Лорд Амлайб Мак Гилле-Бригте.

Лорд Амлайб Мак Гилле-Бригте, мормэр Гэллоуэя, пребывал в глубоком раздумье.

Поздняя осень уже успела коснуться окрестных холмов своим ледяным дыханием: травы поблёкли, утратив сочную зелень, а листва на древних дубах порыжела и осыпалась, обнажая узловатые тёмные ветви. Однако сегодняшний день выдался на диво мягким. Сквозь узкое, прорубленное в толще камня окно кабинета струился безмятежный свет; пыльные лучи лениво скользили по массивной столешнице, высвечивая каждую трещинку на старом дереве.

Амлайб сидел в кресле, откинувшись на высокую спинку. Его пальцы машинально перебирали сухой край пергамента, но мысли лорда были бесконечно далеки от государственных указов и тягостных дел.

Он думал о своём зяте. И, если быть до конца честным с самим собой, он был им доволен.

Положа руку на сердце, мормэр никак не ожидал подобного исхода. Когда до него впервые долетели вести о молодом данском ярле, сердце старика сжалось от дурных предчувствий. А когда Хокон ворвался в крепость Стаффорд-Бур — стремительный и сокрушительный, точно шторм с Северного моря, — сомнения лишь окрепли.

Амлайб отчётливо помнил тот день. Хокон вошёл в пиршественную залу резко, почти хищно. Гнев полыхал в его глазах, широкие плечи были напряжены, а весь облик выдавал человека, привыкшего решать любые споры сталью. «Истинный северный варвар», — подумал тогда Амлайб с горечью. — «Неужели именно такого мужа судьба уготовила моей дочери?»

Потом последовал пир, на котором дан вёл себя так, что почтенные вассалы мормэра лишь понимающе переглядывались да качали головами. Грубость, граничащая с дерзостью, разнузданный нрав и голос, порой звучавший слишком громко для мирной беседы, — всё в нём казалось чуждым и опасным.

И всё же…

Теперь, спустя время, и Амлайб ловил себя на мысли, что первое впечатление оказалось обманчивой шелухой. Этот северянин раскрылся перед ним совсем с иной стороны. За маской варвара обнаружился ум рассудительный и глубокий. Да, Хокон был строг, порой до суровости, но в его действиях не было слепой жестокости. Он держал своих людей в железном повиновении, но никогда не опускался до унижения подчиненных. И воины, и слуги подчинялись ему не из рабского страха, а с тем особым, молчаливым почтением, которое внушает лишь истинный вождь.

Но было и кое-что ещё...

Старый лорд прищурился, воскрешая в памяти недавние сцены. Кажется, этот ярл действительно полюбил его дочь. Амлайб видел это в случайных взглядах, в едва уловимых жестах, в том, как Хокон замирал рядом с Мойрой. Он смотрел на неё так, словно она была единственным сокровищем во всём подлунном мире, ради которого стоило сложить оружие.

Если это не морок, если его сердце искренне... Амлайб медленно кивнул собственным мыслям, и тяжесть на его душе наконец сменилась умиротворением. «Тогда я не стану преградой на пути к счастью своей дочери. А значит, и моей тревоге пора утихать».

К тому же, отрицать очевидное было глупо: воин он был знатный, и такая опора Гэллоуэю сейчас была нужна как никогда.

Каждый, кто видел его в деле, твердил одно и то же: ярл Хокон бьётся так, словно за его плечами ярится сам северный ветер.

Был и ещё один довод, имевший немалый вес в глазах старого правителя. Свейн. Это имя на севере значило слишком многое, чтобы его игнорировать. Союз с таким человеком даровал силу, с которой волей-неволей приходилось считаться любому повелителю.

Амлайб тихо, с потаённым удовольствием усмехнулся. Да… похоже, судьба распорядилась куда мудрее, чем он предполагал вначале. И как же милостивы были небеса, что тот спесивый юнец Ангус так и не стал его зятем. Старый лорд даже сокрушённо покачал со седой головой, воскрешая в памяти недавнюю сцену в кабинете.

Он до сих пор видел, как Хокон, нависнув над этим белобрысым красавчиком, с убийственной насмешкой пророкотал:

— Да ты смельчак… никак обосрался?!

Амлайб и тогда не сумел сдержать резкого смеха, а уж когда ярл припечатал напоследок:

— Назовись, душистый смельчак…

Мормэр снова прищурился от удовольствия.

— Душистый женишок… — пробормотал он себе под нос, пробуя слова на вкус.

Нет, такой зять ему был даром не нужен. Красивая обёртка, а внутри — лишь трус и ничтожный слабак.

Амлайб поднял взор к окну, где сквозь путаницу ветвей старого дуба проглядывало бледное осеннее солнце.

— Да… — негромко произнёс он в пустоту комнаты. — Видно, сам Господь отвёл беду.

В дверь негромко, но уверенно постучали. Амлайб оторвался от раздумий и коротко бросил:

— Входи.

Створка отворилась, пропуская лорда Юэна, его верного соратника и правую руку. Это был человек редкой породы — рассудительный, осторожный, обладающий тем ледяным спокойствием, которое ценится в делах государственных куда выше слепого мужества.

Юэн почтительно склонил голову:

— Милорд.

Амлайб указал на стул напротив:

— Докладывай. Что удалось разведать?

Юэн сел не сразу. Он медленно приблизился к столу и, словно опасаясь лишних ушей, понизил голос до доверительного шёпота:

— Судя по всему, ярл Хокон до сих пор пребывает в неведении. Он не знает, кто на самом деле помог людям Свейна выкрасть леди Мойру.

Амлайб нахмурился, тень недовольства пробежала по его лицу, но он промолчал, давая соратнику продолжить.

— Из местных он ведёт дела лишь с управляющим, его помощником да мастеровыми, — чеканил слова Юэн. — Остальные для него словно призраки. Он не ищет знакомств, не вникает в придворные дрязги. Большую часть времени ярл проводит либо в окружении своих верных людей, либо в покоях леди Мойры.

— А его даны? — коротко бросил Амлайб, сверкнув глазами.

— Именно они — двигатель всех перемен, — отозвался Юэн. — Мастера у него на редкость толковые. Кузнецы и плотники не разгибают спин от рассвета до заката. Они вечно что-то возводят, перекраивают, изобретают… замок буквально гудит от их работы.

Он на мгновение замолчал, подбирая верное определение, и добавил:

— А воины… воины каждое утро выходят на площадку. Тренируются до седьмого пота под его личным началом.

Амлайб иронично хмыкнул:

— Долетали до меня слухи об этих «упражнениях».

Юэн позволил себе едва заметную, тонкую улыбку:

— В дружине шепчутся, милорд, что в бою наш ярл попросту непобедим.

Но в следующий миг лицо Юэна утратило даже тень улыбки, став суровым и сосредоточенным.

— Однако есть некто, чьё присутствие в этих стенах тревожит меня куда сильнее доблести ярла.

Амлайб вскинул на него пытливый взгляд:

— Кто же?

— Преподобный брат Отрик.

Старый мормэр тяжело, по-стариковски вздохнул, перебивая соратника на полуслове.

— Да… скользкий тип этот святоша, — он откинулся на спинку кресла, и в его глазах промелькнула тень брезгливости. — Я и сам не питаю к нему ни капли доверия. Слишком уж много в нём фальши для божьего человека.

Юэн согласно наклонил голову.

— И ваше чутьё вас не обманывает, милорд, — он подался вперёд, почти касаясь грудью края стола. — Он затеял какую-то хитрую, многоходовую игру.

Амлайб опасно прищурился:

— Говори яснее. Что именно тебе известно?

— Мои люди не спускают с него глаз. Отрик тенью скользит по замку, заводит вкрадчивые беседы с челядью и заглядывает в те потаённые углы, куда праздному гостю путь заказан, — Юэн понизил голос до едва различимого шёпота. — Он не просто ходит, милорд. Он вынюхивает. Ищет малейшую трещину в наших стенах, чтобы вогнать в неё свой клин.

Амлайб нахмурился, чувствуя, как в груди закипает недоброе предчувствие.

— И это ещё не всё, — Юэн сделал многозначительную паузу, прежде чем обрушить на мормэра главную весть. — Под покровом ночи, скрываясь от лишних глаз, святоша тайно встречается с Элли.

Амлайб рывком выпрямился в кресле, точно ужаленный.

— С Элли?! — на его лице вспыхнуло праведное возмущение. — Да как он смеет порочить мой дом!

Тяжёлая ладонь мормэра с грохотом обрушилась на столешницу.

— Она моя племянница! Чистая девица! Они с Мойрой росли в одной колыбели! — он сердито фыркнул, и в глазах его зажёгся опасный огонь. — Проклятый развратник! Под маской благочестия скрывал похоть?

Юэн поспешно поднял руку, останавливая гневный порыв господина.

— Нет-нет, милорд. Речь не о плотском грехе. По крайней мере, мои люди не видели блуда.

Амлайб осёкся и вонзил в соратника требовательный взгляд.

— Тогда что же? Зачем им эта ночная тайна?

— Они ведут беседы, — вкрадчиво ответил Юэн. — Говорят вполголоса, выбирая самые глухие углы замка. Очень осторожно, милорд.

Он на мгновение задумался, подбирая верное определение, и добавил:

— Полагаю, Отрик превратил её в свои глаза и уши. Он умело манипулирует ею, прикрываясь священным писанием и волей божьей, чтобы выведать наши секреты.

В кабинете воцарилась гнетущая, вязкая тишина. Амлайб медленно, в такт своим мыслям, забарабанил пальцами по дереву стола.

— Понял тебя, — наконец произнёс он, поднимая тяжёлый взгляд на Юэна. — Не спускайте с этой крысы глаз. Каждое слово, каждый жест фиксируйте.

— Будет исполнено, милорд.

Амлайб помрачнел ещё сильнее:

— А что до Элли… я устрою Ирвину серьёзную взбучку. Пусть приструнит свою дочь.

Юэн осторожно, почти неощутимо покачал головой.

— Быть может, стоит повременить с этим разговором, милорд?

Амлайб подозрительно прищурился:

— Это ещё почему? По-твоему, я должен терпеть интриги у себя под носом?

Юэн ответил с тем ледяным спокойствием, которое всегда так ценил мормэр:

— Если мы вспугнем их сейчас, они просто станут хитрее. Нам нужно выждать, чтобы узнать, насколько глубоко зашёл этот заговор. Нам нужно увидеть всю сеть, а не одну лишь нить. Думаю, что не только Элли этот святоша обработал.

Амлайб некоторое время хранил молчание, мерно и задумчиво постукивая пальцами по тяжёлой дубовой столешнице. За узким окном тянулся бесцветный осенний день; цепкий ветер шевелил обнажённые ветви старых деревьев во дворе, а в камине, вторя мыслям хозяина, негромко потрескивали поленья.

Наконец мормэр поднял тяжёлый взгляд на Юэна.

— И ещё… — медленно, словно пробуя слова на вкус, произнес он. — Удалось ли разузнать что-то новое об убийствах?

Юэн едва заметно подался вперёд, и в его глазах блеснул стальной интерес.

— Есть зацепка, милорд.

Амлайб мгновенно подобрался, вся его напускная усталость исчезла.

— Говори.

Юэн кивнул, восстанавливая в памяти детали донесений.

— Та молоденькая служанка вашей дочери, чьё тело нашли первым… Оказалось, она была близка с тем парнем из конюшни.

— Конюх? — Амлайб нахмурился, пытаясь сопоставить факты.

— Именно, милорд. Я расспросил челядь — и о ней, и о нём. Кое-какие подробности всё же всплыли на поверхность.

Мормэр нетерпеливо махнул рукой, прерывая излишние предисловия:

— Ближе к делу, Юэн. Не тяни.

— Незадолго до своей кончины девушка стала сама не своя, — продолжил Юэн ровным, деловым голосом. — Другие служанки заметили, что её грызла какая-то тайная печаль. Словно на душе у неё лежал неподъёмный груз… вина за содеянное.

Амлайб прищурился, ловя каждое слово соратника.

— Продолжай.

— Одна из прачек припомнила случай: служанка разрыдалась прямо в разгар работы. Сидела на лавке, закрыв лицо руками, и всё причитала.

Юэн помедлил, понизив голос до шёпота, и повторил слова, которые по крупицам собрали его люди:

— Она твердила одно и то же: «Я всё для него… а он меня не любит… только использовал… Я же из-за него моей леди…»

Амлайб резко вскинул голову, его взгляд стал острым, как кинжал.

— «Из-за него — моей леди»?

Юэн подтвердил серьёзным кивком:

— Да, милорд. Но что именно она совершила — осталось тайной. Прачка не разобрала конца фразы. Бедняжка только рыдала и бессвязно бормотала эти слова.

В кабинете вновь воцарилась вязкая тишина. Амлайб медленно сжал резной подлокотник кресла так, что побелели костяшки пальцев.

— Значит… её могли принудить силой, — глухо произнёс он.

— Или коварством, — отозвался Юэн. — Похоже, девчонка предала свою госпожу ради любви, а когда осознала цену этого предательства — раскаяние стало для неё невыносимым.

Мормэр угрюмо качнул головой, вглядываясь в лицо соратника.

— А что тот малый из конюшни?

Юэн позволил себе тонкую, почти хищную усмешку.

— А вот здесь, милорд, начинается самое любопытное.

Амлайб вскинул пронзительный взгляд:

— Не томи. Излагай.

— У этого молодца, как выяснилось, была и другая зазноба. Та, ради которой он, похоже, и переступил черту.

— И кто же она?

Юэн подался вперёд, понизив голос до заговорщицкого шёпота:

— Девица эта… непростая. Совсем не из кухонных девок.

Амлайб мгновенно подобрался, всё его тело напряглось, точно натянутая тетива.

— Что значит — непростая? Говори прямо.

— Люди шепчутся о ней с опаской, милорд. Имени вслух почти не произносят, боятся накликать беду. Но ясно одно: она много выше того парня по положению. Конюх перед ней — точно цепной пёс перед хозяйкой: ловил каждый жест, был готов на любую подлость по первому знаку.

Мормэр долго хранил тягостное молчание, обдумывая услышанное, и наконец глухо уронил:

— Понимаю… Кажется, я начинаю понимать.

— Я намерен наведаться к собутыльникам этого малого, — продолжил Юэн. — Он любил залить за воротник, а хмель, как известно, развязывает самые тугие узлы на языке. В трактирном угаре люди часто болтают лишнее.

Амлайб медленно, веско кивнул.

— Сдаётся мне, милорд… — закончил Юэн, — эта таинственная дева и есть та нить, которая приведёт нас к тому самому предателю.

Старый мормэр тяжело вздохнул и устремил задумчивый взор в пляшущее пламя камина.

— Что ж… ищи её, Юэн. Выверни этот замок наизнанку, но найди.

Он поднял на соратника суровый, не терпящий возражений взгляд:

— И когда след станет горячим — яви её мне. Живую… или хотя бы назови её имя. Большего мне не нужно, чтобы воздать по заслугам.

Юэн выпрямился и почтительно поклонился:

— Будет исполнено, милорд.

Домик на краю леса.

На самой кромке леса, там, где косматые еловые лапы почти задевали обочину старой дороги, притаилась покосившаяся хижина. Когда-то здесь жил лесник, но теперь крыша зияла провалами, забор превратился в труху, а дверь сиротливо держалась на честном слове одной петли. Ветер беспрепятственно хозяйничал в щелях между бревнами, и лишь крохотный закуток у очага всё ещё сохранял подобие крова.

Именно это забытое богом место стало приютом для тайных встреч двух любовников.

Поздними осенними вечерами, когда на поля опускался густой, как молоко, туман, а в замке один за другим гасли огни, к домику скользила тёмная тень. Иногда Ангус приходил первым, иногда его уже ждала Элли. Но чаще он отправлял в замок босоногого мальчишку с короткой запиской.

— Шепни леди, — наказывал он, вминая кусочек монеты в грязную ладонь посыльного, — что я жду её в нашем месте.

И Элли, едва получив весть, летела туда, не разбирая дороги. Укутанная в тёплый плащ, она напоминала преданную собачонку, истосковавшуюся по ласке сурового хозяина.

В хижине всегда стоял тяжёлый дух сырости, прелой древесины и горького дыма. Ангус разводил в каменном зеве очага крохотный огонь, едва способный разогнать ночной холод, и замирал в ожидании.

Когда Элли вбегала в комнату, задыхаясь от быстрого бега, он широко раскрывал объятия.

— Наконец-то, красавица моя… — рокотал его медовый голос, в котором сквозила ленивая небрежность. — Я уже грешным делом подумал, что ты остыла ко мне.

— Я не могла не прийти… — выдыхала она, прижимаясь к его груди.

Поначалу их встречи тонули в лихорадочной страсти и шёпотах, от которых, казалось, должны были покраснеть даже прогнившие стены старого дома. Но как только пламя в очаге начинало подергиваться серым пеплом, а дыхание становилось ровным, Ангус заводил иную речь.

Речь о мести.

Однажды, когда осенний ветер с особенной яростью бился в рассохшиеся ставни, Ангус притянул её к себе. Его голос, обычно мягкий, стал острым и холодным:

— Пора действовать, Элли. Слишком долго эта мерзавка упивается своим фальшивым счастьем.

В глазах девушки вспыхнул недобрый огонь.

— Что ты задумал?

Ангус криво усмехнулся, глядя на пляшущие тени в очаге.

— Есть травы… от которых женское чрево пустеет. Ты ведь вхожа в её покои?

— Бываю там каждый день, — медленно кивнула Элли.

— Подмешай их в её питье. Всего щепотку.

Он произнёс это с пугающим спокойствием, будто рассуждал о капризах погоды.

— После такого отвара плод не удержится, — продолжал он вкрадчиво. — А без наследника её положение в замке станет шатким, как этот гнилой дом.

Элли на мгновение задумалась, слишком хорошо зная коварную силу этих трав и ту мучительную боль, что они приносят. Но на её губах расцвела змеиная улыбка.

— Мне это по душе.

Ангус нежно погладил её по щеке, любуясь её жестокостью.

— Но это лишь начало. Нужно извести и её мужа.

— Хокона? — шёпотом переспросила она.

— Да. Яд сделает его кротким, как овечка, и отправит в могилу.

Элли нахмурилась, пытаясь разглядеть финал этой кровавой игры.

— А что потом?

Ангус заговорил с лихорадочным воодушевлением, рисуя перед ней картины их общего триумфа:

— Тогда я явлюсь к Мойре как спаситель. Её отец, сломленный горем, не посмеет возразить против нашего союза. А когда я стану законным хозяином Гэллоуэя… — он сделал паузу и ледяная усмешка тронула его губы. — Тогда можно будет отправить вслед за мужем и её саму.

Элли подняла на него пытливый взгляд, в котором сквозило сомнение:

— И что же дальше?

Ангус рассмеялся, заглушая её вопросы ласками и горячими поцелуями.

— А дальше я женюсь на тебе, моя прекрасная Элли. Разве ты можешь во мне сомневаться?

Первая часть плана грела её чёрное сердце: мысль о падении Мойры была слаще любого вина. Но всё, что шло следом, внушало ей смутную тревогу. Однако она молчала, не спеша открывать Ангусу свою главную тайну. В её памяти, точно набат, гремели слова брата Отрика: «Корова должна отелиться… иначе на кол».

Ночь за ночью они возвращались в эту заброшенную хижину. Там, под заунывный вой ветра и скрип ветхих балок, рождались всё новые козни. Их заговор плёлся до самых первых петухов, пока бледный, холодный рассвет не начинал сочиться сквозь чёрные когти лесных деревьев.

Брат Отрик.

Брат Отрик размеренно мерил шагами свою келью, спрятав зябнущие кисти рук в широких рукавах тёмного одеяния. Каменные стены дышали могильным холодом, узкая бойница окна цедила тусклый осенний свет, а за пределами замка глухо и надрывно выл ветер, гоняя по двору мёртвую листву.

Он замер у стола и, тяжело опершись на него ладонями, мрачно уронил в пустоту, словно невидимому собеседнику:

— Нет… всё должно было быть иначе. Совсем не так.

Священник раздражённо провёл тонкими пальцами по лбу, пытаясь унять пульсирующую тревогу. Лорд Амлайб больше не искал его расположения. Отрик чувствовал это кожей: старый мормэр смотрел на него с безупречной вежливостью, за которой скрывался лёд — слишком прочный для того, кто привык внимать советам духовного наставника.

— Он не простил… — едва слышно прошелестел Отрик.

Перед глазами некстати всплыло воспоминание о судилище в Стаффорд-Буре. Лицо Амлайба, искажённое гневом и болью, его суровый, обвиняющий взгляд.

— Да, он так и не простил мне того дня.

Отрик вновь заходил по комнате, и в его голосе прорезалось острое раздражение:

— Неблагодарный старик! Если бы не моя воля, если бы не мой суд и вовремя сказанное слово, та зала захлебнулась бы в крови. Я спас их от бойни, а получил лишь холодное презрение.

Он остановился у окна, вглядываясь в серую мглу.

— Неблагодарный… — повторил он, и в его глазах зажёгся фанатичный, недобрый огонь.

Но куда сильнее его душу грызла иная тревога.

Хокон.

Отрик поморщился, словно от внезапной зубной боли.

— Этот ярл… — он принялся дробно, нервно постукивать пальцами по каменному подоконнику. — С каждым восходом солнца он становится всё подозрительнее.

Задача, возложенная на плечи Отрика самим Свейном, была предельно ясна: обуздать неистовый нрав Хокона и, что важнее всего, дождаться благополучного рождения наследника.

— Всё было взвешено и сочтено… — пробормотал он в пустоту кельи. — Каждая мелочь.

Но усмирять, как выяснилось, было некого. Отрик раздражённо, желчно усмехнулся: этот человек вел себя вопреки всем ожиданиям. Священник слишком хорошо помнил прежнего Хокона — яростного, вспыльчивого воителя, чье благоразумие всегда тонуло в кипящей крови. Именно такого зверя было легко направить по нужному следу.

— А что мы видим теперь? — Отрик в сердцах всплеснул руками. — Суров? Безусловно. Но ни капли прежнего безумства.

Он сокрушённо покачал головой. Хладнокровие и расчётливая рассудительность ярла пугали его куда больше, чем занесённый топор. Но истинное бешенство вызывало другое.

— Его хозяйствование… — выцедил он сквозь плотно сжатые зубы.

Перед мысленным взором Отрика встали чистые амбары, хитроумные ловушки, новые склады и те диковинные устройства, что даны собирали в своих мастерских.

— Дьявольские придумки! — Отрик почти выплюнул это обвинение, и его кулак с глухим стуком обрушился на столешницу. — Что он там варит в своих чанах? Какие бесовские зелья смешивает?

Священник опасно прищурился. Самым невыносимым было то, что люди внимали каждому слову чужака.

— Половина замка заглядывает ему в рот, точно мессии… — он скривился в гримасе брезгливости. — А должны ловить моё слово. Моё! Брата Отрика!

Он вновь принялся мерять келью шагами, чувствуя себя запертым в клетке.

— И ведь Свейну ничего не сообщишь… — Отрик замер у окна, вглядываясь в свинцовое небо. — До самой весны мы отрезаны от Дании.

Он мрачно хмыкнул, слушая, как ветер бьётся в камни цитадели. Море неистовствовало, шторм шёл за штормом, и ни один драккар не рискнул бы сейчас покинуть фьорды.

— Закрыты пути, — прошептал он, сжимая губы в тонкую нить. — Море запечатало нас здесь.

Несколько мгновений он стоял неподвижно, погружённый в вязкое безмолвие кельи, а затем едва слышно уронил:

— И эта блудница…

Он брезгливо поморщился, точно само имя оставляло на языке горький привкус.

— Элли.

Отрик сокрушенно покачал головой, вспоминая их ночные беседы.

— Слишком уж она себе на уме, — он тяжёло, натруженно вздохнул. — Как бы эта девка не сорвалась с поводка и не выкинула чего-нибудь безрассудного раньше срока.

Священник вновь опустился в кресло и задумчиво переплёл тонкие, бледные пальцы.

— Нет… совсем иной представлялась мне моя роль в этом замке. Совсем иной.

Долгое время он сидел неподвижно, превратившись в безмолвное изваяние. Наконец он медленно, веско кивнул собственным мыслям.

— Да… пожалуй, так будет вернее.

Он поднялся и уверенным движением накинул на плечи свой старый дорожный плащ.

— Наведаюсь-ка я в епископство Уитхорн. Там стены выше, а воздух… спокойнее.

На его губах промелькнула мимолетная, змеиная усмешка.

— Можно будет всё хорошенько обдумать, — тихо добавил он, оправляя складки одеяния. — И, разумеется, вознести молитвы.

Священник медленно направился к двери, и в его негромком голосе теперь звучало не смиренное благочестие, а холодный, выверенный расчёт игрока, которому необходима передышка, чтобы переставить фигуры на доске и начать новую, куда более опасную партию.

Элли.

Как же ей был противен этот дан. До омерзения противен. Элли лежала неподвижно, придавленная пудовой тяжестью его потных рук, и безучастно рассматривала потолок, где жирная копоть факелов сплеталась в уродливые грязные разводы.

«Нужен… пока ещё нужен», — ледяной иглой прошила мозг мысль.

А ведь в самом начале этот варвар её даже забавлял. Орм был диким, необузданным зверем, в чьей первобытной силе не было ни грамма фальши. Он разительно отличался от тех лощёных ничтожеств, что кружили вокруг, рассыпаясь в пустых комплиментах и кривя губы в приторных улыбках. Он брал её яростно, на излом, не зная жалости, и в этой грубой жестокости Элли поначалу находила тёмную, извращённую радость.

К тому же, Орм оказался болтлив. Слишком болтлив для воина.

В его хмельных речах постоянно всплывало имя Хокона. Он смаковал подробности их общего прошлого: кровавые набеги, беспощадные сечи, ярость, с которой ярл когда-то шёл по трупам. Как ломал людей и насиловал дев. Но за этим бахвальством Элли безошибочно ловила нотку растерянности. Хокон изменился. Стал иным. И это чужое перерождение тревожило её куда сильнее, чем подступающая к горлу тошнота от близости Орма.

«И всё-таки мой Ангус… он другой», — подумала она, и её губы едва заметно дрогнули в подобии нежности. Только рядом с ним она не чувствовала себя куском мяса. Только с ним она была женщиной.

Грубый окрик вырвал её из забытья.

— Слышишь, Элли? — прохрипел Орм, обдавая её кислым запахом перегара. — А ну, давай сверху, крошка. Покажи, на что способна.

Она скривилась, подавляя вспышку бешеного раздражения, но беспрекословно подчинилась. Её лицо осталось неподвижной маской, пока внутри разливался холодный, концентрированный яд.

Она медленно качнула бёдрами, задавая ритм, и вдруг её взгляд намертво прикипел к одной точке.

Шея Орма.

Там, под грубой кожей, перекатывалась и билась толстая синяя жила. Она пульсировала — жадно, отчётливо, до тошноты живо. Элли замерла на долю секунды, и в её сознании ослепительной вспышкой воскрес другой вечер.

Старый сарай. Тень на стене. Она сидит так же — верхом, чувствуя в себе чужую плоть. Под ней — помощник конюха, сопливый и доверчивый дурак. Он задыхается от животного восторга, его рот нелепо раскрыт в беззвучном стоне, он ослеп от похоти и ничего, совсем ничего не чует...

А в её руке — сталь. Тонкая, как волосок, и острая, как бритва.

Один короткий росчерк. Всего один взмах кисти.

Горячая, густая кровь ударила фонтаном, обжигая её грудь и лицо липким багрянцем. Его глаза, ещё мгновение назад подёрнутые туманом изнеможения, вдруг распахнулись, расширились до предела, наполняясь хтоническим, первобытным ужасом. В них застыл немой, захлёбывающийся вопрос, ответом на который был лишь клокочущий хрип.

И в этот миг, глядя в гаснущий взор жертвы, она достигла предела.

Ослепительная вспышка неведомой ранее силы пронзила её существо. Всё тело сотрясла неудержимая дрожь, и в этом экстатическом порыве реальность вокруг начала меркнуть. Мир сузился до этого единственного мгновения, когда границы её собственного «я» казались стёртыми, а сознание рассыпалось на мириады искр. Это было сокрушительное чувство полноты и завершённости, погрузившее её в глубокий, лихорадочный транс, где время и пространство больше не имели значения.

Элли едва заметно улыбнулась, смакуя это послевкусие. То было истинное наслаждение — чистое, острое, куда более сильное, чем всё, что мог дать ей Ангус.

Она снова перевела взгляд на шею Орма. Жила призывно дрожала под её взором. Так близко. Один точный удар — и эта гора мышц превратится в бьющийся в агонии мешок с костями.

Орм глухо зарычал, ожидая обещанной разрядки, но волна наслаждения, которую он так жадно ловил, всё не приходила. В голове Элли вместо стонов звучала иная мысль — тихая, змеиная, пробирающая до костей холодом:

«Не сейчас… ещё рано. Но скоро, очень скоро, мой бык, придёт и твой черёд пустить кровь в солому».