на милость. — Что-то еще?

— Еще... — он замялся, забавно переминаясь с ноги на ногу. — Я сегодня баню топить буду ближе к вечеру. Приходи.

Вика ошарашенно округлила глаза. Григорий, сообразив, как двусмысленно это прозвучало в контексте вчерашнего, густо покраснел. Настолько, что багровый румянец пробился даже сквозь густую бороду.

— Нет! В смысле — просто помыться! — затараторил он, размахивая свободной рукой. — Твоя-то баня совсем глухая, там печка, небось, ровесница революции, того и гляди рухнет. Ты же вчера как-то обходилась?

— Вчера я обтиралась холодной водичкой из тазика, — сухо напомнила Вика. — Потому что блага цивилизации обошли этот дом стороной.

— Вот! — обрадовался Григорий, ухватившись за аргумент. — А у меня всё готово. Помоешься по-человечески, пар хороший. И никаких фокусов, честное слово. Я в доме сидеть буду.

Вика честно собиралась отказаться. Гордо заявить, что городские девушки не ходят мыться к непредсказуемым соседям. Но тело, ломившее после двух дней физического труда и спартанских условий, предательски требовало горячей воды. А река после вчерашнего «пляжного» позора вызывала у нее стойкое дергание века.

— Ладно, — медленно произнесла она. — Во сколько?

— Как стемнеет, я зайду.

— Хорошо. Но учти: если это очередная ловушка...

— Никаких ловушек, — твердо пообещал он и поспешил ретироваться.

Весь оставшийся день Вика провела в предвкушении. Пыталась читать, медитировала под аккомпанемент неизменных коз на участке и то и дело поглядывала на часы.

Григорий постучал, когда на деревню опустилась густая, по-настоящему темная ночь:

— Виктория, готово. Пар идеальный.

Захватив пушистое полотенце и любимый шампунь с ароматом кокоса, Вика проследовала за соседом. Его баня оказалась совершенно новой: пахло свежим срубом, сушеной мятой и березовым листом.

— Вода в левом чане — кипяток, в правом — холодная, — проинструктировал Григорий, стараяся не смотреть на нее слишком пристально. — Веник на полке запарен. Если что понадобится — кричи, я на крыльце дома буду.

Едва за ним закрылась тяжелая деревянная дверь, Вика с наслаждением разделась. Баня встретила ее мягким, обволакивающим теплом. Она набрала в таз теплой воды, плеснула на каменку — воздух наполнился густым мятным паром.

— Боже, я в раю, — промурлыкала она, смывая с себя дорожную пыль и усталость.

Злость окончательно испарилась, уступая место блаженной неге. Вика щедро намылила голову, распределяя густую пену по волосам, и уже потянулась за ковшиком, чтобы ополоснуться, как вдруг спиной почувствовала чужой взгляд.

Она резко повернулась к небольшому банному окошку, расположенному чуть выше уровня полка.

Из темноты, упершись лбом в стекло, на нее смотрели два круглых, немигающих желтых глаза с горизонтальными зрачками.

Мир внутри Вики перевернулся. Сердце ухнуло куда-то в район пяток.

— А-а-а-а-а-а! — огласила она баню оглушительным криком.

Схватив первое, что попалось под руку — маленький пластиковый тазик, который практически ничего не прикрывал, — она вжалась в угол, продолжая кричать на ультразвуке.

Григорий, сидевший на крыльце, сорвался с места быстрее, чем породистый дог. Через три секунды он уже изо всех сил дергал запертую изнутри дверь бани.

— Вика! Вика, открой! Что случилось?! Пожар?!

— Там кто-то есть! — истерически вопила она, зажмурившись от мыльной пены, которая как назло потекла на глаза. — На меня смотрят! Из окна! Там маньяк!

Не выдержав, Григорий навалился плечом. Хлипкая деревянная щеколда с треском вылетела, и фермер ворвался в предбанник, а затем и в мыльное отделение. И застыл как вкопанный.

Перед ним стояла абсолютно обнаженная, намыленная Вика, воинственно выставив перед собой крошечный таз.

Григорий мгновенно зажмурился, развернулся на сто восемьдесят градусов и с размаху уткнулся лбом в бревенчатую стену.

— Закрой глаза, извращенец! — взвизгнула Вика, пытаясь одновременно стереть пену со лба.

— Да я и так закрыл! — рявкнул он в ответ, чувствуя, как лицо обдает жаром похлеще, чем от печки. — Ничего я не видел! Сама же орала на всю деревню!

— Потому что в окно кто-то подглядывает!

Григорий, всё еще стоя спиной, осторожно приоткрыл один глаз и скосился на злополучное оконце. На деревянном отливе с улицы, с комфортом устроив передние копыта, сидела белая коза. Она меланхолично жевала какую-то ветку и с живейшим интересом наблюдала за происходящим через стекло.

Фермер тяжело выдохнул, едва не завыв от досады.

— Вика... Это коза.

— Какая, к черту, коза?! — не поверила городская жительница.

— Белая. Моя, — уныло пояснил Григорий. — Она у меня... с прибабахом. Любит в окна заглядывать, где свет горит. Любопытная, тварь такая. Накинь полотенце, я не оборачиваюсь.

Вика лихорадочно завернулась в махровую ткань, тяжело дыша.

— Всё. Поворачивайся.

Григорий повернулся, но взгляд его блуждал где угодно — по потолку, по тазикам, по кадушкам — только бы не пересекаться с ней глазами.

— Это опять твои штучки, — ледяным тоном произнесла Вика, хотя ее губы всё еще подрагивали от пережитого испуга. — Ты специально дрессируешь своих животных на домогательства.

— Да господь с тобой! — Григорий замахал руками. — Не знал я, что она сюда притопает! Обычно она к Витьке в гараж заглядывает, когда тот с машиной возится. Прости, честное слово, не доглядел.

— Ты разводишь коз-вуайеристок, Кузнецов, — Вика устало опустила плечи. Злиться сил уже не было. — Это клиника.

— Я сейчас ей устрою «клинику», — пообещал Григорий и пулей выскочил на улицу.

Через закрытую дверь до Вики донеслись отборные тирады соседа, адресованные скотине, и обиженное, затяжное блеяние белой козы, которую бесцеремонно лишили культурной программы.

Вика судорожно натянула на влажное тело джинсы и футболку — ткань неприятно липла к коже, но выбирать не приходилось. Кое-как повязав на голове полотенце, она уже собиралась обуться, когда дверь приоткрылась.

Григорий вернулся и замер на пороге предбанника:

— Всё, прогнал. Хворостиной в загон упек. Можешь спокойно домываться.

— Спасибо, я уже как-нибудь в доме дополню процедуру, — буркнула Вика, выходя на свежий воздух и на ходу скидывая мокрое полотенце на плечи. Влажные, пахнущие кокосом волосы рассыпались по спине. — С меня на сегодня экстрима предостаточно.

Она направилась к выходу с участка, но Григорий негромко окликнул ее:

— Виктория... Погоди. Там в беседке... В общем, ужин остывает. Поешь нормально.

Вика обернулась и заметила, что на небольшом столике исходит паром глубокая тарелка с жареной картошкой, щедро посыпанной свежей зеленью, красуется миска с крупно порезанными томатами и кувшин с прохладным компотом. Желудок тут же отозвался предательским урчанием.

— Сам приготовил? — попыталась съязвить она, присаживаясь на край скамьи.

— Обижаешь. Фирменное, с чесноком, — Григорий присел напротив, наконец-то глядя на нее открыто.

Картошка оказалась потрясающей — с хрустящей корочкой, именно такой, какую Вика безуспешно пыталась приготовить в своей столичной квартире.

— Очень вкусно, — неохотно признала она, отправляя очередную порцию в рот.

Григорий довольно ухмыльнулся в бороду:

— Я ведь не только пятнадцать литров молока умею организовывать. Умею и реабилитироваться.

Они доедали в уютном молчании. В траве наперебой стрекотали сверчки, а черное деревенское небо густо высыпало крупные, алмазные звезды. Было спокойно. Так спокойно, как Вике не было уже очень давно.

Она украдкой разглядывала Григория. В тусклом свете уличного фонаря он казался надежным, настоящим... совсем не похожим на рафинированных и вечно занятых мужчин из ее офисного прошлого.

«Так, стоп, Виктория Петровна, — мысленно приказала она себе, внутренне подобравсь. — Вспомни пункт номер один. Все они поначалу мягко стелют. Опять окажется каким-нибудь глубоко женатым или с кучей тайн. Держи дистанцию».

— Спасибо, — искренне сказала она, поднимаясь из-за стола. — За баню, за картошку и... за то, что нашел в себе силы извиниться.

— Не за что, — Григорий тоже встал. — Если захочешь — завтра снова истоплю. А козу на замок закрою. На амбарный.

Вика не сдержалась и тихонько рассмеялась:

— Я подумаю над твоим предложением. Доброй ночи.

Она аккуратно перешагнула через сломанные доски забора и, уже подойдя к своему крыльцу, обернулась. Григорий так и стоял у беседки, провожая ее взглядом.

«Проклятие безбрачия, говорите? — подумала Вика, поворачивая ключ в замке. — Кажется, в этой деревне оно мутировало в проклятие повышенного внимания со стороны парнокопытных».

Она забралась под одеяло и закрыла глаза. А где-то за стеной, у самого горизонта, раздалось едва слышное, тоскливое блеяние белой козы, словно та искренне сокрушалась, что баня на сегодня закрыта.