Первым в кабинет вошёл сэр Ирвин. Он двигался стремительно, почти лихорадочно, и в каждом его жесте сквозила неприкрытая тревога.

Вернувшись с охоты в свой боуэр, он столкнулся с пугающей, мёртвой тишиной. Ни слуг, ни голоса дочери. Но когда он распахнул дверь в её покои, сердце его пропустило удар и болезненно сжалось. Сундук был вывернут наизнанку, платья и платки пёстрым ворохом устилали пол, а покрывала были сорваны с постели, точно в пылу борьбы.

В голове набатом забилась единственная мысль: «Похитили!»

Ирвин уже готов был броситься к брату за помощью, когда на пороге возник посланник мормэра. Теперь он стоял перед Амлайбом, тяжело и прерывисто дыша после быстрого бега, не сводя с него смятённого взгляда.

— Присядь, Ирвин, — негромко произнес мормэр, указывая на стул. Голос его звучал глухо. — Нам предстоит разговор, тяжелее которого я не припомню.

Но Ирвин не сел. Он лишь шагнул ближе к столу, вцепившись пальцами в резной край столешницы.

— Моя Элли… — выпалил он, и в этом коротком вскрике дрожала отчаянная, болезненная надежда. — Она жива? Её похитили?

Амлайб поднял на брата долгий, свинцовый взгляд, в котором не было и капли того утешения, которого тот так жаждал.

— Жива, — коротко уронил мормэр.

Ирвин шумно выдохнул, и плечи его на мгновение расслабились, но следующая фраза ударила его наотмашь, точно ледяной волной.

— И нет… её никто не похищал.

Мормэр выдержал мучительную паузу, прежде чем вогнать последний гвоздь:

— Она в темнице.

Ирвин замер, словно превратившись в соляной столб. Воздух застрял в его лёгких.

— Темница?.. — повторил он растерянно, будто пробовал на вкус незнакомое, горькое слово. — Но как? Это… это ошибка. Быть не может.

Лицо Амлайба окончательно окаменело, став суровым и холодным.

— Может, Ирвин, — отчеканил он, и в его голосе прорезался металл. — А теперь замолчи и слушай, что произошло на самом деле.

И Амлайб выложил брату всё. Каждое его слово падало в тяжёлой тишине кабинета, точно мерный удар топора по живому дереву.

Он поведал о ядовитом зелье, найденном среди кружев в сундуке Элли. О ледяных, полных ненависти признаниях, что сорвались с её губ в подземелье. О тайных свиданиях с Ангусом, о роковом соблазнении и попранной чести.

Но страшнее всего звучала правда о её прошлом: о тайной беременности и о том, как она без тени жалости вытравила собственного ребенка тем же чёрным отваром. И теперь этот чудовищный заговор, созревший в её сердце, был направлен против Мойры и её ещё нерождённого дитя.

С каждым новым откровением лицо Ирвина становилось всё более мертвенным. Силы оставили его, и он тяжело осел на скамью, будто кости его в одночасье превратились в труху.

— Не может быть… — едва слышно прошелестел он, и губы его предательски дрогнули. — Не может быть…

Он закрыл лицо дрожащей ладью, но скупые мужские слёзы всё равно просочились сквозь пальцы.

— Девочка моя… крошка Элли… как же так? — шептал он, не в силах соотнести образ своей дочери с образом хладнокровной твари.

Ирвин до крови закусил губу, пытаясь физической болью заглушить ту, что разрывала сердце, но страшная правда никуда не исчезала. Она заполнила комнату, лишая воздуха. Амлайб тяжело вздохнул, глядя на сломленного брата.

— Горько это, Ирвин. Знаю. Но против истины не пойдешь. — Мормэр выждал паузу и добавил, понизив голос: — Ты ведь понимаешь, что её ждёт за такое?

Ирвин медленно поднял голову. В его глазах отразилось осознание: за измену и попытку убить наследника рода пощады не бывает. Его лицо приобрело землистый, серый оттенок. Некоторое время он сидел неподвижно, борясь с собой, а затем резко выпрямился, обретая суровую решимость.

— Я должен увидеть её, — отрезал он, глядя прямо в глаза мормэру. — Должен сам услышать её признание и посмотреть ей в глаза.

Амлайб коротко кивнул, принимая это право отца.

— Хорошо. Юэн проводит тебя.

Лорд Юэн, хранивший молчание у двери, шагнул вперёд. Ирвин поднялся и, не проронив больше ни слова, последовал за ним в холодные коридоры, ведущие к темнице.

Тяжёлая дубовая дверь захлопнулась, и кабинет мормэра вновь погрузился в гнетущее безмолвие. Но тишина длилась недолго.

Лорд Эрк вошёл почти без стука, принеся с собой запах морозной хвои и азарт удачного дня. Его щёки ещё пылали румянцем после лесного воздуха, глаза лучились тем искренним весельем, которое ведомо лишь охотникам, вернувшимся с богатой добычей. Для него это был славный день: он находился под кровом старого друга, с которым делил и детские шалости, и первый звон боевой стали. Пусть судьба не позволила им породниться через детей — кто знает, быть может, когда-нибудь их внуки всё же соединят два великих дома?

С этой светлой мыслью он переступил порог.

— Ну что, старый чертяка! — зычно хохотнул он, хлопая ладонью по массивной пряжке пояса. — Соскучился по мне? Признайся, жалеешь теперь, что мы не побратались кровно через брак наших детей?

Но смех его оборвался, точно срезанный ножом.

Лорд Амлайб медленно поднялся из-за стола. На его лице не было и следа былой радости — лишь печать невыносимой усталости.

— Эрк, старый добрый мой Эрк… — негромко произнёс он, и в этом коротком обращении «Старый добрый мой Эрк» прозвучало столько беспросветной горечи, что улыбка гостя мгновенно погасла.

Лорд Эрк нахмурился, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Что стряслось? — медленно, взвешивая каждое слово, спросил он.

Амлайб жестом указал на скамью:

— Присядь. Ибо то, что я должен тебе открыть… способно сбить с ног даже такого мужа, как ты.

Эрк опустился на дубовое сиденье, не сводя напряжённого взгляда с друга. И тогда мормэр выложил всё. Без утайки. Без пощады.

Он говорил о чёрном заговоре и ядовитом зелье, о ледяных признаниях Элли и о постыдных речах, что подслушали воины Хокона в лесной избушке. Он поведал о бесчестном соблазнении, о ребенке, что когда-то затеплился и погас по вине его сына. И о том коварном, бесчеловечном плане, целью которого была гибель Мойры и её ещё нерождённого дитя.

С каждым новым словом лицо Эрка каменело, становясь неподвижной маской из серого гранита. Когда рассказ был завершён, он долго сидел, низко опустив голову. Лишь огонь в очаге тихо потрескивал, бросая багровые отблески на его серебряные волосы.

Наконец он поднял глаза, и в их глубине Амлайб увидел бездонную пустоту.

— Где он? — глухо, почти безжизненно спросил Эрк.

— В темнице, мой старый друг.

Эрк медленно кивнул, словно подтверждая какой-то свой внутренний приговор.

— Я должен… должен поговорить с ним, — он тяжело поднялся, опираясь о стол. — Хочу посмотреть в глаза тому, кого называл сыном.

Мормэр встал рядом и крепко положил руку на плечо товарища, разделяя его ношу.

— Идём, мой друг. Я сам провожу тебя.

И два старых товарища, чья дружба ковалась десятилетиями, молча вышли из кабинета, направляясь вниз — туда, где под ледяными сводами замка томилась их разбитая честь.

Хокон.

Смыв дорожную пыль и лесной холод, Хокон вышел из помывочной. Горячий пар и потоки воды будто унесли с собой не только грязь, но и ту свинцовую тяжесть, что накопилась в душе за этот бесконечный, тревожный день.

События последних часов казались липкими и смрадными, как то самое болото, через которое они гнали сохатого. Заговоры, яды, предательство близких — всё это оседало на сердце тёмным налётом, подобно жирной зимней глине на сапогах. Но теперь его путь лежал туда, где царил иной мир.

К Мойре.

Там был его личный островок света, тишины и того самого уюта, которого он никогда прежде не знал.

«Кто бы мог подумать…» — усмехнулся он про себя, шагая по коридору, где факелы бросали на камни пляшущие тени. Он и сам не заметил, как эта женщина стала для него чем-то большим, он не ожидал, что так привяжется к ней.

В первую встречу она увиделась ему испуганным оленёнком. Тихая, робкая девица, чья нить жизни по воле рока сплелась с его собственной. Но день за днём, узнавая её, Хокон поражался её чистоте. В Мойре не было ни капли лукавства или коварства, столь привычного в замковых стенах. Она заботилась о слугах и стариках с такой естественной чуткостью, будто милосердие было её врождённым дыханием.

И с каждым днём в нём крепло глубокое чувство: потребность защищать.

Ему хотелось баловать её, словно редкую, бесценную драгоценность. Укрывать от холодных ветров, прятать от людской злобы и нежить в своих руках, ограждая от любых тревог. И ещё… его неудержимо, до хрипа, тянуло к ней как к женщине. К его женщине.

Он вновь поймал себя на невольной улыбке. Это влечение вспыхивало в нём особенно ярко, когда она оказывалась совсем рядом. Когда медовый шёлк её кос едва касался его плеча, а в глазах зажигался тот особенный, тёплый свет, предназначенный лишь ему одному.

Но он не спешил. Он смаковал это чувство, оберегая его, как едва затеплившийся очаг в зимнюю стужу.

Прежний Хокон привык брать желаемое силой, не ведая сомнений. Но теперь всё изменилось.

Шаг за шагом он приручал её к себе, словно раненую птицу. Он завоёвывал её доверие не властными приказами, а безграничным терпением. Ласковым, едва слышным словом. Тёплой, открытой улыбкой. Мимолётным, невесомым прикосновением, в котором не было угрозы.

И он видел отклик — по крупицам, с каждым прожитым днём всё отчетливее.

Мойра больше не вздрагивала, когда он заключал её в объятия. Не стремилась ускользнуть из его рук, точно пойманная добыча. Она не опускала в страхе глаза, когда он склонялся к её лицу, ловя её дыхание. Тень испуга перед его поцелуями окончательно истаяла.

Всё чаще случались мгновения, когда он притягивал её к себе, и она не просто не отступала — она сама, ведомая робким порывом, подавалась навстречу его теплу.

Хокон вошёл в покои бесшумно, точно тень, сливающаяся с мягким полумраком комнаты. Мойра сидела перед медным зеркалом, и мерные взмахи гребня заставляли её волосы струиться живым золотом. Он подошёл со спины и, не в силах больше сдерживаться, погрузился лицом в эту ароматную медовую волну. Запах чистоты, полевых трав и тепла кружил голову, заставляя забыть о ледяном ветре и подлости, оставленных за дверью.

— Ты завершил свои дела, муж мой? — тихо спросила Мойра, откидывая голову на его плечо.

Хокон ещё раз глубоко вдохнул аромат её волос, прежде чем неохотно отстраниться.

— На сегодня я весь твой, жена моя.

Радостная улыбка, чистая и яркая, преобразила её лицо.

— Ты расскажешь мне, что произошло в лесу?

— Да, любовь моя, но только завтра, — он мягко коснулся её виска губами. — Не хочу тревожить твой сон. Знай лишь одно: нашему счастью больше ничто не угрожает. А теперь пойдём к нашему ложу… Расскажи мне, что нового ты приготовила для нашего малыша?

Он бережно увлек её за собой. Мойра, доверчиво прижавшись к его боку, зашептала:

— Сегодня я шила те крошечные рубашечки, которые ты называешь распашонками… Помнишь, те, что по твоему рисунку кроила мастерица? Они получились такими чудесными…

— Прекрасно… — выдохнул Хокон ей в самое ушко, и этот горячий шёпот отозвался во всём теле Мойры трепетной дрожью. По коже пробежали мурашки, щёчки опалило жаром, а внизу живота внезапно затрепетало что-то лёгкое, словно сотни невидимых мотыльков пробудились от сна.

Хокон опустился рядом на постели и начал нежно оглаживать её живот, чувствуя под ладонью биение новой жизни.

— А как наш маленький ярл вёл себя сегодня? Не слишком беспокоил свою мамочку? — продолжал он шептать, его голос вибрировал, проникая в самое сердце.

— Он был очень послушным, — едва слышно отозвалась Мойра.

— Значит, мамочка сегодня довольна?

Его рука, повинуясь властному и нежному порыву, скользнула выше, накрывая округлившуюся грудь. Мойра замерла, но не от испуга — она боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть это тягучее, сладостное мгновение. Почувствовав её безмолвный призыв, Хокон ладонью очертил полную плоть, кончиком пальца нашёл чуткий сосок и едва ощутимо потеребил его.

Мойра всхлипнула от неожиданного, пронзительного чувства: там, в самом сокровенном её средоточии, стало горячо и влажно. Никогда прежде она не знала такой истомы, такого всепоглощающего желания. «Что со мной? — пронеслось в её туманном сознании. — Ах, как же это сладко…»

Видя, что жена всем существом тянется к его ласке, Хокон решился на большее. Он медленно провёл рукой по её бедру, затем осторожно приподнял край сорочки. Его пальцы скользнули по внутренней стороне бедра, поднимаясь всё выше по бархатистой коже.

Мойра вздрогнула от непривычного касания, но Хокон тут же успокоил её тихим, баюкающим голосом:

— Сердце моё, не бойся… Я просто приласкаю тебя. Вот так… вот так…

Когда его пальцы коснулись её лепестков, ставших нежными и податливыми, он ощутил, как она уже ждёт его.

— Ты совсем влажненькая, девочка моя… Тебе хорошо, рыбонька? — Он нашёл ту самую крохотную жемчужину, средоточие её удовольствия, и начал дразнить её мягкими, круговыми движениями.

Мойра невольно выгнулась навстречу его руке, теряя связь с реальностью. Она сама подалась вперёд, ища спасения в его ласке. Хокон негромко, торжествующе рассмеялся:

— Сейчас, сейчас, нетерпеливая моя… Я только подготовлю тебя.

И он плавно, бережно ввёл в неё пальцы, заполняя её пустоту и даря обещание неземного блаженства.

Мойра окончательно потеряла связь с реальностью. Мощная, сладкая волна накрыла её с головой, унося в пучину неведомых чувств. Сквозь этот гулкий прибой она услышала низкий, вибрирующий голос:

— Не сдерживай себя, Мойра… Позволь себе этот крик, девочка моя…

Она не закричала — лишь прерывисто всхлипнула, выгибаясь в его руках, и в это мгновение всё её существо рассыпалось на мириады сияющих звёзд.

— Вот так, вот так, моя отзывчивая малышка… — шептал Хокон, осыпая поцелуями её шею и продолжая нежно баюкать ладонью живот.

Мойра замерла, оглушённая пережитым блаженством. «Так вот какая она — мужская ласка», — пронеслось в мыслях, и лицо её вспыхнуло ещё ярче.

— Мойра, открой глаза, рыбонька моя, — Хокон мягко коснулся её подбородка. — Тебе нечего стыдиться. То, что происходит между супругами, свято и угодно небу. Ты должна доверяться мне во всём. Слышишь?

Мойра набралась смелости и встретилась с его тёплым взглядом.

— Да, муж мой. Я доверяю тебе…

— Тебе ведь было хорошо, правда?

— Да… — прошептала она, а затем с сомнением добавила: — Но не вредно ли это для малыша?

Хокон негромко, по-доброму рассмеялся:

— Нет, солнце моё, это лишь на пользу. А теперь я приласкаю тебя ещё немного, и мы познаем друг друга по-настоящему. Не бойся, я буду бережен, я никогда не наврежу нашему крохе.

Он вновь принялся за ласки, на этот раз более страстные и глубокие. В голове Хокона мелькнула мимолетная, чисто мужская мысль: «Как же устроиться поудобнее, чтобы не потревожить пузожителя? О, точно!»

Он осторожно устроил её на боку, прижимаясь со спины.

«Наконец! Целибату конец! Ёлки-палки, я прямо поэт», — весело усмехнулся он про себя, но вскоре и эти ироничные мысли растаяли в огне вспыхнувшей страсти.

Позже, изнеможённые любовью и долгожданной близостью, они уснули в объятиях друг друга — крепко и сладко, как никогда прежде.

* * *

Лорды поднимались из подземелья в тягостной тишине. Каменные ступени гулко отзывались под их тяжёлыми шагами, и каждый звук, точно надгробный звон, множился под сводами донжона. Ни Амлайб, ни Эрк не обменялись ни единым словом. Лица их, застывшие суровыми масками, тонули в пляшущих тенях от факелов; казалось, сами стены замка впитывали горечь только что завершившегося в темницах разговора. Это было молчание людей, чьи плечи придавил невыносимый груз позора и разочарования.

А снаружи замок захлёбывался совсем иной жизнью.

В большом зале уже вовсю гремел праздничный пир, устроенный в честь удачной охоты. В огромном очаге неистовствовал огонь, бросая жаркие блики на вековые балки потолка и длинные столы, ломящиеся от яств. Там, разделанные искусными ловчими, горами высились туши оленей и косуль; истекало соком и дымилось на вертелах мясо вепрей; на золочёных блюдах красовались зайцы, куропатки и фазаны, добытые в морозных чащах. Слуги едва успевали разносить полные кувшины с густым тёмным элем и пряной, дурманящей медовухой, а музыканты оглашали своды звоном арф и свистом свирелей.

Пир начался поздно — зимний день был короток, а лесной гон долог. Но гости, разгорячённые азартом погони, были полны решимости праздновать до первых лучей солнца. Смех становился всё громче, кубки звенели всё чаще, а охотники, перебивая друг друга, хвалились удачными выстрелами.

Лишь самый проницательный взгляд мог заметить, что почётные места за столами пустуют. В зале не было самого мормэра. Исчезли и те несколько лордов, что поспешно покинули двор вслед за ним. Не появился перед гостями и его зять — грозный ярл Хокон. Даже прекрасная леди Мойра не вышла поприветствовать собравшихся.

Но хмельное веселье уже набрало силу, и мало кто задавался вопросами. Вино лилось рекой, музыка гремела всё неистовее, и ночь обещала быть долгой, скрывая в своих тенях правду, которой ещё только предстояло взорвать этот мнимый покой.

В тёмных коридорах замка печально брели и старые друзья, и братья. Они шли медленно, в гробовом молчании, и каждый шаг, казалось, давался им тяжелее предыдущего, словно за спиной они тащили груз собственного позора.

Когда лорды вернулись из темниц, в кабинете мормэра вновь воцарилась свинцовая тишина. Огонь в очаге разгорелся ярче, жадно пожирая поленья, но даже его живое тепло не могло разогнать мрачные тени, залёгшие в складках лиц собравшихся. Амлайб тяжело опустился в кресло, до белизны в костяшках вцепившись в резные подлокотники. Лорд Эрк замер у стола — неподвижный и суровый, точно каменное изваяние на могиле. Чуть поодаль, яростно сжав кулаки, стоял Ирвин; его глаза, покрасневшие от гнева и выплаканной мужской боли, лихорадочно блестели.

Наконец мормэр нарушил это гнетущее безмолвие.

— Юэн… — его голос прозвучал надтреснуто и бесконечно устало. — А мой зять… не желает ли он присоединиться к нашему совету?

Лорд Юэн почтительно склонил голову, не поднимая глаз.

— Милорд, ярл Хокон удалился в покои супруги. Он велел передать, чтобы до самого утра его покой не осмелились нарушить.

Мормэр вскинул брови в немом вопросе:

— Вот как?

— Он сказал, — продолжал Юэн, — что спокойствие и безопасность жены для него сейчас превыше любых дел и пиршеств. Таковы были его слова. И на празднество он сегодня не явится.

На сухих губах Амлайба внезапно промелькнула бледная, но удивительно искренняя улыбка.

— Да… — медленно, с глубоким вздохом произнёс он. — Видит Бог, с зятем мне несказанно повезло.

Но минутная вспышка тепла угасла так же быстро, как и возникла.

Лорд Эрк при этих словах заметно вздрогнул, точно от физической боли. Амлайб тяжело, натруженно вздохнул и обвёл собравшихся тяжёлым взором.

— Итак, — голос мормэра обрёл былую стальную твёрдость. — Вы прекрасно осознаете, какая кара должна постичь виновных.

Он чеканил каждое имя, и слова его падали в тишине, точно камни в глубокий колодец:

— Моя дочь… мой нерожденный внук… и ярл Хокон, кровный брат конунга Дании.

Это было не просто перечисление имен — это был смертный приговор, окончательный и беспощадный. Лорды в едином порыве опустили головы, не смея встретиться взглядом с правосудием. Первым тишину нарушил Эрк. Его голос звучал глухо, надтреснуто, будто сама жизнь по капле вытекала из него.

— Да… я всё понимаю. И мне, как отцу этого ничтожества, нет и не может быть прощения.

Он устало провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть печать позора.

— Но он — мой единственный сын. Если его казнят на плахе… мой род угаснет навсегда.

Едва эти слова сорвались с его губ, как Ирвин вскинулся, точно раненый зверь.

— А Элли у меня разве не единственная?! — прошипел он, и в этом шёпоте было больше яда, чем в любом зелье. — И в том, во что превратилась моя девочка… вина твоего выродка!

Он сделал стремительный шаг вперёд, едва сдерживая дрожь в руках.

— Мой род… он уже прервался в тот миг, когда он соблазнил её, бросил и заставил избавиться от ребёнка.

Эрк медленно поднял глаза, и в их глубине блеснула последняя, отчаянная искра.

— Долг жизни, — произнёс он едва слышно, но это слово ударило Амлайба сильнее любого меча.

Мормэр вздрогнул, и перед его внутренним взором мгновенно ожил тот страшный день многолетней давности. Теснота боя, звон стали и холодный блеск вражеского клинка, уже занесённого над его головой… И Эрк, без раздумий заслонивший его своим телом. С того самого часа над Амлайбом незримой тенью тяготел неоплатный долг жизни.

Наступило долгое, мучительное молчание.

— Чего же ты просишь, Эрк? — наконец выдавил из себя Амлайб.

Эрк поднялся во весь рост, обретая суровое величие обречённого.

— Ты отдашь сына мне, — чеканил он слова, выстраданные в часы ночного бдения. — И я клянусь честью: мир больше никогда не услышит его имени.

Он говорил твёрдо, не допуская возражений:

— Я лишу его права наследования. Моими землями будет владеть внук… или внучка. Сын же… он нужен мне лишь как средство, чтобы продолжить кровь предков.

Он тяжело выдохнул, и плечи его чуть поникли под тяжестью принятого решения:

— Его жизнь будет заживо погребена. Он навсегда исчезнет для света, и я сам стану гарантом этой вечной тишины.

Глаза Ирвина вспыхнули яростным, недобрым огнём.

— Ты пойдешь на это, брат? — резко, почти с вызовом бросил он. — Значит, Ангус будет жить, а Элли взойдёт на эшафот одна?

Он до боли сцепил зубы, и его голос сорвался на хрип:

— Это несправедливо! Кровь за кровь, или закон един для всех!

Амлайб властным жестом поднял руку, заставляя брата умолкнуть.

— Ирвин… тебе ли не знать, что такое долг жизни. Он связывает крепче любых цепей.

Мормэр перевел свой измученный взгляд на Эрка.

— Но послушай, старый друг… этот долг лежит на моих плечах. Не на Хоконе. И уж тем более не на конунге Свейне. Ты понимаешь, какую бурю мы можем навлечь?

Эрк медленно, сокрушённо кивнул, но в его глазах застыла непоколебимая решимость.

— Именно поэтому я взываю к твоему долгу сейчас, под покровом ночи, — глухо отозвался он. — А не завтра при всём честном народе.

В этот миг Ирвин шагнул вплотную к брату, и его голос задрожал от с трудом сдерживаемых слёз:

— Тогда вспомни иное, Амлайб. Вспомни предсмертное слово, которое ты дал Элспет… своей жене и крёстной матери моей бедной девочки.

Мормэр медленно прикрыл веки, и в кабинете воцарилась мёртвая тишина. Он помнил. Слишком отчётливо, чтобы забыть. Тот шёпот, те слабеющие пальцы, сжимавшие его ладонь, и клятву оберегать крестницу как родную дочь и если кто обманет или соблазнит...

Когда он снова открыл глаза, в их серой глубине больше не осталось места сомнениям.

— Я помню, — тихо, но отчётливо произнёс он. — И я исполню обещанное, чего бы мне это ни стоило.

Амлайб медленно выпрямился, и в этом движении была вся тяжесть его власти.

— Вот моё решение, — отчеканил он.

Все трое вскинули головы, ловя каждое слово мормэра.

— Эрк, ты заберёшь своего выродка и исчезнешь из моих земель немедля. Но… — он сделал короткую, зловещую паузу, — лишь после того, как он свяжет себя нерушимой брачной клятвой с Элли.

— Что?! — выдохнул Эрк, потрясённый до глубины души. — Ты хочешь соединить их узами перед лицом Бога?

Голос Амлайба стал холодным и твёрдым, точно могильный камень:

— Только так я смогу вернуть тебе долг жизни и при этом не нарушить клятву, данную покойной жене. Они будут принадлежать друг другу, хоть всего лишь миг.

Эрк нахмурился, в его глазах отразилось сомнение:

— А если он воспротивится? Ни один честный священник не проведёт обряд, если жених и невеста не дадут согласия перед алтарем…

В этот миг тяжёлая дубовая дверь кабинета бесшумно отворилась. В комнату вошёл высокий человек, чья фигура в тёмном монашеском одеянии казалась частью ночных теней. Тяжёлый капюшон медленно откинулся назад, открывая бледное, точно маска, лицо и холодные, пронзительные глаза.

Это был преподобный брат Отрик.

Он замер у самого порога, храня бесстрастное молчание, словно случайный свидетель, призванный самой судьбой. Амлайб, увидев его, резко поднялся, и на его губах заиграла мрачная, торжествующая усмешка.

— А вот и тот, — пророкотал мормэр, — кто решит для нас эту сложную проблему. Уж он-то найдет способ заставить их сказать «да».

* * *

Тяжёлая дверь темницы отозвалась протяжным, надрывным стоном.

Элли вскинула голову, ослеплённая ворвавшимся в камеру светом факелов, и судорожно закрыла лицо ладонью. Но вместо стражи на пороге возникли женщины — суровые, безмолвные служанки замка, чьи лица казались высеченными из серого гранита. В руках они несли медный таз и свежее платье, чистота которого в подземелье резала глаз.

— Живее, — бросила одна из них, и в этом коротком слове не было ни капли сочувствия.

Они почти силой подняли девушку с лавки. Ледяная вода обжигала кожу, смывая грязь тюремного пола, но не ту липкую тревогу, что поселилась в душе. Служанки быстро пригладили её спутанные волосы и облачили в чистое платье, которое холодом прилипло к телу.

Элли следила за их точными, механическими движениями с нарастающим недоумением.

— Что происходит? Куда вы меня готовите? — сорвался с её губ дрожащий вопрос.

Женщины остались немы, точно могильные плиты.

Её вывели вон. Коридоры донжона казались бесконечными и чужими. Факелы в железных кольцах сердито плевались искрами, отбрасывая на камни длинные, изломанные тени, которые корчились в такт её шагам.

— Ответьте же, куда мы идём? — снова взмолилась Элли, но ответом ей был лишь мерный стук сапог охраны.

Вскоре она поняла всё сама. Они миновали главный зал и свернули к переходу, ведущему в малую молельню. Сердце девушки пропустило удар и забилось в самом горле.

«На исповедь… Меня ведут на исповедь перед концом…»

Тяжёлые створки часовни распахнулись, впуская запах ладана и старого воска. У алтаря, высокий и неподвижный, точно изваяние, замер брат Отрик. Его тёмное облачение сливалось с тенями ниш. Вдоль стен, суровые и молчаливые, выстроились лорды замка — живой суд, от которого не скрыться.

Элли сразу выхватила взглядом отца. Сэр Ирвин стоял, низко опустив голову, и его плечи казались надломленными. Рядом — мормэр Амлайб, чей взор был холодным и ясным, как зимнее небо.

И там же, поодаль, она увидела Ангуса. Его подвели к алтарю одновременно с ней. Элли ощутила толчок в спину, заставивший её сделать последние шаги навстречу своей судьбе. Их поставили рядом — двух заговорщиков перед лицом Бога и людей.

Элли растерянно оглянулась, но прежде чем сорвавшееся с её губ возражение успело нарушить тишину, брат Отрик властно вскинул руку. Его голос, лишённый тепла, зазвучал под сводами молельни торжественно и хладно:

— Властью, данной мне Святой Церковью…

Он начал мерно читать слова брачного обряда. В часовне воцарилось такое безмолвие, что слышно было лишь беспокойное потрескивание свечей, плачущих воском. Когда настал черёд жениха держать ответ, Ангус не произнес ни звука — лишь едва заметно дрогнули его обескровленные губы. Никто из присутствующих не расслышал согласия, но Отрик едва уловимо кивнул, словно уловил твёрдое «да» в этом беззвучном движении, и невозмутимо продолжил ритуал.

И тогда над притихшим залом взлетел ясный, почти ликующий голос Элли:

— Согласна!

В это мгновение до неё наконец дошло. Озарение вспыхнуло в её сознании, стирая остатки страха. Она выпрямилась, расправив плечи, и в её глазах разгорелось странное, пугающее торжество.

Свершилось. Она — леди. Ангус — её законный муж.

Она медленно, с вызовом обвела взглядом лордов, но их лица оставались мрачными, точно высеченными из серого камня. Первым к ней шагнул отец. Сэр Ирвин с трудом сдерживал подступающие слёзы, его плечи по-стариковски поникли.

— Вот ты и леди, малышка… — проговорил он дрожащим, надломленным голосом. — И отныне — честная женщина.

Он поспешно вытер лицо рукавом, скрывая позор, который теперь навеки будет связан с этим браком.

Элли нахмурилась, и в её взгляде проскользнуло недоумение.

— Отчего ты плачешь, отец? — спросила она, и голос её прозвучал неестественно звонко в тишине часовни. — Разве не всё теперь хорошо?

Ирвин ещё ниже опустил голову, плечи его мелко дрожали.

— Да… — едва слышно выдохнул он. — Всё могло бы быть хорошо… в другой жизни.

Элли вновь обвела взглядом присутствующих: мормэра, застывших каменными изваяниями лордов, бесстрастного Отрика. Её взор остановился на Ангусе — тот стоял бледный, с остановившимся взглядом, точно живой мертвец. И вдруг, вглядываясь в их непроницаемые лица, она ощутила, как по спине пополз ледяной холод осознания.

— Когда? — шёпотом спросила она, и этот вопрос повис в воздухе предсмертным вздохом.

— Завтра… пополудни, — ответил Ирвин, и новые слёзы проложили дорожки по его иссушённому горем лицу.

Элли замерла, не в силах шевельнуться.

— А Ангус? — выдохнула она, ища глазами мужа. — Его тоже?..

Ирвин лишь безнадёжно качнул головой.

— Нет… он будет жить.

— Но почему?! — вскрикнула она, и в этом крике смешались ярость, страх и последняя обида дочери бастарда. — Почему он..?!

Но ответом ей была лишь глухая тишина. Стражники, не дожидаясь приказов, шагнули вперёд. Грубые руки сомкнулись на её локтях, рывком разворачивая к выходу. Двери молельни захлопнулись за её спиной с погребальным звоном, и Элли снова увлекли во мрак — вниз, под холодные, безразличные своды темницы, которые теперь станут её последним приютом.

Тем временем лорд Эрк, не проронив ни единого слова, увёл своего сына. Под покровом глубокой ночи, не дожидаясь рассвета, он покинул замок, стремясь как можно скорее укрыться за горизонтом, увозя Ангуса прочь от этих проклятых стен и от позора, который едва не стёр их древний род с лица земли.

* * *

Утро поднялось над замком свинцовое и невыносимо тяжёлое. Ни один из тех, кто прошлой ночью стал свидетелем призрачного венчания в часовне, не встретил рассвет с радостью в душе.

Преподобный брат Отрик уже знал всё: и о ядовитом зелье, и о деталях заговора, и о суровом приговоре мормэра. По обычаю именно ему надлежало на заре принять последнюю исповедь осужденной.

Стражники гулко спустились в сырое чрево темницы, неся с собой холод железных ключей. Но спустя мгновение по каменным коридорам донжона разнёсся истошный, захлёбывающийся крик:

— Камера пуста!

— Что?!

Воины метались в полумраке, выхватывая факелами углы. Тяжёлая дверь была распахнута настежь, кандалы безжизненными змеями валялись на грязном полу, но самой пленницы и след простыл. Весть чёрным пожаром мгновенно охватила замок:

— Сбежала! Преступница исчезла!

Слуги, дружинники и ловчие цепью прочёсывали каждый дюйм: заглядывали в башни, обшаривали конюшни, продирались сквозь колючий подлесок окрестных лесов. Но сэр Ирвин, услышав этот шум, лишь бессильно опустился на скамью в своём боуэре. В его истерзанной груди, вопреки логике и долгу, робко шевельнулась единственная мысль: «Моя девочка… она жива».

Поиски не стихали весь день. И следующий. И ещё один. Но ни в сумрачных залах, ни в заснеженных чащах, ни на обледенелых дорогах Гэллоуэя никто не нашёл даже клочка её платья.

Элли исчезла безвозвратно. Будто сама её плоть растворилась в колючих ветрах суровой северной земли, не оставив после себя ничего, кроме горького послевкусия измены.

Конец 1 части.