Охота в Гэллоуэй.

Зима пришла в Альбу неспешно, но с неоспоримым величием.

Сначала студёные ветры с северных морей пригнали свинцовые тучи, и по утрам побуревшая трава начала хрустко стонать под ногами, закованная в тонкую ледяную броню инея. А вскоре небо, словно устав от бесконечной осенней хмари, распахнуло свои недра — и на холмы беззвучно опустился густой, ослепительно белый саван.

Теперь вся земля покоилась под девственным покровом. Тёмные леса замерли в торжественном оцепенении, точно древние стражи этих суровых, забытых богом краев. Тяжёлые лапы елей смиренно клонились к земле под гнётом снежного серебра, а обнажённые дубы и буки чертили в бледном небе тонкую, изящную вязь чёрных узоров.

По утрам же воздух становился кристально прозрачным и таким звонким, что каждый звук казался отлитым из чистого льда.

На горизонте синели далёкие горы, скованные предчувствием больших холодов. Реки уже местами подёрнулись ледяным панцирем, и лишь строптивые горные потоки всё ещё рокотали между валунов, словно отказывались склониться перед властью зимы.

Именно в эту пору лорд Амлайб решил созвать большую охоту. Ту самую, что затевают не ради одной лишь добычи, но во славу чести и ради укрепления древних уз между знатными домами.

Со всех краёв Альбы потянулись гости. По заснеженным трактам двигались кавалькады всадников в тяжёлых, подбитых мехом плащах. Наконечники их копий поблёскивали в бледном солнце, сёдла украшали охотничьи рога, а стяги на древках лениво полоскались на морозном ветру.

Замок ожил, принимая лордов и их многочисленную свиту. Во дворе не смолкал перестук подков по обледенелому камню и заливистый лай гончих. Слуги сновали в суматохе, принимая поводья и размахивая факелами, а в пиршественных залах уже взревело пламя в огромных очагах, возвещая начало великого празднества.

Охота началась на самой заре.

Зимнее утро над лесами Гэллоуэя выдалось пронзительно ясным и тихим, но этому безмолвию суждено было пасть под натиском великого гона. Едва первые лучи солнца коснулись заснеженных вершин холмов, как над замковым двором торжественно и властно пропели рога.

В этот раз женщин с собой не брали. Подобная охота испокон веков считалась делом сугубо мужским — испытанием силы, верного глаза и суровой выдержки. Леди и юные девицы остались под защитой крепостных стен, в предвкушении пира и тех охотничьих баек, что непременно вернутся в замок вместе с богатой добычей.

На просторной поляне, у самой кромки векового леса, уже вырос массивный шатёр для знати. Его белые полотнища, натянутые на дубовые колья, негромко хлопали на морозном ветру. Перед входом кипела работа: одни слуги споро разводили костры из смолистых поленьев, другие колдовали над котлами, где уже доходил наваристый бульон и пряно пахло подогретым элем.

Охотники тем временем завершали последние приготовления.

Основным оружием большинства служили простые, но грозные тисовые луки — длинные, гибкие, с туго натянутой жилой, поющей на морозе. За плечами стрелков подрагивали колчаны, полные стрел с широкими, как наконечник копья, остриями, способными прошить шкуру самого матёрого зверя.

У загонщиков и копейщиков в руках замерли рогатины — массивные древки с широкими калёными лезвиями. Это было оружие для последнего, самого опасного броска, когда раненый зверь идёт напролом, ослеплённый яростью. На поясах у многих тускло поблескивали короткие мечи — тяжёлые, с широким долом, приспособленные для сокрушительного удара в тесноте лесной чащи.

Но подлинная власть на этой охоте принадлежала псам.

Их было великое множество: поджарые, с глубокой грудью и чуткими ноздрями. Псы нетерпеливо рвали сворки, чуя в морозном воздухе пьянящий след крупного зверя, и их азартный лай хриплым эхом катился под сводами леса.

Едва последние приготовления были завершены, ловчие распределили людей. Передовой отряд лучников бесшумно растворился в чаще задолго до начала основного гона. Они заняли позиции в засадах у узких распадков, на кромках оврагов и вдоль заросших троп, которыми зверь обычно уходит от преследования.

Там они затаились. Неподвижные, точно каменные изваяния, воины слились с заснеженным лесом, чутко внимая каждому вздоху замершей природы.

В глубине леса тем временем развернулся большой загон.

Десятки людей растянулись широкой цепью, прочёсывая чащу. Вместе с ними шли псы, едва сдерживаемые на сворках. Загонщики медленно продвигались вперёд, наполняя морозный воздух криками и глухими ударами палок по древесным стволам. Поначалу лес лишь безучастно откликался им гулким эхом, но вскоре тишина взорвалась сухим треском валежника.

Из зарослей, точно мимолетная тень, вымахнула косуля. Грациозным прыжком она преодолела поваленное дерево и в мгновение ока растворилась между заснеженными стволами. Следом, взрывая сугробы, поднялся благородный олень — величественный зверь с короной ветвистых рогов. Он нёсся сквозь чащу, высоко вскидывая ноги, а его горячее дыхание вырывалось из ноздрей облаками белого пара.

Но истинным владыкой этих лесных дебрей оставался вепрь.

Старый секач с яростным хрипом вырвался из ельника, разметая снежную пыль. Его маленькие глазки полыхали неприкрытой злобой, а из пасти угрожающе скалились желтоватые клыки. Гончие, почуяв кровь и азарт, с неистовым лаем бросились за ним. Лес мгновенно наполнился хаосом погони: звон охотничьих рогов смешивался с гомоном людей и захлёбывающимся лаем свор.

Сам лорд Амлайб в окружении именитых гостей следовал за загоном верхом. Они правили конями, распоряжаясь охотой и зорко наблюдая за каждым движением загонщиков.

И именно тогда произошло событие, о котором в этих краях будут вспоминать ещё очень долго.

На заснеженном пригорке, среди редких, заиндевелых сосен, внезапно возник исполинский силуэт.

Это был сохатый. Редкий гость в здешних краях, чей род в эту суровую эпоху ещё теплился в потаённых дебрях северных лесов. Лось замер лишь на миг, точно изваяние из тёмного камня. Высокий, могучий, с тяжёлыми, лопастистыми рогами, напоминавшими узловатые ветви векового дуба. Его горячее дыхание вырывалось из ноздрей густыми клубами пара, а длинные, сухие ноги казались созданными для бесконечных странствий по нехоженым тропам.

Зверь бросил быстрый, полный дикой мощи взгляд на преследователей и растворился в чаще так же внезапно, как и появился. Но этого мгновения хватило, чтобы разжечь в сердцах воинов азарт.

— Лось! — прорезал лесную тишину чей-то зычный крик.

Трое всадников, не раздумывая, сорвались с места. То были ярл Хокон, его верный побратим Бьёрн и неукротимый Орм. Их кони грудью пошли на сугробы, с хрустом ломая ледяной наст и вздымая снежную пыль.

Сохатый мелькал между стволами призрачным видением: то возникал на долю секунды в просветах, то вновь исчезал в сплетении ветвей, словно намеренно заманивая охотников в самое сердце леса. Чаща становилась всё гуще, звуки большого загона и лай собак постепенно тонули в морозном безмолвии за спиной.

Ослеплённые погоней, всадники не замечали, как лес смыкается за ними. Стало ясно: великий зверь увёл их далеко прочь от основной охоты, в края, где правит лишь тишина и древний лесной закон.

Поначалу погоня сулила лёгкую добычу. Зверь мелькал впереди, дразня всадников в просветах между соснами и корявыми берёзами. Всякий раз, когда охотникам казалось, что сохатый вот-вот окажется на расстоянии броска, он ускользал, словно намеренно заманивая их глубже в ледяное чрево леса.

Снег под копытами коней сделался предательски глубоким и вязким. Морозный воздух обжигал лёгкие, а животные шумно выдыхали густые клубы пара. Лес вокруг стремительно менялся, становясь угрюмым и глухим. Могучие ели смыкались плотной стеной, их тяжёлые лапы, согнутые под гнётом снега, низко нависали над тропой, точно пытаясь преградить путь. Под копытами с костяным хрустом ломались промёрзшие сучья, а в вышине тревожно зашлась криком сорока, почуяв неладное.

Тёмная исполинская тень с рогами-лопатами то и дело возникала впереди, замирала на краткий миг и снова растворялась в сизове мареве чащи, увлекая за собой.

Наконец лес начал редеть, но это не принесло облегчения. Деревья стали ниже, их стволы искривились в уродливых судорогах, а под ногами всё чаще проступала чёрная, незамерзающая жижа. Внезапно чаща расступилась, и перед всадниками открылось безмолвное, бескрайнее болото.

Оно расстилалось до самого горизонта — серое, мёртвое, поросшее островками жёсткого камыша и редкими чахлыми сосенками. Над чёрными окнами воды стлался призрачный туман, и всё вокруг дышало затаённой враждебностью.

А сохатый исчез. Словно его и вовсе не существовало, словно он был лишь мороком, рождённым зимним лесом.

Хокон резко натянул поводья, заставляя коня замереть. Он медленно огляделся, и на его челе залегла глубокая складка.

— Проклятье… — негромко бросил он, и голос его прозвучал непривычно глухо. — Как нас могло занести в эту гиблую глушь?

Бьёрн поравнялся с ним, тяжело переводя дух. Он окинул взглядом мёртвую топь, а затем обернулся к чернеющей за спиной стене леса.

— Чудеса, да и только, — пробормотал он, хватаясь за рукоять меча. — Не помню я этих мест, ярл. Будто не в Гэллоуэе мы вовсе.

Орм молча крутил головой, чутко впитывая звуки. Здесь царила противоестественная тишина — даже ветер, казалось, обходил это проклятое место стороной.

Хокон уже натянул поводья, намереваясь повернуть коня назад, как вдруг его взгляд зацепился за странное пятно среди серых стволов. Чуть в стороне, на самой кромке изреженной рощицы, притаилась старая сторожка. Покосившаяся и почерневшая от сырости, она казалась забытым призраком былых времен. Снежная шапка на её просевшей крыше выглядела тяжёлым саваном, а пустые окна-глазницы таили в себе лишь холодный мрак.

— Смотрите… — едва слышно произнёс Хокон, указывая плетью на хижину.

В тот же миг истерзанная временем дверь со стоном приоткрылась. На пороге возник тонкий, зыбкий силуэт. Высокая женская фигура, облачённая в тяжёлый полуночный плащ, замерла лишь на краткий миг. Глубокий капюшон надёжно прятал её черты, но Хокон кожей ощутил исходящее от неё напряжение — какая-то роковая, гнетущая тайна пригнала эту женщину в столь глухое место.

Незнакомка, не чуя за собой слежки, почти бегом бросилась прочь от крыльца, стремясь поскорее укрыться под сенью леса. Там, за густыми, колючими зарослями терновника, едва змеилась узкая тропа. Женщина нырнула в её спасительную тень и мгновенно растворилась среди заиндевелых деревьев.

Прошло лишь несколько секунд, а от её присутствия не осталось и следа. Она исчезла так же стремительно и необъяснимо, как и тот призрачный сохатый, что заманил их в это гиблое место. Лес снова погрузился в вязкую, мёртвую тишину, нарушаемую лишь тяжёлым дыханием коней.

Хокон первым осадил коня у самого крыльца, которое под тяжестью лет и снега опасно вросло в землю. Почерневшие, изъеденные гнилью доски жалобно скрипнули, а просевшая дерновая крыша, казалось, держалась лишь на честном слове и цепких корнях старого мха.

— Посмотрим, кто здесь пригрелся, — негромко бросил он.

Всадники спешились, и тишину леса разрезал отчетливый хруст наста под их сапогами. Бьёрн, не церемонясь, толкнул дверь плечом — та поддалась с долгим, надрывным стоном, впуская незваных гостей.

Внутри царил вязкий полумрак и тяжёлая, колючая сырость. Тусклый свет зимнего дня едва пробивался сквозь крохотное оконце, затянутое мутным, пузырчатым бычьим пузырём. Воздух был пропитан удушливой смесью из едкого дыма, сушёных трав и чего-то прелого, отдающего застойной болотной тиной.

Низкие потолочные балки, лоснящиеся от многолетней копоти, были густо увешаны пучками подсохшего зелья: полынь, зверобой и корявые, похожие на скрюченные пальцы коренья соседствовали со связками вяленых мышей и лягушек. Кое-где, раскачиваясь на сквозняке, зловеще белели птичьи черепа. Вдоль стен громоздились щербатые полки, заставленные глиняными горшками и кувшинчиками с мутным варевом.

В самом сердце хижины, в провале каменного очага, теплился неровный, чахлый огонь. Над ним в чугунном чреве котла булькало нечто густое, источая резкий, дурманящий пар.

У самого пламени, скорчившись, сидела старуха. Она мерно, по кругу водила длинной деревянной ложкой, и это движение казалось бесконечным. Сухая, костлявая фигура была окутана изношенным серым рубищем, а редкие седые пряди выбивались из-под грязного плата, точно паутина.

Когда она медленно повернула голову, блики огня выхватили её лицо. Исчерченное глубокими бороздами, словно старая древесная кора, с хищным крючковатым носом и ввалившимися глазами, в которых мерцал холодный, нечеловеческий блеск, оно пугало своей неподвижностью. Заостренный подбородок и тонкие, потемневшие губы довершали образ существа, которое давно перестало быть частью мира людей, окончательно срастаясь с этим лесом — таким же древним и недобрым.

В памяти Хокона всплыли обрывки пугающих шёпотов, что гуляли по залам замка. Местные жители, крестясь, поминали бэн-лиис — лесную ведьму, знахарку и прорицательницу, чьё имя заставляло замолкать даже самых смелых воинов.

Эринейя.

О ней шла дурная, липкая слава. Шептали, будто она знает язык трав и владеет заговорами, способными как даровать исцеление, так и наслать неизлечимую хмарь. И теперь эта самая бэн-лиис Эринейя восседала у своего котла, неторопливо помешивая варево с таким невозмутимым видом, будто ждала троих вооруженных мужчин с самого рассвета.

Старуха медленно вскинула мутные, подёрнутые бельмами глаза, и в их глубине хищно блеснула насмешливая искра.

— Что привело в мою глушь столь знатных господ? — проскрипела она, не прерывая мерного движения черпака. Её голос напоминал скрежет ржавого железа по могильному камню.

Хокон замер у входа, заполнив собой дверной проем. Тень от пляшущего пламени ложилась на его суровое лицо, делая черты еще более резкими.

— Случай, — отрубил он.

Сделав шаг вперёд, он остановился у самого очага, возвышаясь над ведьмой скалой.

— Ты лучше поведай, старая… кто только что покинул твой порог? С какими делами приходила сюда эта женщина?

Старуха зашлась в беззвучном, надсадном хихиканье, обнажая тёмные провалы десен.

— То не твоя забота, молодец… — прошамкала она, и в её тоне проскользнула издевательская уверенность.

Слова ещё не успели раствориться в едком дыму хижины, как Бьёрн сделал движение.

В один стремительный шаг он сократил расстояние. Его пудовая ладонь сомкнулась на костлявой шее старухи, намертво пригвоздив её к спинке колченогого стула. Чугунный котёл качнулся на цепи, и едкое варево с шипением плеснуло в огонь.

— Ты смеешь перечить ярлу?! — прорычал Бьёрн, и от этого звука задрожали сухие пучки трав под потолком. — Отвечай на вопрос, не то я вытрясу из тебя твой гнилой дух, старая карга!

Эринейя забилась в тисках, издав сдавленный хрип, но в её мутных глазах всё так же неподвижно застыл холодный, нечеловеческий блеск.

— Потише… полегче… — прохрипела она, кривя беззубый рот. — Значит, сам ярл почтил мою убогую лачугу… Тот самый… Дважды умерший и дважды рождённый…

Бьёрн от неожиданности чуть ослабил хватку. Старуха жадно втянула воздух, и по хижине разнесся её дребезжащий, похожий на сухой шелест смех.

— Скажу… всё скажу тебе, воскресший, — прошипела она, вонзая в Хокона прямой, как спица, взгляд. — Девица эта — бастардова кровь… И не впервой она топчет порог моего дома. За зельем пришла.

— За каким именно? — голос Хокона прозвучал сухо и жёстко, словно удар клинка.

Бьёрн, не дожидаясь ответа, снова угрожающе надавил на горло ведьмы.

— Говори!

Эринейя искривила губы в подобии усмешки.

— От бремени женского… — прошипела она, и каждое слово упало в тишину хижины, точно капля яда.

— От бремени?! — резко выдохнул Орм, и голос его сорвался. — Она… она в тягости?

Слова вырвались прежде, чем он успел их обдумать. На миг сердце его испуганно и сладко ёкнуло. В голове ослепительной вспышкой пронеслась безумная мысль: Элли ждёт ребенка… его ребенка. Он уже видел наяву, как ведёт её под руку перед притихшим замком, как объявляет своей законной женой…

Но призрачное видение рассыпалось в прах, не успев окрепнуть. Старуха зашлась в сухом, надсадном кашле, который перешёл в хриплый смех.

— Да нет же… — прошамкала она, скалясь. — Не может она быть в тягости.

Эринейя медленно облизала запёкшиеся губы, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Своего дитя она вытравила… почитай, больше двух лет назад. С тех пор она — пустоцвет. Мёртвая утроба, не способная дать жизнь.

В хижине воцарилась тяжёлая, удушливая тишина, нарушаемая лишь бульканьем котла.

— Это зелье она просила не для своего чрева, — вкрадчиво продолжила ведьма. — Для кого-то из замка… и, чует мое сердце, помыслы у нее чернее сажи.

Орм стремительно побледнел, его лицо стало землисто-серым.

— Ты лжешь, старая падаль! — вскричал он, хватаясь за рукоять ножа.

Эринейя медленно повернула к нему голову. Её глаза сузились, превратившись в две ледяные щёлки.

— Ну да… ну да… — прошелестела она. — А ты, верно, и есть тот племенной бычок, которого она к себе привязала?

Она коротко, издевательски хмыкнула:

— И то приворотное зелье, что ты пил из её рук, тоже сварила я.

Бьёрн нахмурился, и его взгляд, тяжёлый как свинцовая плита, пригвоздил Орма к месту.

— Приворот? — переспросил он глухо. — Так вот почему ты в одночасье стал распоследним дурнем, едва связавшись с этой девкой?

Хокон некоторое время хранил молчание, бесстрастно изучая старуху, а затем перевел взор на щербатые полки, уставленные горшками и пыльными свертками.

— Позволь взглянуть на твои запасы, — произнёс он с обманчивым спокойствием, в котором чувствовался металл.

Эринейя хмыкнула и небрежно повела костлявой рукой в сторону своих сокровищ.

— Смотри… коль охота есть, — проскрипела она.

Бьёрн наконец разжал пальцы на её горле, но остался стоять над ней живой горой, скрестив могучие руки на груди. Старуха, шаркая разбитыми брогами, подошла к полкам и принялась извлекать один свёрток за другим, выкладывая их на свет.

— Вот, — прошамкала она, разворачивая истлевший холщовый мешочек. — Твой приворот.

Она вытряхнула на ладонь горсть мелких тёмных семян.

— Сушёная крапива… Первая сила для мужской яри. Чтобы кровь в жилах кипела.

Следом на столе оказался другой свёрток.

— Корень любистока, в пыль истёртый. Дух разжигает, сладость даёт.

Она вытащила пучок бледных, почти прозрачных соцветий.

— Таволга… Сердце делает мягким, точно воск.

И ещё один пук сушёного зелья.

— Мята — для аромата и вкуса.

Старуха щурилась на травы, словно перебирала чётки старых, дурных воспоминаний.

— Всё это на крепкой медовухе настаивается… — продолжала она, и её лицо внезапно исказилось в зловещем оскале. — Но чтобы узел затянулся намертво, добавить надобно… крови женской. Грязной, нутряной.

Орма качнуло. Лицо его вмиг стало землистым, а к горлу подкатил нестерпимый ком.

— Тьфу, мерзость… — его резко скрутило, он отшатнулся к стене, едва сдерживая рвотные позывы.

Бьёрн коротко, издевательски хохотнул, глядя на побратима.

— Что, Орм? Видать, слабоват ты оказался для такой «любви».

Орм зло вытер рот рукавом, и в его глазах, затуманенных тошнотой, вспыхнула первобытная, лютая ненависть.

Старуха тем временем продолжала копошиться на полках, выуживая из пыльных недр свои сокровища.

— А вот это, — прошамкала она, демонстрируя очередной свёрток, — чтобы сон прогнать да бодрость в жилах удержать.

Она развернула ветхую тряпицу, обнажив содержимое:

— Листья падуба, сушёный цвет вереска… да сустав лягушачьей лапки для крепости.

Бьёрн брезгливо фыркнул, едва взглянув на подношение:

— Настоящий пир для воина, нечего сказать.

Ведьма хмыкнула, пропустив колкость мимо ушей, и потянулась к пузатому глиняному горшку:

— А вот это, чтобы…

Но Хокон уже перестал её слушать. Лягушачьи потроха и прочая болотная мерзость интересовали его меньше всего, зато травы заставили его подойти вплотную. Он внимательно изучал пучки, брал их в руки, растирал сухие соцветия между пальцами и жадно вдыхал аромат.

— Любисток… — пробормотал он, осторожно перетирая сухие листья в пальцах. — Таволга. Вереск.

Память подкидывала обрывки прежней жизни, наслаивая их на суровую реальность Альбы.

«Падуб… — мелькнуло в голове. — У нас в Карелии почти нет, но в Калининградсой области на Куршской косе недостатка в нём нет. В листьях ведь чистый кофеин. Кофеин… Так им можно заменить кофе! Бодрить должен не хуже».

Он задумчиво повертел в руках ветку с глянцевыми листьями.

«А вот ягоды трогать нельзя — ядовиты. Опасно… но крайне любопытно. Да, непростая ты старуха, Эринейя».

Он словно заново перелистывал страницы невидимого травника, раскладывая названия по полочкам памяти.

— Позволишь взять немного? — спросил он, указывая на несколько тугих связок.

Старуха равнодушно махнула костлявой рукой:

— Бери, коль надобно. Лес на траву богат, на мой век хватит.

Хокон выбрал самые свежие пучки и аккуратно спрятал их в поясную сумку. Закончив, он выпрямился, вновь становясь суровым воином.

— Нам нужно вернуться к замку. Укажи путь.

Эринейя шаркнула к порогу и, прищурившись от дневного света, ткнула кривым пальцем в сторону заснеженной чащи.

— Тропа там, за старым ельником. Держитесь её, не сворачивая, — проскрипела она. — Через пару миль она выведет вас на тракт.

Бьёрн коротко кивнул, бросив последний взгляд на мрачное жилище:

— Что ж… бывай, старая.

Эринейя лишь тихо усмехнулась им в спину, и её дребезжащий шёпот повис в спёртом воздухе хижины:

— Тебе, Воскресший, мешать — только себе вредить... Тебя бережёт и царствие небесное, и царство мёртвых.

Трое воинов покинули душное логово ведьмы, вновь оказавшись в холодном зимнем лесу. Зимний день в этих краях был короток и скуп на свет: бледные сумерки уже начали сочиться сквозь заснеженные ветви, окрашивая мир в сизые тона. Кони шли бодрым шагом по узкой, едва приметной тропе, которую указала им бэн-лиис; снег под копытами издавал лишь мягкое, методичное поскрипывание.

Орм ехал молча, низко опустив голову. Он больше не огрызался и даже не пытался отвечать на колючие взгляды своих спутников, погрузившись в мрачное оцепенение.

Зато Бьёрн не упускал случая всадить шпильку поострее. Он то и дело хмыкал, издевательски качал головой и бросал через плечо:

— Ну что, Орм… как там старуха тебя величала? «Приворотный бычок»?

Он коротко, лающе рассмеялся.

— Вот уж не думал, что тебя, такого громилу, можно обвести вокруг пальца с помощью пучка сушёной травы.

Орм лишь сильнее стиснул зубы, так что на челюстях заиграли желваки, но промолчал.

Бьёрн, раззадоренный тишиной побратима, продолжал:

— Значит, мёд, травки… да ещё и кровь грязная в кубке… — он презрительно фыркнул. — Не диво, что ты за ней на задних лапках бегал, точно цепной щенок.

— Перестань, Бьёрн, — негромко, но стально произнес Хокон.

Смех оборвался мгновенно, точно срезанный ножом.

Ярл ехал впереди, лишь вполоборота обернувшись к спутникам. В его низком голосе не было и тени издевки — только ледяная, режущая серьёзность.

— В такую ловушку мог угодить каждый, — отрезал он, пресекая смешки. Хокон на мгновение нахмурился, вглядываясь в сгущающиеся сумерки. — Да… ликом эта Элли бела, точно первый снег. Но душа у неё чернее сажной копоти.

Бьёрн криво усмехнулся, но покорно замолчал, перестав терзать побратима. Хокон же вновь обратился к замершему в седле воину:

— Орм… мои «тени» не лгали тебе. Я дам тебе возможность убедиться во всем лично. Увидеть своими глазами и услышать собственными ушами.

Орм медленно поднял голову, встречаясь взглядом с ярлом, но Хокон уже отвернулся, погружённый в собственные безрадостные думы.

— Меня сейчас гложет иное, — едва слышно проронил он.

— Что именно? — Бьёрн подобрался, почуяв неладное.

Хокон резко выдохнул, и облако пара скрыло его лицо:

— Для кого она выманила у ведьмы это зелье?

Несколько мгновений тишину нарушал лишь мерный хруст снега под копытами. И вдруг страшная догадка, точно удар молнии, прошила сознание обоих воинов. Хокон рывком натянул поводья, заставляя коня встать на дыбы. Бьёрн вскинулся в седле одновременно с ним.

— Мойра! — вырвалось у них в один голос.

В это мгновение пелена спала. Картина грядущей беды стала ясной и пугающе отчетливой. Охота была забыта, зверь больше не имел значения.

— К замку! — яростно выкрикнул Хокон, вонзая шпоры в бока жеребца.

Могучий конь рванулся с места, взрывая сугробы и разбрасывая снежную пыль. Бьёрн и Орм, не отставая ни на шаг, пустили своих коней в галоп.

Три всадника неслись сквозь густеющие сумерки зимнего леса, и ледяной ветер наотмашь бил их в лица.

Теперь для них существовала лишь одна-единственная цель — достичь стен замка прежде, чем падет окончательная тьма. Это была совсем иная охота — самая важная, самая отчаянная в их жизни, где ставкой была не лесная добыча, а сердце и душа их собственного дома.

Элли.

Элли замерла у окна, её пальцы машинально перебирали тонкую нить, но мысли витали бесконечно далеко от рукоделия.

В нескольких шагах от неё Мойра вела неспешную беседу — мягко, с тем безграничным доверием, к которому Элли привыкла с детства. Голос кузины звучал ровно и ласково, а лицо светилось тем особенным, умиротворенным счастьем, что осеняет женщин в ожидании дитя.

Но для Элли каждое слово сестры ложилось на душу жгучей каплей яда.

— Как было бы чудесно, — проговорила Мойра, мечтательно улыбаясь, — если бы вы с Ормом наконец поженились…

Она задумчиво прикрыла ладонью округлившийся живот, баюкая свое сокровище.

— Только представь: наши дети будут расти вместе… станут опорой друг другу, как когда-то мы с тобой.

Элли медленно подняла взгляд. На её губах расцвела привычная улыбка — та самая кроткая, послушная маска, которую так любили окружающие. Но внутри неё вскипала ледяная, чёрная волна ярости.

«Корова… — полоснула по мозгам мысль. — Глупая, слепая дура».

Раздражение росло с каждым вдохом. Искренность Мойры, её непоколебимая вера в их общую идиллию делали каждое слово невыносимым, словно скрежет железа по стеклу.

«Она и помыслить не может… — Элли до боли сжала нить. — Не может вообразить меня истинной леди. Что мой муж будет из знатнейших лордов, а не из цепных псов её мужа. Что я стану полновластной хозяйкой, перед которой склонятся самые гордые головы».

Нет.

Для Мойры она навсегда заперта в клетке своего рождения — вечная «бедная кузина», дочь бастарда, которую можно милостиво пристроить за какого-нибудь цепного пса, сильного, но беспросветно глупого воина вроде Орма.

«Тупой, покорный бык…»

Элли ощутила, как в груди, вытесняя ярость, поднимается ледяная, звенящая решимость. В эти мгновения план Ангуса виделся ей не просто верным — единственно возможным спасением. И час для него настал идеальный.

Брат Отрик покинул замок, отправившись в Уитхорн. Больше никто не приглядывал за ней своим липким, всевидящим взором, никто не вынюхивал правду в тенях коридоров.

«Несчастный случай…» — эта мысль прозвучала в её голове почти нежно, принося долгожданное успокоение.

Да, всё свершится в тишине.

Ни единого лишнего взгляда, ни тени подозрений. Никто и никогда не узнает правды.

А она? Что она?

Её вины в том нет и быть не может.

Элли медленно опустила ресницы, пряча в их тени хищный блеск, и благопристойно сложила руки на коленях.

— На всё воля Господня… — едва слышно прошелестела она, и на её узких губах расцвела кроткая, едва уловимая улыбка.

Так. Только так, и никак иначе.

Решение вызрело окончательно — острое, холодное и беспощадное.

Вечер опускался на замок Мак Гилле — Бригте тихо и властно. Снаружи колючий ветер гнал по двору поземку, и пламя факелов у ворот испуганно металось в его порывах. В недрах каменной цитадели постепенно затихала дневная суета. Лорд Амлайб вместе со всеми мужчинами и именитыми гостями ещё на рассвете отбыл в леса, и теперь огромная каменная цитадель казалась полупустой. Двор, обычно гудящий голосами дружинников и звоном стали, укрыла снежная пелена, которую лениво перекатывал колючий зимний ветер.

В недрах замка суета сошла на нет: на кухнях уже управились с основной готовкой, а в длинных переходах лишь изредка слышались шаги служанок. Сквозь узкие окна-бойницы ещё пробивался тусклый свет заходящего солнца, высвечивая пустые залы, где лишь уютный треск дров в огромных очагах нарушал воцарившееся безмолвие. Казалось, замок затаил дыхание, дожидаясь возвращения охотников, и эта тишина была на руку тем, кто привык плести свои сети в тени…

Элли бесшумно проскользнула в свою комнату. Она замерла на мгновение, чутко прислушиваясь, и, убедившись в полном одиночестве, быстрым движением задвинула засов. Сердце её билось ровно и размеренно — так бьётся оно у того, чья воля окончательно закалена принятым решением.

Она подошла к массивному дубовому сундуку, окованному тяжёлым железом. Крышка отозвалась коротким, вкрадчивым скрипом. Внутри, среди стопок выбеленного льна, шерстяных платков и расшитых платьев, таилось то, ради чего она совершила свой утренний поход к старой хижине бэн-лиис.

Элли осторожно раздвинула слои ткани. Там, в самом потаённом месте, покоился маленький глиняный пузырёк, запечатанный воском и перевязанный суровой бечёвой. Смертоносная влага.

Она на мгновение задержала на нём взгляд, вспоминая мутные, всевидящие глаза болотной ведьмы. Старуха отдала зелье без единого вопроса, лишь смотрела так долго и пронзительно, будто читала кровавые страницы будущего Элли.

Девушка медленно взяла пузырёк в руки. Внутри глухо и зловеще плеснула тёмная жидкость. Полюбовавшись на свою будущую победу, Элли так же бережно укрыла сосуд глубоко под одеждой — там, где даже самая любопытная служанка не догадалась бы искать погибель для законной леди.

Крышка сундука опустилась с глухим, окончательным стуком.

Замок отозвался сухим, хищным щелчком.

Элли выпрямилась, расправляя плечи, словно сбрасывая с себя невидимый груз. Этой ночью, когда замок погрузится в сонную одурь, она вновь ускользнёт к старой хижине на краю леса. Она встретится с Ангусом и выложит перед ним всё: каждую выношенную мысль, каждый просчитанный шаг.

«И тогда, милостивая сестрица, твой фальшивый мир рухнет в одночасье, погребая под обломками и тебя, и твоего ублюдка».

Она медленно подошла к узкому окну и замерла, вглядываясь в чернильную густоту двора, где плясали тени от редких факелов. Решение было принято. Теперь дороги назад не существовало — впереди была только бездна, в которую она была готова столкнуть каждого, кто стоял на её пути.