Я даже не пыталась считать дни, прекрасно понимая, что все они сольются в один. Привычки из прошлой жизни. Когда всё, что тебя окружает, — это запах лекарств, пота и мочи, лучше забыть о времени и сфокусироваться на лечении. Но по внутренним ощущениям я знала: прошла уже неделя.

За эту неделю я покинула пациента дважды. Нужно было помыться и переодеться. Контактировала только с Эстер, а ношеную одежду сжигала.

Я сидела у его кровати, слушала дыхание, считала вдохи, наблюдала, как поднимается и опускается грудная клетка. Первые дни были самыми тяжёлыми. Сухой и надсадный кашель разрывал его изнутри. Каждый приступ выбивал из него остатки сил, и после он лежал, едва дыша. Каждый раз я переживала, не последние ли это вздохи.

Всё, что я могла, — это приподнимать его за плечи, чтобы он не захлёбывался. Я меняла повязки, вытирала губы, следила за мокротой.

— Я принесла чистые тряпки, — негромко сказала Виола, зайдя ко мне на второй день нашего прибывания.

Я кивнула, не оборачиваясь.

— Оставь у стола.

Она подошла ближе. А затем я почувствовала выжидательный взгляд. Ждёт рекомендаций.

— Смотри, — я чуть приподняла мальчика, поддерживая его за плечи. — Когда начинается кашель, их нельзя оставлять лежать на спине. Могут захлебнуться. Всегда приподнимаешь. Лучше — вот так, под углом.

— Чтобы легче отходила мокрота? — уточнила она.

— Именно. И следи за цветом, — я показала на ткань. — Если становится темнее или появляется кровь — сразу говоришь мне.

Виола кивнула.

— Повязки менять каждые десять минут?

— Не обязательно. Следи за состоянием. Если жара нет, то нужда в них отпадает. Так же следи за водным балансом.

Она на секунду замялась.

— А если она отказывается пить?

Я устало выдохнула. Ей досталась не самая послушная пациентка.

— Вероятнее всего будет отказываться. Но обезвоживание убивает быстрее, чем болезнь. Пусть маленькими глотками, но обязательно пьет.

Она выдержала мой взгляд и кивнула.

— И ещё, — добавила я. — Виола…

— Да?

— Не геройствуй. Если почувствуешь, что сама начинаешь кашлять — сразу уходишь.

На том и договорились.

Не забывалась я и о безопасности. Руки мыла горячей водой с мылом до трещин на коже. Лицо закрывала тканью, которую меняла так часто, как могла. Кипятили всё — тряпки, повязки, воду. Комната почти не успевала остывать от постоянного проветривания, но я держала баланс.

Возникли трудности с питанием. В первые дни он не мог даже бульон есть. С перерывами, маленькими порциями, я практически вливала его в него. А ещё я следила за балансом жидкости. Порой приходилось буквально вливать в пациента воду или отвары, которые приносила Виола, даже когда он не хотел.

Отдыхать я позволяла себе только тогда, когда он засыпал. И даже тогда просыпалась от каждого шороха.

Виола делала почти то же самое, но в другой комнате. Хозяйка семейства всё-таки подхватила болезнь. Но, если отталкиваться от наблюдений моей ученицы, она уже почти здорова.

Мать попыталась в первый день пробраться к сыну, но была выгнана мной. Больше на пороге комнаты она не появлялась. А Виола сказала, что пообещала привязать её к кровати за несоблюдение рекомендаций.

Я возвращалась обратно — в комнату, где всё было сосредоточено на одном.

Я не могла позволить себе отвлекаться на леди Элизабет Салер, так как наблюдала за малейшими изменениями состояния её сына — и своего пациента. За тем, как он реагирует на тепло или холод. На еду, к которой я начала добавлять овощи. Но главное — я следила за тем, как меняется его кашель.

И вот я дождалась того дня, когда он стал другим. Сначала просто поймала себя на том, что кашель звучит иначе. Всё ещё тяжёлый, но уже не такой разрывающий. Через день дыхание стало ровнее. А когда я приложила руку к его лбу, чуть не заплакала от счастья. Температура всё ещё была, но уже не такой обжигающей, как раньше.

Я никогда не отличалась сентиментальностью. Но когда ты борешься за жизнь человека, не имея под рукой даже медицинских перчаток…

Ещё через день Натан открыл глаза, посмотрел на меня осознанным, внимательным взглядом и прошептал:

— Пить…

Я медленно выдохнула, даже не заметив, что всё это время задерживала дыхание. Кивнув, поднесла ему чашку.

Неужели мы перестали проигрывать?