Я подошла к кровати и на несколько секунд просто замерла, глядя на ребёнка. И проблема была вовсе не в том, что я не знала, с чего начать. Как раз наоборот. Вот только была проблема…

Приложила руку ко лбу. Мальчик лежал на высокой кровати, почти утонув в подушках и одеялах. Лет десять, не больше. Худой настолько, что запястья казались тоньше веточек, кожа — бледная, с сероватым оттенком, под глазами залегли тени. Губы сухие, потрескавшиеся, дыхание частое, неглубокое. Грудная клетка поднималась рывками. На лбу выступил пот, но сама кожа под моей ладонью была горячей, сухой, воспалённой.

Я присела рядом и осторожно коснулась его плеча. — Как тебя зовут? — спросила тихо.

Он не сразу открыл глаза. Сначала дрогнули ресницы, потом мутный взгляд попытался сфокусироваться на мне. — Натан… — едва слышно прошептал он и тут же закашлялся.

Сухой и надсадный кашель разорвал тишину. Мальчик согнулся, насколько позволяли силы, пальцами вцепился в одеяло. Я автоматически придержала его за плечо, второй рукой подставила платок. Когда приступ закончился, на ткани остались мелкие бурые прожилки.

Мда… Не воспаление лёгких.

Я медленно выпрямилась, чувствуя, как внутри просыпается привычная сосредоточенность.

Ещё раз посмотрела на впалые щеки, на худое тело и лихорадочный блеск в глазах. Что мы имеем? Кашель держится почти месяц. Слабость, потливость, истощение. Мать, которая тоже кашляет. Закрытая душная комната, где неделями держали больного, заботливо укутывая и не давая ни нормального воздуха, ни нормального питания.

В моём мире я бы отправила его на рентген. Назначила бы анализ мокроты, ПЦР, посев, проверку чувствительности. Изоляция, маски, режим, противотуберкулёзная терапия. Изониазид, рифампицин, пиразинамид, этамбутол. Контроль печени, питание, наблюдение. Всё долго, тяжело, но результативно. Потому что борьба за жизнь велась бы не вслепую.

Что я имею здесь?! Тканевые повязки, кипяток, воздух, еда, чистота и… природное упрямство.

Прекрасный набор против болезни, которая умела убивать медленно и терпеливо.

Я повернулась к Виоле. — Отойди, — сказала тихо.

Она нахмурилась, не сразу поняв, откуда требовательный тон в моём голосе. — Что?

Я взяла её за локоть и отвела к двери. — Уходи.

Виола посмотрела на меня внимательнее. И, кажется, всё-таки поняла причины моего поведения. — Дель…

— Я сказала уходить, — уже жёстче произнесла я. — Это не просьба.

Не дожидаясь её ответа, я раскрыла свою сумку, достала плотную тканевую повязку и закрыла лицо. Не респиратор, конечно. Даже не марлевая повязка по всем правилам. Но лучше так, чем вообще никак.

Затем вернулась к кровати и осторожно укрыла мальчика одеялом почти до самой шеи. Не закутывая с головой, как это любили делать в этом времени, пытаясь «выгнать болезнь жаром». Дыхание у него и так тяжёлое, не хватало ещё устроить ему парную.

Подошла к окну и распахнула створки. Холодный воздух ворвался в комнату, шевельнул занавески, тронул пламя свечи. В душной, пропитанной потом и болезнью комнате стало чуть легче дышать.

— Вы что делаете?! — вскрикнула Элизабет и бросилась ко мне. — Ему нельзя холод! Вы сделаете только хуже!

Я резко повернулась к ней. — Если вы будете мне мешать спасти ему жизнь, — сказала я спокойно, но так, чтобы каждое слово дошло, — я запрещу вам к нему подходить.

Она остановилась, будто наткнулась на стену. Что может быть хуже для любящей матери, чем разлучить её с ребёнком.

— Это мой сын…

— Именно поэтому вы сейчас будете слушать, а не спорить, — перебила я. — Вы уже почти месяц делали всё, что вам советовали. Посмотрите на него. Помогло?

Она побледнела. Губы дрогнули, но возразить было нечего.

Я снова повернулась к двери и увидела Виолу, которая всё ещё стояла в комнате.

— Я сказала уходить, — повторила я.

Она молча опустила глаза к своей сумке, достала платок и повязала им лицо. Я несколько секунд смотрела на неё, потом невольно ухмыльнулась. Упрямая зараза. Люблю таких.

Спорить не стала. Не было в этом смысла. Я сама поступила бы так же и её этому учила. Пациенты превыше всего.

— Тогда слушай и запоминай, — сказала я. — Это похоже на чахотку. Болезнь заразная.

На этой фразе прислуга охнула и, не сговариваясь, отодвинулась на несколько шагов. Я же продолжала:

— Передаётся через кашель, мокроту, тесное общение, воздух в закрытом помещении. Поэтому первое — изоляция.

Я повернулась к Элизабет. — Это помещение необходимо изолировать. Вашего сына нельзя переносить по дому. Но и людей сюда пускать нельзя. Только тех, кто ухаживает или уже переболел.

В моём прошлом теле я обладала иммунитетом к туберкулёзу, а вот об этом теле мне ничего не было известно.

— Чахотка? — прошептала она, повторяя за мной. Из её уст это звучало как приговор.

— Пока я сказала «похоже», — жёстко ответила я. — Но вести себя мы будем так, будто это она. Кто ухаживал за ребёнком? — перевела я взгляд на присутствующих.

Элизабет схватилась за край шали. — Я… я была рядом с ним всё время.

Понимающе кивнула.

— Вас тоже нужно закрыть в отдельном помещении, — сказала я. — Ближайшие три дня мы будем наблюдать за вами. Есть вероятность, что вы заразились. Ваш кашель мне тоже не нравится.

— Но мой ребёнок…

— С вашим ребёнком эти три дня проведу я, — сказала я твёрдо.

Виола резко повернула ко мне голову, но промолчала. Умница. Уже понимала, что при пациентах спорить со мной бесполезно и вредно для здоровья. Я злопамятная.

— Нет, — прошептала Элизабет. — Я не могу оставить его.

Вот что за люди… Сначала «спасите, помогите», а затем «нет, я не буду». Сделав глубокий вдох, подошла ближе и позволила голосу стать чуть мягче. Прямо как у Виолы.

— Можете. Потому что если вы свалитесь рядом с ним, ему это не поможет. А если вы уже заразились и будете ходить по дому, заболеют остальные. Вы хотите потерять всех?

Она закрыла рот ладонью. В глазах стояли слёзы.

Я не любила такие моменты. Это Виола была наполнена мягкостью, сочувствием и правильными словами. А у меня вместо правильных слов были инструкции. И именно им я собиралась следовать.

Повернулась к прислуге. В дверях уже толпились две женщины, которые, судя по всему, собирались сбежать, и какой-то седой мужчина, видимо, управляющий. Все смотрели на меня так, будто я только что объявила войну всему дому.

— В доме есть курица?

Одна из служанок моргнула. Явно не такой вопрос она ожидала услышать. — Что?

— Курица, — повторила я. — Живая. В доме есть?

— Да… бегает на заднем дворе, — растерянно произнесла она.

— Отлично. Зарубить, ощипать и сварить наваристый куриный бульон. Без изысков. Мясо разварить до мягкости. Как только будет готово, сообщить мне.

Женщина продолжала смотреть на меня, как на сумасшедшую.

Я продолжила:

— Мне нужно обильное тёплое питьё. Вода, отвары — всё чистое и тёплое. Постельное бельё сменить немедленно. Старое — сжечь.

На слове «сжечь» все вздрогнули.

— Ничего не сохраняем в попытке отстирать. Сжечь — и точка. Всё, на чём есть мокрота, пот, кровь или следы кашля, уничтожать. Мне нужны чистые тряпки. После использования тоже сжигать.

Я показала на окно.

— Окно не закрывать полностью. Проветривать часто. Но ребёнка держать в тепле, без сквозняка по телу. Понимаете разницу?

Не уверена, что понимали, но кивнули.

— В помещение никому не заходить. Если заходить — только с закрытым лицом. Ткань должна быть чистой. Лучше предварительно прокипячённой и высушенной. Руки мыть до и после. Обязательно с мылом и тщательно.

Я посмотрела на Виолу. — Повтори.

Она сразу выпрямилась:

— Изоляция комнаты. Мать отдельно, наблюдать три дня. Вход только с закрытым лицом. Руки мыть с мылом. Бельё сжечь. Тряпки после использования сжигать. Проветривать помещение, держа больного в тепле. Большое количество тёплого питья. Наваристый куриный бульон в качестве еды.

Если б не обстоятельства, поаплодировала бы.

— Хорошо, — кивнула я.

Виола чуть заметно расправила плечи.

Я снова подошла к мальчику. Он смотрел на меня мутно, но уже не так испуганно.

— Я умру? — прошептал он.

Присутствующие замерли, лишь мать всхлипнула. Я присела рядом, поправила одеяло у его плеча.

— Не сегодня, — сказала я.

Больше обещать не могла. Врать не собиралась.

Он слабо моргнул. — А мама?..

— С мамой всё будет хорошо, если она будет слушать мои указания, — ответила я достаточно громко, чтобы услышала и Элизабет.

Та снова тихо всхлипнула.

Я протянула руку и убрала влажную прядь со лба ребёнка. Потом взяла чашку, стоявшую рядом, понюхала и поморщилась.

— Это что?

— Настой… лекарь велел, — прошептала служанка.

— Вылить, — сказала я. — Всё, что давал городской лекарь, принести мне. Я посмотрю. Самостоятельно ничего больше не давать.

— Но господин лекарь сказал…

Я повернула к ней голову.

— Господин лекарь месяц лечил ребёнка кровопусканием и довёл его до состояния, в котором он еле дышит. Его советы мы пока отложим в сторону.

Мысленно же добавила: «А его пошлём ко всем чертям».