Я стояла у стола, разложив перед собой всё, что удалось собрать за последние дни, и в который раз пыталась из ничего создать хоть что-то, что можно было бы назвать лекарством. Глина, стеклянные колбы с мутными остатками, травы, настои, спирт, добытый с таким трудом, кипячёная вода, нож, ткань — весь мой «арсенал» лежал передо мной.

Пальцы медленно скользнули по краю грубой посуды. Я уже почти наизусть знала каждую трещину и каждый скол. В голове выстраивался процесс, выверенный до мелочей.

Вот только выстроен он был таким, каким должен быть на самом деле. В нормальных условиях. В лаборатории и с оборудованием, которое не развалится от первого перегрева. С чистыми культурами и возможностью контролировать каждый этап.

Я на секунду прикрыла глаза, позволяя себе передышку. Даже мысль о создании антибиотика звучала почти насмешкой.

Когда-то ошибка изменила медицину навсегда. Но даже тогда это происходило в стерильных условиях. У меня же была недолаборатория в виде кухни, переделанной в госпиталь, или, что ещё хуже, палаты пациента, которую я не смогу покинуть. Даже если я каким-то чудом выделю нужный штамм… очистка, концентрация, дозировка — всё это было за гранью возможного в полевых условиях.

В своём мире и времени я бы просто взяла ампулу, вскрыла, набрала в шприц — и через минуту он получил бы дозу. Без риска заражения и гаданий на кофейной гуще. А здесь…

Я открыла глаза. Передо мной лежал кусок заплесневелого хлеба, который я нашла около подвала. Зелёная плесень — Penicillium notatum, если я не ошибаюсь. Или ошибаюсь?

Чёрт, даже спросить не у кого.

— Дель… — тихо позвали меня сзади.

Я не обернулась. Только крепче сжала пальцы на горлышке колбы.

— Тебе нельзя вставать.

— Я не встаю, — тут же возразил Натан. — Я сижу.

Я скосила взгляд в его сторону.

Он действительно сидел. Укутанный в одеяло почти до самого подбородка, с растрёпанными волосами и пытливым взглядом. Для своего возраста он был слишком худым — последствия болезни. А вот в глазах появился свет жизни. А вместе с ним развязался и язык.

— Сидеть тоже нельзя, если через пять минут ты снова падаешь, — сухо заметила я.

— Я не падаю, — упрямо ответил он. — Уже не падаю.

Я ничего не сказала и снова повернулась к столу, делая вид, что полностью погружена в работу. На самом деле я всегда слушала вполуха и смотрела вполглаза.

— А что ты делаешь? — не унимался он.

— Пытаюсь не дать тебе снова начать умирать, — ответила я, растирая пальцами зелёный налёт на хлебе. Влажные тёплые крошки липли к коже. Это уже что-то.

— А это что? — он кивнул на банку, где в мутной жидкости плавали куски заплесневелой корки.

— Это… — я на секунду замялась, — попытка сделать лекарство.

— Как то, что ты давала раньше?

— Нет, — коротко. — Лучше.

Я снова взяла банку. Жидкость была мутной, с зеленоватым оттенком, на поверхности плавали нити плесени. Я знала, что в ней — если повезёт — есть пенициллин. Но в ней же — миллион других бактерий. А ещё грязь и токсины. Если ввести это в кровь — он умрёт быстрее, чем от сепсиса.

Резко выдохнула, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. Ненавижу быть беспомощной.

В нашей лаборатории очистка занимала несколько этапов, если я не путаю: фильтрация, центрифугирование, хроматография, лиофилизация. У меня же в наличии ткань и уголь. А ещё упрямство и надежда на светлое будущее.

Мда… Равноценные условия, нечего сказать.

Я достала кусок чистой ткани, сложила в несколько слоёв, налила на неё мутную жидкость. Тёмные разводы остались на ткани, но стекало всё ещё мутное.

— А оно работает? — спросил он.

Я резко выдохнула, глядя на мутную каплю, застывшую на кончике пальца.

— Если бы я знала, я бы сейчас спала, а не стояла здесь.

Он затих, но ненадолго.

— А ты не спишь?

— Нет.

— Почему?

Я медленно повернулась к нему, и он на секунду даже притих под моим грозным взглядом.

— Потому что люди любят умирать по ночам, — ответила я без всякой мягкости.

Он замолчал. На целых… пять секунд.

— А ты злишься?

Пальцы невольно сжались сильнее.

— Да.

— На меня?

— Нет.

— На болезнь?

— Да.

Он кивнул, совсем не по-детски.

— Я тоже на неё злюсь.

Я отвернулась, делая вид, что занята переливанием жидкости, хотя на самом деле просто пыталась справиться с тем, что внезапно сжало внутри. Врачей не просто так учат не привязываться к пациентам.

«Это случаи, диагноз или протокол — не больше». Нас этому учили. Но и те, кто учил, и те, кто учился, частенько нарушали это правило. В конце концов, мы тоже просто люди.

— Дель, а я выздоровею?

Я не врала пациентам.

— Ты уже не умираешь, — наконец сказала я. — Это хороший знак.

— Это «да»?

Я медленно повернулась к нему.

— Это значит, что мы продолжаем работать. А пока ты отвлекаешь меня, я не могу работать.

Он тихо фыркнул, но без прежней силы.

— Ты странная.

Я невольно усмехнулась.

— Я врач.

— Женщин-врачей не бывает?

— Ах ты мелкий паршивец! — возмутилась я, отставив колбу. — Я, значит, бьюсь за его жизнь, забыв про сон и еду, а он мне такое заявляет.

Пока я шла к кровати, он рассмеялся, лег, теряясь в подушках, и скрылся под одеялом с головой.

Я стянула его с головы и почти автоматически проверила: дыхание, цвет кожи, взгляд. Всё ещё слабый, но уже балуется. Хороший признак.

— Ты лучший несуществующий врач, — пошёл на мировую паршивец.

— Я лучшая из ныне живущих, — гордо сообщила я. — Просто ты пока не понимаешь этого. — И уже мягче: — Спи.

— Я не устал…

— Это не предмет дискуссии.

Он вздохнул, но послушался, укладываясь на подушки поудобнее. Я поправила одеяло, привычным движением проверила сердцебиение.

— Дель…

— Что ещё?

— А если твоё лекарство не получится?

Я посмотрела на него внимательно.

— Тогда я придумаю другое.

— А если и другое не получится?

Я наклонилась ближе, чтобы он видел моё лицо.

— Тогда я буду придумывать, пока не получится. Сказала же — я лучшая.

Подмигнув ему, я вернулась к столу. У меня не было ничего, что гарантировало бы результат. Но разве это причина сдаваться? Я сжала пальцы, заставляя себя сосредоточиться, и тихо произнесла:

— Значит, будем делать из того, что есть.