Всю следующую неделю Вика жила на два дома. Свой и Гришин.

Внутренний дизайнер требовал логики и порядка, но женская гордость упрямо гнула свою линию. Вика категорически не хотела, чтобы сосед подумал, будто она вот так сразу, с вещами, готова перебраться на его территорию. Вдруг он решит, что она охотится за его домом? Или, чего доброго, за его элитным быком? Миша, конечно, был видным мужчиной и писаным красавцем, но Вика пока не была готова к столь серьезным отношениям с рогатым скотом.

Поэтому она разработала строгую стратегическую систему: день у Гриши, ночь у себя. Или наоборот. Иногда она демонстративно уходила к себе посреди ночи, шурша одеждой в темноте, исключительно ради того, чтобы не создавать впечатления, будто столичная крепость сдалась без боя. В своей пустой избе она отчаянно скучала по его тяжелым, надежным объятиям, но упрямо смотрела в потолок.

— Я должна сохранять дистанцию, — наставительно говорила она своему растрепанному отражению в зеркале каждое утро. — Нельзя, чтобы он подумал, что я уже на всё согласна.

Отражение сочувственно вздыхало, а Вика, выпив кофе, снова шла к бреши в заборе, потому что держаться дальше не было никаких сил.

К концу недели эта партизанская жизнь в стиле «и там, и сям» ее окончательно измотала. Она чувствовала себя бездомным призраком, кочующим по Кышу. К счастью, приближалась суббота — день, когда она должна была поехать в город. У нее было запланировано важнейшее, секретное дело, о котором Григорию знать пока не полагалось.

Вика в красках представляла, как вернется из райцентра, торжественно шлепнет перед ним на стол готовые документы и с радостным криком «Сюрприз!» обрушит на него весть о том, что земля теперь принадлежит ему. Она даже репетировала это представление перед зеркалом, держа в руках свернутый в трубочку журнал.

— Гриша! — чеканила она, стараясь придать лицу выражение полнейшего великодушия. — Я продаю тебе участок! Ты теперь полноправный хозяин этих соток! Ну же, падай на колени, радуйся!

Журнал молчал. Зеркало тоже. Вика решила, что для первого раза сойдет.

Григорию она лишь туманно обронила, что уезжает в город по делам «особой важности». Заявление было сделано с настолько таинственным и заговорщическим видом, что фермер помрачнел и нахмурился, но расспросами донимать не стал. Он вообще в последние дни ходил подозрительно задумчивым. Вика списывала это на суровый мужской характер — мол, человек привык годами жить бобылем, вот и переваривает новые обстоятельства в индивидуальном порядке.

На самом деле Григория изнутри пожирала совсем другая субстанция. Он был счастлив. Оглушительно, до звона в ушах счастлив. То, что Вика была рядом, засыпала на его плече и смеялась над его неуклюжими шутками, казалось ему настоящим чудом. Но под этой лавиной счастья жила глухая, подтачивающая тревога. Участок. Тот самый, из-за которого всё завертелось.

Сначала, в пылу нахлынувших чувств, он хотел во всем сознаться. Рассказать про Витькин дурацкий план, про завывания в трубе, про канистру и чердак. А потом смалодушничал. Зачем? Они ведь теперь вместе, всё сложилось удачно, так какая разница, каким именно топором была прорублена просека к этому счастью?

Однако совесть — штука зубастая. Она просыпалась по ночам, когда Гриша смотрел на спящую Вику. В лунном свете она казалась такой хрупкой, беззащитной и, главное, абсолютно доверчивой. А он продолжал трусливо молчать.

Как назло, Витька-участковый, ставший невольным соавтором этого кошмара, целую неделю не появлялся в деревне. Григорий обрывал ему телефон каждый день, но тот лишь отмахивался короткими, уклончивыми фразами.

— Витя, ты когда до меня доедешь? Мне нужен твой совет, у меня подгорает, — рычал в трубку Гриша.

— Скоро буду, Кузнецов. Занят я, проверка у нас. Жди, — бурчал мент и бросал трубку.

И вот наконец в субботу утром уазик со знакомым синим бортом затормозил у забора. Григорий вышел встречать друга и сразу понял: дело дрянь. Виктор, обычно сияющий как начищенный пятак и сыплющий дурацкими подколками, выглядел поникшим и измятым. Он молча сел за деревянный стол, уставившись в одну точку на клеенке.

— Вить, ты чего? — Григорий сел напротив. — Случилось чего на участке? В районе?

— Ничего, — глухо буркнул капитан, не поднимая глаз. — Всё штатно.

— Витя, я же вижу.

— Гриш, давай потом, а? У меня свои погремушки. У тебя у самого проблем выше крыши, давай, выкладывай, чего звонил.

Григорий тяжело вздохнул, сцепил пальцы в замок и выдал всё как на духу. Про Вику. Про их странную жизнь на два дома. Про то, что поцелуи поцелуями, а ложь про привидение и землю стоит у него поперек горла.

— Не знаю я, говорить ей или нет, Вить. Боюсь, пошлет она меня обратно к моим козам.

Виктор внимательно выслушал, хмуро покачал головой и постучал пальцем по столу:

— Расскажи. Всё расскажи, Гриня. Пока не поздно. Лучше сам, с повинной головой, чем она откуда-нибудь со стороны узнает. Женщины такое за версту чуют.

— Да откуда она узнает? — искренне удивился Григорий. — Я молчу, ты молчишь. Больше свидетелей нет.

— Ну мало ли! Земля круглая, Кыш тесный.

— Нет, Витя, — Гриша уже трижды пожалел, что открылся другу. Втайне он ждал от законника банального одобрения в духе «забудь и живи спокойно». — Всё ведь хорошо сейчас. Незачем лишний раз это болото бередить.

Виктор лишь развел руками, собираясь что-то возразить, но в этот момент дверь соседского дома хлопнула, и на дорожку вышла Вика. Она была при полном параде: легкое розовое платье, сумочка на плече, ключи от машины в руке.

Увидев участкового, она мгновенно подобралась. Между ней и Виктором с первой же секунды установилось некое подобие незримой, но осязаемой ненависти. Вика не имела прямых улик, но ее интуиция неудавшегося дизайнера и женщины прямо-таки кричала: этот мент причастен к местной чертовщине. Причем по самые погоны.

— О, Виктор Андреевич, — пропела она сладким, как перезрелая дыня, голосом, останавливаясь у беседки. — Какими судьбами? Вы часом в нашем районе поимкой привидений не занимаетесь? А то у меня тут щиток перегорел на прошлой неделе... Очень вовремя.

Виктор прищурил свои хитрые глаза и ответил в той же приторной тональности:

— Ну что вы, Виктория. Потусторонний мир — не моя юрисдикция. А что такое? Неужели у вас снова начались ночные галлюцинации? Или это Гриша вас своим фирменным сырным рассолом напоил?

Вика пренебрежительно фыркнула, смерив капитана уничтожающим взглядом, и резким шагом направилась к своим воротам, даже не удостоив Григория прощальным поцелуем. Через минуту ее машина, взметнув облако кышевской пыли, умчалась в сторону трассы на город.

Григорий тоскливо смотрел вслед тающему шлейфу пыли. Внутри все сжималось от нехорошего предчувствия. Его лучший друг и его женщина ладили примерно так же, как кошка с работающим пылесосом. Атмосфера была такой густой, что ее можно было резать тесаком.

— Ну и зачем ты зубы скалишь? — мрачно спросил он Виктора.

— А она чего закидывает? — огрызнулся мент, потирая переносицу. — Я ему, понимаешь, личную жизнь устраиваю, а она на меня как на бензоколонку при пожаре смотрит. Подозревает она меня, Гриня. Насквозь видит.

— Да ничего она не знает.

— Да по глазам вижу! Ладно, — Виктор тяжело поднялся со скамьи, одергивая китель. — Поеду я. Дел невпроворот. А ты над моими словами подумай. Запомни, Кузнецов: шило в мешке не утаишь. Правда — она как весенний навоз, все равно наружу вылезет.

Участковый сел в уазик и укатил, оставив фермера в полном одиночестве. Григорий сидел в пустой беседке, подперев голову кулаками. Мысли путались, голова гудела от этого клубка секретов, недомолвок и мужской гордости.

И в этот момент на сельской дороге снова послышался шум мотора. Но звук был совсем другим — не дребезжание отечественного автопрома Вики или Витьки, а утробный, рокот мощного дорогого двигателя.

Григорий поднял голову и замер. Сердце пропустило тяжелый удар, а затем бешено заколотилось где-то в горле. Из-за поворота медленно, плавно, словно инопланетный корабль, выплыл огромный черный внедорожник. Эту машину Гриша видел всего несколько раз в жизни, во время тяжелых судов в городе.

Глянцевый монстр остановился точнехонько у его калитки.

Передняя дверь медленно открылась. Из салона, обдав деревенский воздух ароматом удушающе-дорогого парфюма, грациозно выбралась женщина. Высокая, безупречно холеная, в безукоризненном белом брючном костюме и на умопомрачительных шпильках, которые моментально утонули в кышевской грязи.

Она брезгливо поморщилась, глядя на свои туфли, затем изящным жестом сняла огромные солнцезащитные очки и, заметив застывшего в беседке фермера, победно, хищно улыбнулась.

— Гришенька, — пропела она, направляясь к калитке покачивающейся походкой манекенщицы. — Привет, дорогой. Ну что, скучал по мне?

Григорий смотрел на нее и чувствовал, как немеют губы. На пороге его дома стояла Таня. Его бывшая жена.