Трое всадников ворвались в замковые ворота так стремительно, что стража едва успела распахнуть тяжёлые створки. Кони были покрыты густой пеной, их загнанное дыхание клубилось белым паром в морозном воздухе, а из-под подков веером разлетался взбитый снег.

Не задерживаясь во дворе ни на мгновение, Хокон на ходу соскочил из седла и бросил поводья подбежавшему конюху. Широким, решительным шагом он направился к внутренним покоям; Бьёрн и Орм тенью следовали за ним, храня суровое молчание.

Коридоры замка встретили их зловещей тишиной. Массивные каменные стены поглощали звуки шагов, и лишь редкие факелы в настенных кольцах бросали на холодные плиты пола колеблющиеся, неверные полосы света.

Внезапно из этой густой тишины, словно соткавшись из самой тени, возникла фигура. Это был Асмунд. Молодой разведчик замер у стены, неподвижный и бесплотный, точно лесной призрак. Хокон даже не замедлил шага, лишь коротко бросил через плечо:

— Докладывай.

— С госпожой всё в порядке, — негромко отозвался Асмунд, пристраиваясь рядом с ярлом. — Весь день она провела в грианане, вышивая детские вещи в кругу женщин. После обеда леди вернулась в свои покои и сейчас отдыхает.

Хокон едва заметно кивнул, но напряжение в его плечах не ослабло ни на йоту.

— Хрольв не спускает глаз с Элли, — вполголоса добавил Асмунд, — а Эйрик обеспечивает общий дозор.

— Понял.

Бросив короткое подтверждение, Хокон распахнул дверь своих покоев. Комната встретила его уютным маревом догорающего очага. Там, в глубоком кресле у окна, устроилась Мойра. Она была полностью погружена в работу, сосредоточенно вышивая крошечную детскую рубашку; игла в её тонких пальцах мерно ныряла в белоснежную ткань.

Медовые косы золотистыми змейками сбегали по её плечам, отливая мягким шёлком в полумраке. Лицо дышало безмятежным светом, а на щеках играл нежный, живой румянец. Отсветы пламени золотили её силуэт, превращая обыденную сцену в некое священное видение.

Хокон замер на пороге, чувствуя, как ледяная ярость погони смывается волной захлестнувшей его нежности. Более прелестной картины ему видеть не приходилось: этот мягкий изгиб шеи, кроткий взгляд, налившаяся грудь под тонкой шестью платья...

Внезапно он ощутил, как пояс штанов стал предательски тесен.

«Так… опять меня не в ту степь понесло», — мысленно одёрнул он себя, силой воли возвращаясь к делу.

Мойра подняла голову, отрываясь от работы.

— Хокон? — в её голосе прозвучало искреннее изумление. — Я совсем не слышала шума.

Она бережно отложила вышивку на край столика.

— Неужели охота уже завершилась? Разве все вернулись в замок?

Хокон подошёл вплотную, и на его губах заиграла едва уловимая улыбка.

— Охота? Нет, родная, — отозвался он вкрадчиво и мягко. — Я просто невыносимо соскучился.

Он замер у её кресла, возвышаясь над ней надёжной стеной.

— Посмотрю на тебя, наберусь сил… и тогда закончу свои дела.

Мойра ответила ему слабой улыбкой, но её чуткое ухо уловило в его голосе странную, напряжённую серьёзность. Хокон склонился к ней, и его тон стал ещё тише.

— Мойра, — произнёс он, глядя ей прямо в глаза. — Сделай то, о чём я тебя сейчас попрошу.

Она послушно подняла на него взор, в котором светилось доверие.

— Я слушаю тебя, муж мой.

— С этого мгновения ешь и пей только то, что принесёт тебе мой человек… Асмунд.

Мойра удивленно моргнула, не успев осознать услышанное, а Хокон уже резко обернулся к двери и бросил в полумрак коридора:

— Асмунд!

Разведчик соткался из теней мгновенно.

— Исполняй, что приказано.

Асмунд коротко кивнул и бесшумно исчез. Хокон вновь перевёл взгляд на жену.

— Обещай мне это, — повторил он настойчиво. — Позже я всё объясню.

Мойра долго и внимательно всматривалась в его суровое лицо.

— Обещаю… — наконец проговорила она после долгой паузы. — Но что стряслось? Нас ждёт беда?

В её голосе дрогнула плохо скрытая тревога. Хокон ободряюще покачал головой и накрыл её ладонь своей.

— Мне нужно уйти лишь на короткое время. Вернусь — и тайному придёт конец.

Он нежно сжал её пальцы, стараясь передать ей свою уверенность.

— А ты отдыхай, я задержусь допоздна.

Он на мгновение задержал взор на её лице, вбирая этот образ в свою память.

— И не терзай себя дурными мыслями… думай только о нашем малыше.

С этими словами Хокон склонился и запечатлел на её губах долгий, бесконечно нежный поцелуй.

Выпрямившись, он обвёл комнату последним взглядом и стремительно вышел в коридор.

— Идём. Живо в боуэр сэра Ирвина, — бросил Хокон на ходу. — Мои «тени» уже там. Они не должны упустить её.

В его голосе звучала такая непреклонная решимость, что Бьёрн и Орм без лишних слов двинулись следом. Они быстро пересекли внутренний двор, где свежий снег послушно хрустел под меховыми сапогами, и вскоре оказались у уединённого домика в глубине замкового сада. В окнах боуэра теплился слабый, неверный свет.

У самой стены, в густой тени старой сосны, из ночного мрака беззвучно соткался Эйрик Тихий. Своё прозвище он носил по праву: Эйрик обладал редким даром становиться невидимым, находясь на виду. Он мог стоять в шаге от людей, впитывая каждое их слово, пока те принимали его за случайную тень или незначительного слугу.

Хокон коротко кивнул:

— Докладывай.

Эйрик заговорил ровно, почти шёпотом:

— В доме лишь пара слуг. Сэр Ирвин ещё не вернулся с охоты. Его дочь недавно ушла.

Он слегка повернул голову в сторону леса:

— Хрольв ведет её.

Хокон помрачнел:

— Куда она направилась?

— В сторону их любовного гнёздышка.

При этих словах зубы Орма скрипнули так громко, что звук заставил всех вздрогнуть. Его ладонь сама собой, инстинктивно, легла на рукоять меча, сжимая её до белых костяшек.

— Мерзавка… — процедил он сквозь плотно стиснутые зубы.

Хокон не стал тратить времени на церемонии.

— За мной. Внутри не шуметь.

Они вошли в боуэр. В небольшом зале уютно трещал огонь, разливая обманчивое тепло, а у стены замерли двое перепуганных слуг, не понимая, что в столь поздний час понадобилось здесь вооруженным воинам.

Хокон шагнул к служанке, придавив её своим взглядом.

— Где покои твоей госпожи?

Девушка побледнела, её губы задрожали.

— Там… в конце…, милорд… — прошептала она, указывая на дубовую дверь.

— Веди. Показывай всё.

Она нерешительно замялась, ломая пальцы.

— Но, милорд… хозяев нет дома… как же можно…

Хокон посмотрел на неё так, что возражения застряли у неё в горле.

— Веди, — отрезал он и обернулся ко второму слуге. — И ты за нами. Живо.

Спустя мгновение они ворвались в спальню Элли. Комната дышала девичьим изяществом: тяжёлый кованый сундук у изножья кровати, столик с тусклой медной пластиной, по которому были разбросаны ленты и костяные гребни. На лавке сиротливо лежало аккуратно сложенное платье.

Хокон хищно окинул взглядом пространство.

— Осмотреть каждую пядь. Ищите зелье.

Бьёрн и Орм принялись за дело с суровой методичностью. Они выворачивали корзины, ворошили подушки, сбрасывали со стола мешочки с сушёными травами. Среди безделушек и украшений было всё, что полагалось знатной девице, но заветного пузырька нигде не было.

Орм мрачнел с каждой секундой. В его груди клокотала тёмная, удушливая ярость. «Как же я мог быть таким слепцом?..» — пульсировало в висках. Он вспомнил каждое её ласковое слово, каждую просьбу, которую исполнял с собачьей преданностью. Его просто использовали, как безмозглый инструмент против собственного ярла, да что там, против друга.

— Тварь… — прохрипел он, задыхаясь от собственной ненависти. — Исчадие ада…

Не выдержав, он схватил массивный сундук и с яростным рывком перевернул его. Шёлк и тонкий лён ворохом вывалились на пол, рубашки и платки рассыпались по половицам пестрым ковром. И вместе с ними, едва слышно стукнувшись о дерево, из складок ткани выкатился маленький глиняный пузырёк, плотно запечатанный воском.

Орм рванулся к нему, желая раздавить улику вместе с памятью о своей слабости, но тяжёлая рука Хокона легла ему на плечо.

— Назад. Не трогай.

Хокон медленно обвёл присутствующих жёстким, свинцовым взглядом.

— Все это видят?

Он указал на пузырёк, лежащий среди кружев.

— Это найдено в вещах Элли. В её личном сундуке.

Слуги, дрожа от страха, поспешно закивали. Эйрик Тихий лишь едва заметно прищурился, подтверждая факт.

Хокон кивнул Эйрику. Тот, не нуждаясь в лишних словах, подошёл, обернул сосуд клочком ткани и ловким, отточенным движением спрятал его в потайной карман у себя на груди. Улика была надёжно скрыта.

Теперь у них было неоспоримое доказательство измены.

Хокон резко развернулся к выходу, и в полумраке блеснули его глаза, холодные, как сталь клинка.

— Пора.

Его воинам не требовалось лишних слов — каждый знал, куда ведёт их дорога. К той самой гнилой избушке на краю леса, где в зловонии прелых трав сплетались тела и заговоры двух изменников.

Они спешились, не доезжая до хижины добрую сотню шагов. Коней оставили под прикрытием леса, привязав их к стволу старой кривой осины, чьи голые корявые ветви в лунном свете походили на костлявые руки великана. На заснеженном пустыре спрятаться было негде, поэтому воины двигались вдоль обочины по кромке леса, превратившись в безмолвные тени. Снег под их сапогами больше не хрустел — они ступали осторожно, след в след, подбираясь к логову заговорщиков. Хокон шёл первым, безошибочно выбирая путь вдоль чёрных стволов сосен.

Не доходя нескольких десятков шагов до хижины, из густой тени, словно часть самого мрака, выступил Хрольв. Он коротко, едва заметно кивнул ярлу.

— Они внутри, — прошелестел его шёпот, почти неразличимый за вздохами ветра. — Начали не так давно.

Он указал на самую ветхую, покосившуюся стену избушки, где брёвна разошлись от времени.

— Отсюда видно всё— как на ладони… И каждое слово слышно.

Мужчины, затаив дыхание, подкрались к стене. Сквозь широкие щели между досками пробивалось неровное мерцание очага, а изнутри доносилась возня, от которой рука Орма снова мёртвой хваткой вцепилась в рукоять меча.

Орм заглянул первым.

И то, что он увидел, ударило его сильнее любого удара мечом.

Это было не просто объятие двух любовников.

Картина была грубой, унизительной и отвратительной.

Ангус сидел у очага, развалившись, уверенный в своей безнаказанности и власти. Перед ним на коленях находилась Элли, его член был у неё во рту и она угождала ему с такой жадной покорностью, что от этого зрелища становилось трудно дышать. Её чавканье и его стоны раздавались во все стороны. Но вот он схватил её за уши и с жадностью натянул на себя пару раз… вскрикнул, задрожал и умиротворённо затих. Она взглянула на него и облизалась.

— Как же я люблю твой вкус!

Орм побледнел так, словно из него разом вытекла вся кровь, оставив лишь мертвенную, серую кожу. Его губы задрожали в бессильной судороге, и внезапно нутро скрутило невыносимым спазмом. Он резко отвернулся, согнувшись пополам, и его снова стошнило в чистый, девственный снег.

— Боги… — едва слышно прохрипел он, хватаясь рукой за ствол дерева, чтобы не упасть.

В голове набатом билась одна-единственная мысль, выжигая всё остальное: эти губы… этот рот… Ещё вчера он покрывал их поцелуями. Он верил каждому их движению, каждому звуку. Он любил их, считая своим единственным утешением и своей наградой. А теперь сама память об этом жгла его, точно расплавленный свинец.

Бьёрн стоял рядом, до белизны сжав челюсти. Даже для него, чьи шутки обычно не отличались изяществом, происходящее в хижине выглядело запредельно грязным. В его глазах не было прежней насмешки — только дикая ярость и горькое сочувствие к побратиму, чья преданность была растоптана в этой грязной хижине.

Орм медленно выпрямился. Его лицо приобрело землисто-серый оттенок, а взгляд остекленел от ярости. Он рванул меч из ножен, и сталь хищно звякнула в морозном воздухе.

— Я выпотрошу их обоих… — прохрипел он, делая шаг к двери.

Но в то же мгновение твёрдая рука Хокона, точно железный обруч, сомкнулась на его плече.

— Назад, — отрезал ярл.

Орм дернулся, пытаясь сбросить захват.

— Пусти! Дай мне прикончить эту падаль!

Хокон сжал пальцы ещё крепче, впиваясь в мышцы воина.

— Не время, — прошептал он ему в самое ухо, и в этом шёпоте холода было больше, чем в зимнем лесу. — Успеешь. Еще не всё увидели.

Орм тяжело, со свистом дышал, не сводя налитых кровью глаз со щели в стене, за которой продолжалось это мерзкое действо. Но хватка Хокона оставалась непоколебимой. Скрепя зубами так, что едва не раскрошил эмаль, Орм замер, подчиняясь воле вождя.

Когда наконец стихли безобразные стоны и возня, в хижине воцарилась вязкая, душная тишина. Лишь мирно потрескивали дрова в очаге да слышалось прерывистое дыхание любовников, не подозревавших, что смерть уже заглядывает к ним в окна.

Ангус лениво откинулся на грубую шкуру, расплываясь в довольной и сытой ухмылке. Элли поднялась с колен, небрежным жестом оправляя платье и поправляя растрепавшиеся волосы. На её губах застыла холодная, почти торжествующая улыбка — улыбка палача, предвкушающего удар.

— Я достала отвар для этой коровы, — негромко, но отчётливо произнесла она, и в её голосе змеился яд. — Всё готово. Завтра она его выпьет… будь наготове.

Ангус довольно потёр руки, в его глазах вспыхнул азартный огонёк.

— Радость моя, это лучшая новость за всё время, — промурлыкал он, упиваясь собственной хитростью. — Значит уже завтра… я волью в уши мормэра мысль, что это Хокон виноват… что корова отелилась раньше срока… да ещё и мёртвеньким. Старик обезумит от горя.

Снаружи, за тонкими стенами хижины, воцарилась ледяная тишина. У Бьёрна на скулах заиграли тяжёлые желваки, а пальцы до белизны сжали рукоять меча. Даже мороз, казалось, отступил перед той яростью, что закипала в жилах воинов.

Ангус же продолжал, не чувствуя затылком дыхания близкой расплаты:

— А там и до самого Хокона черёд дойдёт… Упокоится вечным сном вслед за своим выродком. Место в земле для него уже присмотрено.

Дальше слушать было нечего. Гнилая правда выплеснулась наружу, и Хокон лишь коротко, по-военному кивнул.

В следующее мгновение дверь хижины не просто распахнулась — она влетела внутрь под ударом плеча. Воины ворвались в тесное пространство, точно морозный вихрь, сметающий всё на своем пути. Ангус вскочил, судорожно пятясь к очагу, но его настигли прежде, чем он успел коснуться рукояти своего оружия. Железная хватка Эйрика Тихого впечатала его в бревенчатую стену; заговорщик лишь беспомощно забился и захрипел, чувствуя, как рёбра трещат под чужим напором.

Элли, сохранившая змеиную изворотливость, метнулась к выходу, надеясь затеряться в ночном лесу. Но стоило ей сделать шаг за порог, как перед ней выросла непреодолимая преграда — массивная, тёмная фигура Орма.

Он стоял неподвижно, и в свете луны его глаза казались двумя провалами, полными ледяной тьмы.

— Ну и куда же ты, любовь моя? — произнёс он, и от его хладнокровия по коже Элли пробежали мурашки.

Она вздрогнула, отступая назад в хижину.

— Разве ты мне не рада? — горько усмехнулся Орм.

Лицо девушки стало белее снега. Поняв, что загнана в угол, она заговорила быстро, захлёбываясь ложью:

— Ты всё не так понял, Орм! Клянусь! Он… он принудил меня! Силой, угрозами! У меня не было выбора!

Орм медленно, почти устало покачал головой.

— Ну да… ну да… — голос его упал до едва различимого, страшного шёпота. — Я всё понял именно так, как ты и говоришь.

Он перевёл тяжёлый взгляд на остальных воинов, обступивших хижину.

— И не я один.

Элли замерла, обводя взглядом застывших в дверях Хокона и Бьёрна. В их молчании был приговор: они слышали каждое слово, каждое движение её чёрной души. Хокон шагнул в круг света, и его лицо, казалось, было высечено из того же холодного камня, что и стены цитадели.

— В замок, — коротко отрубил он.

Спустя несколько минут мрачная процессия уже покинула кривую избушку. Лошади медленно шагали по заснеженной тропе к цитадели, ведя за собой двух связанных по рукам заговорщиков, чей путь теперь лежал прямиком к суду мормэра.

* * *

Лорд Амлайб возвращался с охоты в самом добром расположении духа. День выдался на славу — из тех редких дней, о которых потом ещё долго ведут неспешные беседы у камина. Лёгкий мороз бодрил кровь, снег лежал ровным нетронутым ковром, а зверь шёл на ловца так охотно, будто сам искал встречи. Собаки работали на диво слаженно, и сердце старого воина наполнялось суровой радостью при виде их безупречного гона.

Трофеи были по-настоящему знатными. На носилках, укрытых пышными еловыми лапами и припорошенных снегом, покоились два благородных оленя с коронами ветвистых рогов. Следом везли шесть косуль — хрупких и изящных, точно лесные духи, чью чуткость удалось превозмочь лишь человеческой хитрости.

Замыкали шествие четыре огромных вепря — чёрные, косматые, с кинжальными желтоватыми клыками. Эти звери не сдались без боя, и древки копий на их тушах всё ещё хранили на себе багряные следы недавней яростной схватки.

А уж мелкой дичи и вовсе было не счесть: связки зайцев, куропаток и глухарей объёмными гроздьями свисали с сёдел. Гости мормэра так же не скрывали восторга. Каждый спешил похвастаться метким выстрелом или удачным броском копья, и на пути к замку не смолкали оживленные споры, перемежаемые громовым хохотом.

Особенно в этот день отличились гончие. Псы Амлайба преследовали зверя с неутомимой яростью и редким для животных чутьём. Они брали след мгновенно, не сбиваясь на ложные тропы, и работали столь слаженно, будто читали сокровенные мысли ловчих.

Мормэр, возглавлявший процессию, удовлетворенно погладил седую бороду.

— Надо будет наградить псарей, — решил он про себя. Такие люди стоили и доброй монеты, и крепкого слова хозяина.

Когда кавалькада приблизилась к цитадели, Амлайб обернулся, окидывая взглядом растянувшуюся вереницу всадников, и вдруг нахмурился.

— А где же Хокон? — пробормотал он, прищуриваясь.

Он вновь обвёл взором ряды охотников, но ни высокого рыжего ярла, ни его верного Бьёрна, ни прочих данских дружинников среди них не оказалось.

— Неужели заплутали? — вслух удивился мормэр. Он прекрасно помнил, как эта троица вихрем сорвалась с места вслед за исполинским сохатым. — Неужто лесной хозяин увёл их в такую глушь, из которой нет возврата?

Однако стоило тяжёлым воротам замка распахнуться, как изумление Амлайба сменилось тревожным предчувствием. Там, в самом сердце двора, у подножия главной лестницы, неподвижной скалой застыл Хокон.

Он не просто вернулся — он ждал их.

Хокон стоял у самого подножия лестницы, ведущей в цитадель, и по одному его виду было ясно: этот человек вернулся вовсе не с праздничной прогулки.

Едва завидев зятя, лорд Амлайб почувствовал, как радостное возбуждение удачного дня испаряется, оставляя во рту привкус тревоги. Хокон стоял неподвижно, точно изваяние, но в его подчёркнутом спокойствии сквозила ледяная суровость. Так смотрят люди, которые уже вынесли приговор и теперь лишь ждут часа его исполнения.

Мормэр на мгновение замер в седле, а затем короткими, властными выкриками начал наводить порядок во дворе.

— Слуги! — зычно гаркнул он. — Всю добычу в ледник! Распорядитесь, чтобы туши разделали немедля!

Он обернулся к свите, стараясь сохранить на лице маску гостеприимного хозяина:

— Гости дорогие, верные мои вассалы! — голос Амлайба разнёсся над двором. — Ступайте, смойте дорожную пыль и кровь. Встретимся в большом зале за праздничным ужином, где каждый похвалится своей удачей!

По рядам охотников прошёл одобрительный гул. Уставшие лорды потянулись к своим покоям, предвкушая отдых и кубки с добрым элем. Амлайб же скоро спешился, бросил поводья подбежавшему конюху и, не оглядываясь, поспешил вверх по каменным ступеням донжона.

Там, в тени массивного входа, его ждал Хокон, чей взгляд прошивал насквозь.

Едва они оказались достаточно далеко от любопытных ушей, мормэр остановился и впился в зятя испытующим взглядом. Тревога, которую он сдерживал перед гостями, теперь отчётливо проступила в его негромком голосе.

— Что стряслось, Хокон? — выдохнул он. — С Мойрой беда?

Хокон коротко качнул своей головой, успокаивая старика.

— Мойра в полной безопасности.

Амлайб шумно, с облегчением выдохнул, но суровое выражение лица зятя не предвещало ничего доброго.

— Однако вести у меня скверные, — продолжил Хокон, указывая в сторону внутренних покоев. — Пройдемте в ваш кабинет, лорд. Там я изложу всё по порядку.

Мормэр ещё мгновение всматривался в его стальные глаза, словно пытаясь заранее прочесть правду, а затем молча кивнул и они стремительно направились в глубь донжона, где дубовые двери кабинета скрыли их от остального мира.

Рассказ Хокона был предельно краток и ледяно спокоен. Но каждое его слово, точно удар молота, подтверждали свидетели: Бьёрн, Эйрик, Хрольв и Орм. Воины говорили скупо, без лишних прикрас — так докладывают те, кто привык отвечать головой за увиденное собственными глазами.

Когда замолк последний голос, в кабинете воцарилась свинцовая, удушливая тишина.

Лорд Амлайб замер у стола, до белизны в костяшках опираясь на него ладонями. Его лицо медленно, пугающе наливалось багровым гневом, а в глазах зажёгся опасный огонь.

— Где они… — прохрипел он, и голос его сорвался на глухой рык. — Где эти мерзавцы?

— В темнице, под надёжной охраной, — коротко отчеканил Хокон.

Мормэр резко выпрямился, словно сбрасывая с плеч груз прожитых лет.

— Веди.

Он бросил властный взгляд на своего верного соратника:

— Юэн — ты с нами.

Они спустились в чрево замка, где каменные своды дышали сыростью и могильным холодом, а чадящие факелы бросали на стены длинные, изломанные тени. Старая дубовая дверь первой камеры отворилась с протяжным, зловещим скрипом.

Элли сидела на узкой, вросшей в стену лавке. Стоило ей увидеть вошедших, как её лицо мгновенно преобразилось. В одно мгновение исчезла хищная маска заговорщицы — она съёжилась, обхватив плечи руками, точно брошенный и испуганный ребёнок.

— Дядюшка… — едва слышно прошептала она, поднимаясь навстречу свету.

На её лице расцвело выражение кроткой, почти святой невинности, а в глазах заблестели непрошеные слёзы.

— Ты пришёл спасти меня? Ты ведь знаешь, что я ни в чём не виновата…

Она страдальчески опустила ресницы, и по бледной щеке медленно скатилась одинокая, чистая, как роса, слеза.

— Я ни в чём… ни в чём не виновата… — повторила она. — Меня оклеветали враги, дядюшка… — сорвалось с её дрожащих губ.

В этом тусклом свете она казалась такой хрупкой, такой беззащитной, что любой, кто не ведал страшной правды, не задумываясь, бросился бы ей на помощь. Если бы Орм не видел всё собственными глазами… Если бы своими ушами не слышал каждое слово её грязного сговора… Если бы сам не вытряхнул из её белья тот проклятый пузырёк с ядом… возможно, он и сейчас бы дрогнул.

Но теперь в его груди выгорело всё, кроме ледяной, беспощадной ярости.

Он шагнул из тени прежде, чем кто-либо успел вскинуть руку. Его огромная ладонь, привыкшая к рукояти меча, мёртвой хваткой сомкнулась на тонкой шее Элли, впечатывая её в холодный камень стены.

— Правду говори… — прошипел он ей в самое лицо, и в этом шипении слышался скрежет стали. — Говори, Вавилонская блудница!

Элли забилась, хватая ртом воздух, её пальцы отчаянно и беспомощно царапали его кожу, но рука Орма была непоколебима, точно железный обруч. Он лишь сильнее сжал пальцы, глядя, как из её глаз исчезает напускное смирение, уступая место животному страху.

Маска кротости окончательно сползла, обнажив хищный оскал. Глаза Элли вспыхнули ледяной, первобытной ненавистью.

— Да! — захлебываясь в хватке Орма, прохрипела она. — Да, это правда!

С трудом ловя ртом воздух, она выпрямилась, насколько позволяла железная рука на горле. Её голос, ещё недавно нежный и певучий, теперь напоминал змеиное шипение, полное яда.

— Я хотела её наказать! Слышишь? Я, а не эта безмозглая корова, должна была носить титул леди!

Мормэр замер, поражённый этим превращением. В его взгляде читалось искреннее, почти детское недоумение.

— За что наказать, несчастная? — глухо спросил он, делая шаг к племяннице. — За то, что ты росла в тепле и сытости под моим кровом? За то, что Мойра любила тебя и называла сестрой?

И тут плотину прорвало. Последние крупицы притворства исчезли, и из уст Элли хлынул неостановимый поток желчи. Она заговорила быстро, захлёбываясь словами, точно яд копился в ней годами и теперь искал выход. Она выплёскивала свою лютую обиду: на красоту Мойры, на её положение, на слепую любовь отца и безграничное уважение челяди.

Слова её, путаные и горькие, рисовали картину «несчастной любви», в которой Мойра якобы была единственным препятствием, разрушившим её будущее. Правда в её речи намертво переплелась с извращённой ложью, приправленной завистью, но о главном она продолжала молчать с упорством обречённой.

Она ни словом не обмолвилась о своей роли в похищении кузины. Не обмолвилась о тех, кто помогал ей… и о том, как они потом исчезли. И уж тем более ни звука не проронила о своих тайных играх со святошей Отриком. Но и того, что сорвалось с её губ, было более чем достаточно.

Когда Элли наконец умолкла, содрогаясь всем телом от прерывистого дыхания, в камере воцарилась гнетущая тишина.

Лорд Амлайб застыл, точно изваяние. Краска медленно сбегала с его лица, оставляя мертвенно-серый, пепельный оттенок. Он всматривался в черты племянницы с таким немым ужасом и горечью, будто перед ним стоял совершенно незнакомый, чужой человек, соткавшийся из ночных кошмаров. Было очевидно — старый мормэр не просто раздавлен, он потрясен до самых глубин своей измученной души.

Разговор с Ангусом вышел куда короче, но вязкий воздух темницы, казалось, стал ещё напряжённее.

Его привели из соседней камеры. Связанные руки, измятая дорогая одежда и бегающий взгляд — от былого высокомерия не осталось и следа. Перед лордом Амлайбом и Хоконом он больше не походил на того дерзкого заговорщика, который еще несколько часов назад, развалившись у очага, смаковал детали своего триумфа. Теперь он напоминал пойманного в силки зверька: бледного, растерянного и жалкого. План его был понятен.

Хокон смотрел на него с ледяным спокойствием, которое пугало сильнее любого крика.

— Ты хоть понимаешь, — негромко произнёс он, — что на таком сроке от этого зелья Мойра не просто потеряла бы дитя? — Ярл сделал короткую, гнетущую паузу. — Она бы захлебнулась собственной кровью. Скончалась бы в таких муках, которые тебе и не снились.

Ангус заметно вздрогнул, его плечи поникли. Хокон продолжал всё тем же ровным, безэмоциональным тоном:

— И какого наследника ты рассчитывал получить от Мойры в будущем? — Он чуть склонил голову набок, ловя взгляд пленника. — Разве твоя любовница забыла упомянуть, что, вытравив вашего общего первенца той же настойкой два года назад, она навсегда стала пустоцветом? Так действует это зелье.

Эти слова хлестнули Ангуса сильнее плети. Он вскинул голову, ловя ртом воздух.

— Я… я не знал! — выдохнул он, и в его голосе прорезалось отчаяние. — Клянусь всеми святыми, я не знал об этом!

Он перевел лихорадочный взгляд с Хокона на мормэра, ища хоть каплю сочувствия.

— Я не убийца! Я не хотел её смерти!

В этот момент из тени шагнул Бьёрн.

— Да что ты говоришь? — громогласно расхохотался он, и этот смех, полный грубой насмешки, ударил в каменные своды. — Не убийца? А как же ярл Хокон? Мы все прекрасно слышали, как ты примерял ему саван и выбирал яд покрепче. Даже место захоронения подобрал.

Ангус побледнел до синевы. Его губы мелко задрожали, но слова иссякли — оправдываться перед теми, кто слышал его собственное признание, было бессмысленно.

В темнице воцарилась свинцовая тишина. Лорд Амлайб долго и бесстрастно разглядывал пленника, словно какую-то диковинную, но мерзкую гадину. Наконец он тяжко вздохнул, и этот звук поставил точку в их беседе.

— Так… — глухо произнес мормэр. — С ними всё ясно.

Амлайб сухо бросил страже:

— Охранять.

Стража мгновенно вытянулись по обе стороны от пленника, преграждая путь к выходу. Мормэр не удостоил Ангуса даже последним взглядом. Тяжело дыша, он в сопровождении Хокона и его верных дружинников покинул сырые, пропитанные безнадегой своды темницы.

Вернувшись в кабинет, лорд Амлайб принялся мерить комнату неровными шагами. Огонь в очаге уже разгорелся в полную силу, отбрасывая тёплые блики на морёные балки потолка и резные дубовые панели, но хозяин замка не чувствовал ни тепла, ни привычного уюта. Его лицо, исчерченное глубокими морщинами, оставалось мрачным, точно грозовое небо.

Наконец он замер у стола и резко обернулся к Юэну:

— Пошли слуг, — голос его прозвучал глухо и надтреснуто. — Пусть немедленно призовут сюда сэра Ирвина… и лорда Эрка из Стратерна.

Юэн коротко поклонился, понимая всю тяжесть момента:

— Будет исполнено, милорд.

Едва дверь закрылась, Амлайб бессильно опустился в кресло. Ему предстоял разговор, способный выжечь душу дотла.

Ирвин был его кровным братом, пусть и рожденным вне закона. За долгие десятилетия этот суровый, прямой человек ни разу не дал повода усомниться в своей преданности; он служил дому Амлайба с верностью, на которую не всегда способны и законные сыновья. И вот теперь имя его единственной дочери прозвучало в подземельях замка как имя презренной преступницы.

Мормэр медленно провёл дрожащей рукой по седой бороде, но мысли о другом друге терзали его ещё беспощаднее. Лорд Эрк. С ним Амлайба связывала вся жизнь: от первых деревянных мечей до седин. Они вместе познавали науку войны, вместе делили скудную походную кашу и хмельные радости юности. Сама судьба переплела их дома, когда они взяли в жены двух подруг, выросших в одной светлице.

Эрк всегда был воплощением чести — честным до суровости, прямым, как полёт стрелы. Мысль о том, что его плоть и кровь, его наследник, оказался таким гнилым выродком, казалась Амлайбу чудовищным недоразумением, злой шуткой богов.

— Тяжёлый вечер… — пробормотал старик, глядя в пляшущее пламя.

Уклониться от этой встречи было нельзя. Мормэр уже знал, какие слова сорвутся с его губ, и знал, что каждое из них будет ранить его не меньше, чем тех, кому они предназначены.