Мойра.

Чем гуще становились вечерние тени, тем тревожнее билось моё сердце.

Весь день пролетел в радостной суете. Я полновластно распоряжалась в нашем крыле: указывала, где расстелить тяжёлые ворсистые ковры и на какие стены повесить гобелены. Слуги без устали носили сундуки, вытряхивали пахнущие лавандой ткани и бережно расправляли расшитые полотна. На глазах наши комнаты наполнялись дыханием жизни и домашним теплом.

Но солнце неумолимо клонилось к закату.

Свет в окнах сделался густым, медово-золотистым, и с каждой уходящей минутой я всё острее осознавала одну простую истину: сегодня Хокону больше не придется уходить на ночлег к Бьёрну.

Теперь у нас был общий дом. Тёплый. Уютный. И с огромной кроватью, которая теперь казалась мне центром мироздания, занимая весь центр спальни.

Я невольно вспыхнула. Она была вызывающе широкой, высокой, с упругими матрасами и горой мягких покрывал. На таком ложе вольно разместились бы и четверо… Но сегодня ночью нас будет только двое.

Я поспешно отвела взгляд, делая вид, что крайне увлечена складкой на крае ковра. Но мысли, словно назойливые птицы, всё равно возвращались к одному и тому же. Я медленно мерила спальню шагами, чувствуя, как внутри натягивается невидимая струна.

Хокон не просто обновил комнаты — он дерзко перекроил добрую половину крыла, даже присоединив к спальне небольшую комнатёнку, предназначение которой поначалу оставалось для меня загадкой.

— Это санузел, — буднично произнёс он, когда мы заглянули внутрь.

Я лишь растерянно моргнула. Слово было чужеродным, странным, но то, что открылось моему взору, поразило меня ещё сильнее. Вместо привычного ночного горшка там возвышался статный деревянный стул с аккуратным отверстием, прикрытым гладким ободком и гладкой крышкой.

— Это туалет, — пояснил Хокон с таким невозмутимым видом, будто подобные приспособления были в каждом доме.

Я только тихо ахнула, не решаясь подойти ближе. Но на этом чудеса не закончились. На стене, поблескивая в полумраке, висел изящный медный умывальник с пузатым, идеально округлым сосудом.

— Смотри, — позвал муж.

Он коснулся пальцем маленького металлического стержня снизу, и… о чудо! Из носика зажурчала вода. Настоящая, чистая вода, льющаяся прямо на ладони. Я невольно отшатнулась, боясь спугнуть это рукотворное волшебство.

Под умывальником примостилась медная чаша с отверстием в донце, через которое струйки убегали в спрятанное под столиком ведро.

— Позже мастера сделают ещё лучше, — рассуждал Хокон, не замечая моего оцепенения. — Сейчас мои даны куют для меня титан. Вода будет прогреваться сама и течь тёплой прямо здесь.

Он произносил эти невероятные слова — «титан», «тёплая вода» — с такой непоколебимой уверенностью, словно ведал тайны небес. Я лишь молча смотрела на него, не находя слов. Всё это казалось непостижимым, невозможным… и бесконечно прекрасным в своей заботе.

Я невольно улыбнулась, баюкая в душе эти воспоминания. Удивительно… как много в этом суровом воине оказалось заботы — о нашем ещё не рождённом дитя и обо мне. Сколько тайных знаний хранит его разум, сколько умений таят его руки?

Я медленно провела кончиками пальцев по прохладному боку медного умывальника. И вдруг, точно тихий шёпот, поднявшийся из самых глубин памяти, в голове зазвучали слова старого волхва:

«Дважды ушедший за грань…

И дважды рожденный…

Тот, кто, воскреснув, удивит собою…

И станет твоею судьбою…»

Сердце внезапно сжалось, пропустив удар. Я замерла, боясь шелохнуться. Это пророчество всегда тревожило мой сон, казалось туманным и пугающим, но теперь… теперь у этих слов… Что теперь?..появилось лицо?

Я прижала ладонь к груди, чувствуя, как под пальцами неистово и тревожно колотится сердце.

— Что же это значит?.. — сорвался с губ едва слышный шёпот.

Ответа не было, лишь тишина старых стен вторила моему вопросу. Но в следующий миг покой был нарушен: из коридора донеслись уверенные шаги, приглушённые голоса и тяжёлый плеск.

Дверь распахнулась, впуская слуг. Они осторожно внесли массивную дубовую лохань для купания, а следом — ещё двоих с вёдрами, над которыми клубился густой белый пар.

— Осторожнее… сюда ставьте… — негромко распоряжался один из них.

Лохань заняла своё место у камина, вода с сочным звуком ударилась о деревянные стенки. Комната вмиг наполнилась уютом, пахнущим распаренным деревом и влажным теплом.

Я глубоко вздохнула. Похоже, сегодня омовение пройдет по старинке, без хитрых приспособлений моего мужа. Но на губах снова заиграла улыбка. В этом доме менялось всё: от уклада в амбарах до самой моей судьбы. И я чувствовала — это только начало.

Я сидела у небольшого столика, неспешно расчёсывая влажные волосы. После купания они сделались тяжёлыми и удивительно послушными, отливая золотым блеском в свете свечей. Крупные капли воды всё ещё лениво скользили по густым прядям, исчезая в складках белоснежного льняного полотенца, наброшенного на мои плечи.

Передо мной на столе высилась медная пластина, старательно начищенная служанками до гладкого сияния. В её золотистой поверхности я видела своё отражение, призрачное и чуть размытое, словно укрытое лёгкой предрассветной дымкой.

Я долго всматривалась в собственные черты. Горячая вода оставила на щеках нежный румянец, а глаза в полумраке комнаты казались необычайно прозрачными и светлыми, отражая мои затаённые думы.

Тишина комнаты мягко расступилась, когда дверь бесшумно отворилась. Я подняла взгляд на медное отражение и увидела, как в спальню входит Хокон.

«Мой муж…» — эта мысль, внезапная и глубокая, заставила сердце пропустить удар, а щёки — вспыхнуть жарким румянцем.

Он тоже только что оставил купальню. Его густые рыжие волосы, потяжелевшие и потемневшие от влаги, рассыпались по плечам, а несколько непослушных прядей прилипли к вискам. Одинокие капли воды поблёскивали на шее и широкой груди, видневшейся в вырезе распахнутой рубахи. В неверном свете камина он казался ещё монументальнее, чем обычно — огромный, исполненный скрытой мощи и какой-то первобытной, торжествующей жизни. Медь его небольшой бородки отливала багрянцем, а взгляд, обычно стальной, теперь стал тёмным и удивительно тёплым.

Он подошёл ко мне — неспешно, почти бесшумно, но я почувствовала исходящий от него жар ещё прежде, чем он остановился рядом. Хокон протянул руку и бережно, едва касаясь, перехватил кончики моих волос. Он поднёс их к своему лицу, прижал к щеке и на мгновение прикрыл глаза, словно вдыхая аромат.

— Давно хотел это сделать… — пророкотал он вкрадчиво.

Я замерла, боясь разрушить это мгновение. Он едва заметно улыбнулся, и в его голосе прозвучало искреннее восхищение:

— Это же чистейший липовый мёд.

От этого сравнения я окончательно зарделась; лицо обдало таким жаром, что захотелось немедленно спрятаться. А Хокон продолжал смотреть на мои пряди с тихим, благоговейным удовольствием, будто держал в руках бесценное сокровище, которое наконец-то по праву принадлежит ему.

Его взгляд скользнул к начищенной медной пластине на моём столике. Хокон нахмурился, и между его бровей пролегла глубокая складка.

— Так… — протянул он с явным недовольством. — И с этим убожеством тоже придётся что-то решать.

Я удивленно обернулась к нему:

— О чём ты? Отражение вполне ясное.

Он пренебрежительно кивнул на медь, в которой наши фигуры казались лишь золотистыми тенями.

— Тебе нужно настоящее, чистое зеркало. Из стекла и серебра.

Я вновь перевела взгляд на туманный блеск пластины. «Зеркало?.. Разве бывает иное?»

Хокон уловил моё замешательство и коротко усмехнулся, касаясь моей щеки тыльной стороной ладони.

— Не бери в голову, рыбонька моя. Я знаю, как его сотворить, — он пожал плечами, и его голос на мгновение стал задумчивым. — Просто… не всё сразу. В один день мир не перекроишь.

Он снова посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнула такая серьёзность, что у меня перехватило дыхание.

— Но такую красоту, как твоя, — тихо, почти интимно произнёс он, — должно отражать лишь безупречное стекло.

Я не до конца понимала, о каких заморских диковинах он толкует. Какое ещё «стекло»? Чем плоха привычная медь? Но, глядя в его спокойное лицо и чувствуя исходящую от него непоколебимую уверенность, я вдруг осознала одну простую вещь.

Мой муж знает то, что недоступно остальным. И он сделает это — ради меня.

Если он сказал, что так будет лучше — значит, так тому и быть. Я вдруг поймала себя на удивительной мысли: я верю ему. Просто и безоговорочно верю.

Хокон взял меня за руку. Его ладонь, огромная и горячая, почти полностью скрыла мою тонкую кисть. Он легко помог мне подняться со стула, и я почувствовала, как сердце пустилось вскачь, ударяя в рёбра.

Он повёл меня к кровати. К той самой необъятной кровати, что ещё днем казалась мне лишь венцом мастерства Фроде, а теперь внушала безотчётную робость. Перед самым краем ложа я замерла. Легкая дрожь пробежала по телу, во рту пересохло, а дышать стало непривычно трудно.

Хокон не пропустил этого движения. Он повернулся ко мне, и в его глазах не было ни тени насмешки или грубого нетерпения — лишь спокойная, обволакивающая внимательность. Он медленно поднял руку и самым кончиком пальца очертил линию моей скулы. Так осторожно, словно боялся повредить крыло бабочки.

— Ну что ты, рыбонька моя… — приглушённо проговорил он.

Его голос окутывал мягкостью, почти лаской.

— Не бойся. Я не трону тебя против воли.

Он едва заметно улыбнулся, стараясь разогнать мои страхи:

— Мы будем просто спать рядом. Хорошо?

Не найдя в себе сил ответить вслух, лишь едва уловимо кивнула, чувствуя, как комок в горле начинает медленно таять.

Я осторожно опустилась на постель у самого края, словно стремясь оставить ему всё остальное пространство огромного ложа. Упругие матрасы мягко подались под моим весом. Сложив руки на груди, я всматривалась в густую темноту спальни, слушая, как гулко и часто бьётся в рёбрах сердце.

Послышались негромкие шаги — Хокон обошёл кровать с другой стороны. Тихий, глубокий вздох, и матрас снова едва заметно прогнулся, когда он лёг рядом.

На мгновение воцарилась абсолютная тишина. Я замерла, боясь даже вздохнуть, но внезапно почувствовала прикосновение. Его рука легла мне на живот — большая, сильная, горячая, но удивительно бережная. Он принялся медленно, едва ощутимо поглаживать меня, и в этом жесте было столько нежности, будто он ласкал не меня, а наше будущее дитя.

Затем он осторожно, без тени резкости, притянул меня к себе.

— Расслабься… — едва слышно прошептал он мне в самое ухо.

Его губы были совсем рядом, и тёплое дыхание щекотало шею, вызывая лёгкую дрожь.

— Закрой глаза и спи спокойно. Я здесь.

Я затаилась, прислушиваясь к себе, и с удивлением поняла: страха больше нет. Его ладонь продолжала мерно и умиротворяюще поглаживать мой живот, а тепло его мощного тела согревало спину, даря забытое чувство защищённости. Дыхание Хокона за моей спиной стало ровным и глубоким.

Неожиданно для себя я поймала ускользающую мысль: мне… хорошо. Так покойно не было уже очень давно. Внимая уютному потрескиванию дров в камине и чувствуя надёжное тепло мужа, я и сама не заметила, как веки отяжелели.

Сон пришёл незаметно, окутав меня мягким облаком. И я уснула, впервые за долгое время чувствуя себя счастливой.

И снился мне сон…

«Сначала мир был соткан из одного лишь света — мягкого, текучего золота, словно утреннее солнце растворилось в воздухе и разлилось по земле.

В этом сиянии я увидела себя, но прежней меня больше не было. Я стала золотой змейкой — крохотной, гибкой, светящейся изнутри. Каждая моя чешуйка дрожала, впитывая солнечные лучи. Я скользила среди высокой травы, касаясь прогретой земли и камней, которые лучились ласковым теплом, вторя моему движению.

Но внезапно воздух сделался свинцовым и густым. Тревога ледяной иглой коснулась сердца. Я вскинула голову и замерла: небеса расколола тень.

В вышине кружил дракон. Огромный, иссиня-чёрный, как беззвёздная полночь. Его крылья, расправленные над миром, гасили свет, а глаза полыхали мёртвенным холодом. Он пикировал всё ниже, и его дыхание, тяжёлое и яростное, предвещало бурю. Я кожей чувствовала его жажду: он шёл по моему следу, желая поработить, сломить, выжечь мою суть дотла. Его тень накрывала меня, точно саван, лишая воли и сил.

И когда надежда почти угасла, небо содрогнулось от иного крика — глубокого, властного, исполненного древней мощи.

Из золотых чертогов заката на чёрного зверя бросился золотой дракон. Он был ещё величественнее, ещё старше. В каждом взмахе его крыльев чувствовался опыт тысячи битв и мудрость прожитых веков. Его взгляд, спокойный и грозный, сулил неминуемую расплату.

Они столкнулись в поднебесье. Начался смертельный танец: яростная схватка когтей и чешуи, огня и стали. Они сплетались в один безумный клубок, то взмывая к самому солнцу, то камнем падая в бездну. Небо гудело и стонало под ударами их могучих крыльев.

Я долго смотрела на эту битву, затаив дыхание. А затем случилось невероятное.

В очередной раз сойдясь в клинче, они… слились. Одно мгновение — и два яростных начала исчезли, растворившись друг в друге.

Передо мной замер один-единственный дракон. Величественный. Молодой и древний одновременно. Его чешуя была черна, как уголь, но крылья теперь украшал тончайший золотой орнамент — солнечные узоры, выписанные самим светом. А вдоль хребта, от макушки до кончика хвоста, тянулась сияющая золотая тропа.

Он посмотрел на меня. В его огромных глазах больше не было ни жестокости, ни ярости. Лишь бездонная доброта, мудрость и тепло, согревающее саму душу.»

Сквозь зыбкую пелену сна до меня донёсся голос — едва слышный, нежнее предутреннего ветра.

— Тише, рыбонька… тише…

Я словно соскользнула в ещё более глубокие, безмятежные воды сновидений.

— Я рядом… всё хорошо…

Тёплое дыхание коснулось моей щеки, точно мимолетный солнечный луч.

— Спи спокойно…

И вновь на моём животе почудилась та самая ладонь — большая, надежная, согревающая. В её прикосновении не было грубости, лишь бесконечная нежность и тихая оберегающая сила. Золотой сон вновь укрыл меня своим благодатным покровом.

Спустя вечность я ощутила осторожное движение рядом. Постель едва заметно вздрогнула — Хокон поднимался. Я беспокойно заворочалась, не решаясь открыть веки, и в тот же миг почувствовала, как большое мягкое покрывало бережно укутывает мои плечи.

Горячая ладонь на мгновение опустилась на мою голову, едва коснувшись волос. Голос мужа, чуть хриплый после сна, прозвучал непривычно ласково и спокойно:

— Еще рано, рыбонька моя… поспи.

Я лежала затаив дыхание, впитывая каждое его слово.

— С утра ждут дела, — негромко продолжил он, — но я обязательно вернусь к тебе на завтрак.

Я почувствовала, как он склонился чуть ниже, обдавая меня своим теплом.

— Спи, моё солнышко…

Его шаги были почти неслышны, точно он боялся потревожить самый хрупкий из моих снов.

Тихий щелчок дверного замка поставил точку в утреннем безмолвии. Я ещё некоторое время нежилась в обволакивающем тепле постели, смакуя обрывки сна и эхо его голоса… сама не заметив, как вновь погрузилась в лёгкую полудрёму.

Но покой длился недолго.

— Ягодка моя… пора просыпаться!

Голос Агнес рассыпался по комнате бодрой трелью, точно утренний колокольчик. Я вздрогнула и распахнула глаза. Служанка уже стояла подле кровати, сияя улыбкой и решительно раздвигая новые занавеси, впуская в спальню дневной свет.

— Скоро подадут завтрак, ягодка.

Я рывком села на постели, чувствуя, как сердце пустилось вскачь. Хокон… Он ведь обещал. Он сказал, что придёт разделить со мной трапезу.

Одним движением откинув покрывало, я поспешно поднялась.

— Агнес, воды! Скорее! — бросила я на ходу, уже устремляясь к умывальнику.

Ледяные брызги мгновенно прогнали остатки сна и освежили лицо. Я торопливо приглаживала непослушные пряди, стараясь придать волосам достойный вид. Внезапно мне стало отчаянно, до дрожи в пальцах важно выглядеть красивой.

Я поймала своё зыбкое отражение в начищенной медной пластине и невольно улыбнулась самой себе. Он придёт. И этот завтрак будет совсем не похож на прежние.

Хокон.

Оставив Мойру в плену предрассветных снов, я бесшумно выскользнул из спальни.

Моё утро всегда начиналось задолго до того, как солнце успевало согреть замковые камни. Дел впереди ждало немало, и медлить я не привык. Накинув плащ, я пересёк внутренний двор, направляясь к утоптанной площадке у крепостной стены — там уже начали собираться мои люди.

Когда я только ввёл обязательную утреннюю муштру, дружинники косились на меня как на безумца.

— Ярл, — проворчал как-то один из моих ветеранов, потирая затёкшую шею, — мы же воины, а не подневольные рабы. Чего ради нам скакать на рассвете?

— Именно потому, что вы воины, и будете вкалывать до седьмого пота, — отрезал я тогда.

Первые дни по рядам гулял недовольный ропот. Но стоило Бьёрну пару раз наглядно продемонстрировать, что бывает, когда противник оказывается вдвое быстрее твоих мыслей, спесь поутихла. Кулак у Бьёрна тяжёлый, как кузнечный молот, а Орм и вовсе не из тех, кто привык церемониться с неженками.

После нескольких таких «уроков» в глазах людей появилось должное рвение. Сегодня они уже ждали меня в строю.

— Ну что, сонные тюлени! — гаркнул я, выходя на середину площадки. — Кровь в жилах застыла или всё же проснулись?

По рядам прокатился короткий гул и скупые мужские усмешки.

— Начнём!

Разминка сменилась спаррингами. Я внимательно следил за каждым движением, то и дело поправляя молодняк и показывая приёмы, которые не раз выручали меня и в карельских лесах, и на службе в армии.

— Смотри сюда, — я подозвал одного из юнцов. — Если тебя берут на излом вот так…

Я молниеносно перехватил его запястье, коротко довернул корпус, и в следующее мгновение парень уже созерцал серое небо, растянувшись на спине.

— …ты делаешь вот это.

Он поднялся, морщась и потирая плечо, но в его взгляде вместо обиды вспыхнул азартный огонь.

— Клянусь! Нашего ярла отметил своей печатью сам Тор! Ещё раз, ярл! Покажите ещё!

— Давай, нападай.

Тренировка пролетела как один миг. Спустя час, разгорячённые и тяжело дышащие, люди разошлись по своим постам.

Я направился в малый зал, где меня уже ждали мои «тени» — так я теперь называл свою личную разведгруппу.

Трое мужчин замерли у стола, почтительно склонив головы. В полумраке залы их фигуры казались частью самих сумерек.

— Докладывайте, — коротко бросил я, занимая место во главе стола.

Доклад моих «теней», мягко говоря, не оставил повода для радости.

А жаль. В глубине души я всё ещё надеялся, что этот край даст мне хоть недолгую передышку. Хотелось тишины, а не заговоров, честного боя, а не скользких интриг и этой бесконечной человеческой возни. Но, как обычно, действительность плевать хотела на мои желания.

Я замер у окна комнаты, служившей мне тайным штабом, и неспешно перетирал в мыслях каждое услышанное слово.

Картина вырисовывалась паршивая.

Итак… наш «ароматный» жених Ангус и Элли. Старые любовники, связанные общими тайнами и нечистой совестью. Впрочем, это не стало для меня откровением — нутро почуяло гниль ещё при первой встрече, а люди лишь подтвердили догадки. Теперь эти двое напоминали скорпионов, запертых в одной банке: ядовитые, злые и, разумеется, уже сплетающие общую сеть для подлости, которую решили назвать местью.

«Мстители», ко всем чертям… Мне даже стало немного смешно. Ими движут лишь зависть и подлость, разъедающие гнилое нутро. Кому они собрались мстить? Кто и чего их лишал, кроме их собственных несбыточных иллюзий? Глупцы! Но именно такие ослеплённые злобой ничтожества порой оказываются самыми опасными противниками.

Я приказал усилить слежку. Теперь за сладкой парочкой приглядывали не только мои «тени», но и выделенные им в помощь люди — уж слишком активно зашевелились эти двое в своих норах.

— Ладно, — усмехнулся я, глядя в окно на просыпающийся двор. — Играйте в свои игры, пока...

За Мойрой я установил особый присмотр. Это поручение легло на плечи самого молодого из моих разведчиков — Асмунда. Парень двигался тише призрака: его было невозможно заметить даже ясным днём, не говоря уже о вязких вечерних сумерках. Лёгкий, бесшумный, ускользающий.

Помню, как однажды я наблюдал за ним в коридоре и поймал себя на мысли: захоти этот малый, он вырос бы за моей спиной, а я бы и ухом не повел. Само воплощение тени.

«Датский ниндзя», — иронично окрестил я его про себя.

Пусть присматривает. И дело тут вовсе не в недоверии к жене. Просто вокруг Мойры сейчас стало слишком много желающих разыграть свою партию, а я не привык подставлять фигуры под удар.

Но куда сильнее меня заботило иное.

Брат Отрик. Этот святоша с крысиными повадками вызывал у меня самое скверное предчувствие.

Здесь всё было гораздо грязнее: он тайно встречается с Элли и ведёт оживленную переписку со Свейном. А это значит лишь одно — монах затеял собственную игру. И я слишком хорошо понимал её правила. Он не просто смотрит, он выжидает, ведёт счёт моим промахам и терпеливо караулит удобный момент.

Ему смертельно не нравится всё, что я творю в этих стенах.

Я медленно провел пальцами по шершавому подоконнику. Отрик видит то же, что и остальные: я пускаю корни в эту семью. Тесть уже перестал воспринимать меня как случайного чужака, навязанного обстоятельствами. В его речи всё чаще проскальзывает собственническое:

— Наш ярл.

— Наш лорд.

— Мой зять. И… наш Гэллоуэй.

Я чувствую это доверие, но и Отрик не слеп. Мои новшества вызывают у него настоящую изжогу. Для его заскорузлого ума всё, что я внедряю — от медицины до ремесел, — отдает дурным духом колдовства.

Я усмехнулся своим мыслям. Пусть бесится. Главное — не давать этой крысе повода укусить исподтишка.

Самогон и хитроумные ловушки. Протравка зерна и двойное стекло в оконных рамах. Новые загоны для скота, усовершенствованные птичники. Кресла, шкафы, бумага… Настоящая лаборатория, выросшая среди суровых стен — от лечебных снадобий до новых мастерских.

Чёрт знает что ещё я успею здесь наворотить.

Я невольно хмыкнул. Ещё немного, и этот святоша объявит на меня охоту, как на заправскую ведьму. На секунду я задумался, припоминая исторические хроники, и тихо рассмеялся в кулак.

— Так… на дворе у нас, кажется, десятый век, — пробормотал я, качая головой. — До Святой инквизиции ещё добрых три столетия.

А значит — прорвёмся. Отобьёмся и от крыс, и от кликуш.

Но была и ещё одна «вишенка» на этом сомнительном пироге — самая горькая. Орм.

Вот здесь всё обстояло куда сложнее. Мы с Бьёрном не раз пытались раскрыть ему глаза на истинную натуру Элли. Разговаривали по душам, пускали в ход тонкие намёки, а порой и вовсе рубили сплеча, говоря правду в лицо. Но тщетно.

Элли, похоже, вцепилась в него мёртвой хваткой, лишив воли и разума. Она крепко держала его за то самое причинное место, и это делало Орма нашим слабым звеном. Человеком, которым враги смогут помыкать, как послушной марионеткой. Человеком, который может предать — причём так, что и он сам в своём ослеплении даже не осознает.

Я тяжело оперся ладонями о край стола, глядя в пустоту.

И здесь мой старший разведчик, Эйрик Тихий, оказался прав как никогда. Умная, холодная голова у этого человека, не зря он ест свой хлеб.

— Ярл… — негромко произнёс он, глядя в пространство. — Словами Орму глаза не раскроешь. Слишком глубоко в него вошел этот яд.

Я внимательно посмотрел на него, ожидая продолжения.

— И что ты предлагаешь?

Эйрик лишь едва заметно, почти призрачно улыбнулся:

— Нужно сделать так, чтобы он увидел всё сам. Без посредников и чужих речей.

Я мгновенно уловил его мысль.

— И услышал тоже, — добавил он, закрепляя план.

Я медленно кивнул, обдумывая детали. Да, это был единственный верный путь. Нужно подстроить всё так, чтобы Орм столкнулся с Элли и этим «пахучим» Ангусом в самый неподходящий момент. Поймать их на горячем, в разгар их грязных признаний или их животной страсти.

Тогда у Орма останется лишь два пути: либо он окончательно очнётся от этого наваждения, либо сломается. И вот тогда уже мне придется решать, что делать с этим ослабевшим звеном в моей цепи.

После доклада «теней» меня уже поджидал Малкольм.

Он крепко сжимал в руках бумажный блокнот, испещрённый записями. Для него эта связка листов была сродни чуду, технологическому прорыву — примерно так же я когда-то смотрел на чудо компьютер, который мой сын Стас закупил для нашей ветклиники.

«Стас…» — это имя отозвалось во мне глухим, затихающим эхом из прошлой жизни. Я вдруг поймал себя на мысли, что почти окончательно сросся с личностью Хокона. Молодой парень, разве что с багажом опыта из другого мира и куда более умелыми руками. Исчезло то странное чувство раздвоения, будто я просто смотрю кино или прохожу сложную ролевую игру. Теперь это была моя жизнь. Моя реальность.

Малкольм прервал мои мысли:

— Ярл, — начал он без лишних предисловий. — С зерном всё по вашему слову. Протравка сработала на славу: крысы к мешкам даже не принюхиваются. И новые ловушки в амбарах не пустуют. Новые птичники удивительные. Столько яиц наши куры никогда не несли.

— Хорошо.

Мы бегло обсудили ещё несколько хозяйственных вопросов. Я чувствовал, как механизм замка начинает вращаться в нужном мне ритме, но расслабляться было рано.

— Усиль охрану амбаров, — приказал я. — Теперь, когда зерно в сохранности, желающих наложить на него лапу станет больше.

— Сделаю, ярл.

— И поторопи мастеров. Пусть не тянут с изготовлением стекла и бумаги. Нам нужно наращивать запасы.

— Я прослежу лично.

Наконец я коротким жестом дал понять, что разговор окончен:

— На сегодня всё. Остальное — позже.

Малкольм почтительно кивнул и скрылся в переходах, а я вышел во двор, подставляя лицо свежему ветру.

Утренний воздух был прохладным и чистым. Только теперь, оставив позади лязг оружия на тренировочной площадке, я позволил себе замедлить шаг.

Я шёл на завтрак к жене.

«Жена...» — это слово всё ещё звучало непривычно, но с каждым днём оно обретало для меня всё более весомый и глубокий смысл. Однако мысли о Мойре мгновенно сделали меня серьёзным. Я слишком хорошо помнил, как она металась сегодня ночью. Тихие стоны, прерывистое дыхание, резкие вздрагивания — она словно бежала от кого-то в лабиринтах собственного сна.

Кошмар. Я нахмурился, чувствуя, как внутри нарастает глухая тревога. Беременная женщина не должна так спать. Её покой — это залог здоровья нашего ребёнка, и я не намерен позволять какому-то мороку терзать её душу.

Значит, я должен сделать так, чтобы в её жизни стало больше радости. Больше незыблемого спокойствия. Больше тепла, которое согреет её изнутри.

— Доннхад! — окликнул я управляющего, заметив его у амбаров.

Тот обернулся и поспешно направился ко мне:

— Да, ярл?

— Передай на кухню мои указания, — я дождался, пока он подойдет вплотную. — Отныне вечером для моей жены будут заваривать успокаивающий настой из ромашки и мяты.

Доннхад удивленно моргнул, явно не понимая смысла такого «зелья», но послушно кивнул.

— А через день…, — продолжил я, — пусть чередуют его с тёплым молоком и ложкой мёда. Это должно стать правилом.

— Я всё передам кухарю, ярл. Будет исполнено.

Я ещё мгновение постоял, глядя на светлеющее небо, где первые лучи солнца уже начали разгонять ночную мглу.

— Мою жену не должны мучить кошмары, — негромко, но твёрдо произнёс я, самому себе.

После чего развернулся и решительно направился к нашим покоям. Пришло время завтракать.