Сэр Доннхад, управляющий замком.

Сэр Доннхад, бессменный управляющий замком Мак Гилле-Бригте, стоял на высокой галерее хозяйственного двора, и сердце его наполнялось редким спокойствием. Внизу, в вечно шумном чреве замка, работа кипела так, как он не видел уже добрый десяток лет.

Люди трудились на диво слаженно: топоры пели в унисон, пилы вгрызались в дерево с азартным визгом, а кузница оглашала округу бодрым перезвоном молотов. Мастера больше не переругивались из-за пустяков — теперь их споры касались лишь того, как изящнее воплотить в жизнь очередную затею молодого ярла. А придумок у господина было столько, что у бедного Доннхада порой шла кругом голова.

— Недюжинный ум… — бормотал он, по привычке сцепив руки за спиной и мерно покачиваясь. — Истинный дар. Не зря слава о нём гремит по всему Северу, и теперь я вижу: не одной лишь силой руки он её заслужил.

Малкольм, верный помощник управляющего, уже который день тенью следовал за Хоконом, ловя каждое его слово. А говорил ярл скупо, но всегда — в самую суть. Взять хотя бы зерно. Раньше амбары были сущим раем для долгоносиков и червей, а крысы и вовсе чувствовали себя там полноправными хозяйками. Но стоило Хокону велеть протравить запасы смесью золы и жгучей горчицы, как всё изменилось.

— Семенной фонд, — важно именовал он эти груды зерна.

Доннхад тогда лишь скептически вздернул бровь, но теперь дивился: жуки исчезли, черви вывелись, а крысы, раз попробовав «угощение», в ужасе бежали прочь. Да и новые хитроумные ловушки в амбарах работали без осечек — каждое утро из них вытряхивали целые связки хвостатых воришек.

— Мудро… — шептал Доннхад. — Ох, как мудро.

Но самые странные дела творились в кузнице. Там, по велению ярла, мастер ковал из меди диковинные вещи: колбы с узкими горлышками, витые трубки и плотные крышки. Увидев это впервые, старик лишь покрутил пальцем у виска: «Что за чародейство?» Хокон в ответ лишь загадочно усмехался.

А спустя несколько дней из этих медных недр потекла жидкость — прозрачная, словно ключевая вода, но с запахом столь острым, что слезились глаза.

— Огненная вода, — гордо провозгласил ярл и добавил странное, перекатывающееся на языке слово, которое Доннхад никак не мог выговорить с первого раза: — Самогон.

Когда управляющий рискнул пригубить одну лишь каплю, дыхание его перехватило, а в груди полыхнул настоящий пожар.

— Святые угодники! — выдохнул он, хватаясь за горло.

Хокон же лишь весело рассмеялся, хлопая старика по плечу:

— Скоро, Доннхад, я угощу вас божественным эликсиром. Одна малая чаша — и любая хворь отступит, а ноги сами в пляс пойдут!

В одной из дальних хозяйственных пристроек ярл обустроил нечто невообразимое — целую лабораторию! Во как! Это была просторная комната, в которой жизнь не затихала ни на миг: там вечно что-то глухо булькало в медных чанах, томилось на малом огне, настаивалось в тёмных горшках и дубовых бочонках или смешивалось в причудливых пропорциях. Запахи, доносившиеся оттуда, сбивали с толку: то приторно-сладкие, то едкие и резкие, а порой такие странные, что Доннхад предпочитал обходить это место стороной, лишний раз не искушая судьбу.

— Наш ярл… — старик лишь суеверно качал головой, — и доблестный воин, и искусный мастер, а теперь, похоже, ещё и немного колдун.

Но больше всего воображение управляющего поразило другое чудо. Хокон сумел создать… бумагу. Во всяком случае, это нечто было куда послушнее и дешевле капризного пергамента. Плотные, чуть шершавые листы благородного коричневатого оттенка манили к себе взгляд.

И делали их — кто бы мог подумать! — из самого обычного папоротника. Ярл отправил всю деревенскую детвору на окрестные холмы и лесистые склоны собирать орляк, который всё ещё пышно зеленел в лучах непривычно тёплого ноября. Ребятишки, соревнуясь друг с другом, таскали его целыми охапками, едва видные из-за огромных зелёных снопов.

А затем, пройдя через огонь, воду и ещё чего там в лаборатории, папоротник превращался в эти удивительные свитки.

— Теперь можно вести записи, не считая каждую монету, — с довольной усмешкой говорил ярл, демонстрируя Доннхаду гладкость нового листа. — Больше мы не разоримся на выделке кож, пока под ногами растёт такое богатство.

Но были вещи, которые вызывали у Доннхада искреннее недоумение и даже тихий протест. Например… непрерывное мытьё. Ярл требовал, чтобы все мылись часто. По меркам старика — непозволительно, вызывающе часто.

А уж приказ мыть руки перед каждой трапезой, после работы в поле и даже перед тем, как просто зайти на кухню, и вовсе казался управляющему издевательством над здравым смыслом.

— Да что ж это за напасть такая… — ворчал он себе в бороду, в сотый раз за день окуная ладони в лохань. — Так ведь и кожу соскрести недолго!

Но Хокон на этом не остановился. В своей алхимической пристройке он сотворил нечто невиданное — твёрдое мыло. В замке, конечно, и раньше водилось мыло, но то была скверно пахнущая, склизкая и жирная масса, от которой толку было чуть.

А это… Это были аккуратные, плотные бруски, которые удобно лежали в ладони и давали обильную белую пену. От них исходил свежий, терпкий аромат диких трав и хвои, который еще долго держался на коже, вытесняя привычные запахи пота и дыма.

Не обошёл ярл вниманием и кухарей. По его приказу на кухнях закипели котлы с диковинным варевом — густым сиропом из земляной груши, топинамбура.

— Будет слаще лесного мёда, — уверенно пообещал он.

И не обманул. Когда на этом сиропе сварили первую партию ягод, даже старый ворчун Доннхад был вынужден признать:

— Вот это истинное дело. Сладость — язык проглотишь!

Теперь деревенские женщины и детвора целыми днями пропадали в низинах и у болот, собирая последние осенние ягоды. Ароматное густое варенье расходилось быстрее, чем поспевало в чанах, но Хокон наложил на него строгий запрет.

— Это наш стратегический запас, — веско произнес он. — Зимой это снадобье спасёт не одну жизнь от лихорадки и немощи.

Доннхад тяжело вздохнул, но на губах его заиграла невольная улыбка. Да, ярл был грозен — стоило ему лишь повести бровью или сверкнуть сталью во взгляде, как у самого храброго воина в груди разливался ледяной холод. А уж когда он вскидывал свои пудовые кулаки…

Да и верные его даны — Бьёрн и Орм — повсюду следовали за ним, словно две мрачные тени. Огромные, угрюмые, они вечно зыркали по сторонам из-под тяжёлых бровей, будто высматривая, кому бы первому свернуть шею.

— Те ещё забияки, — пробормотал под нос управляющий.

Но затем он снова обвёл взглядом оживший двор. Работа спорилась, в амбарах царил образцовый порядок, мастера светились довольством, а люди были сыты и полны надежд. Замок, ещё недавно казавшийся холодным и сонным, теперь пульсировал новой, могучей жизнью.

Старый Доннхад поправил пояс и тихо, почти шёпотом, сказал самому себе:

— А ведь, если по совести… всё у нас теперь ладно. Совсем ладно.

Хокон.

Я шёл по коридору западного крыла, невольно замедляя шаг. Знакомые стены и двери теперь виделись мне иначе — сегодня ремонт в наших покоях был наконец завершён.

Если судить строго, многое всё ещё выдавало суровую природу этого замка: кладка оставалась грубой, а тяжёлые потолочные балки, потемневшие от вековой копоти, хранили на себе печать времени. И всё же для этих мест то, что нам удалось сотворить, граничило с чудом. Такого мастерства здесь не видели никогда.

Я толкнул тяжёлую дверь и вошёл. Комната тут же окутала меня густым, медовым ароматом свежего дерева.

Половицы под ногами были безупречны — ровные и гладкие, словно палуба моего драккара. Я с удовольствием провёл подошвой сапога по светлым доскам и одобрительно кивнул. Сделано на совесть, Фроде превзошёл сам себя. Старый мастер в последние дни будто сбросил с плеч добрый десяток лет: мои идеи так пришлись ему по душе, что он трудился с азартом юнца, у которого в руках впервые оказался верный топор.

Я прошёл вглубь комнаты, осматривая плоды наших трудов. Кровать заняла своё законное место — широкая, основательная, с высоким резным изголовьем. Сундуки, конечно, никуда не делись — в этом мире без них не обойтись, — но теперь их теснили настоящие платяные шкафы. Массивные, добротные, с тяжёлыми дверцами и глубокими полками внутри. Для местной знати, привыкшей хранить добро в ларях, это было диковинкой, почти роскошью.

— Представляю, как округлятся глаза у Мойры… — невольно усмехнулся я.

Я распахнул одну из створок. Внутри ждали аккуратные ряды полок и перекладины для платьев. Больше никакой вечной возни с мятой одеждой на дне сундуков. Довольный результатом, я закрыл шкаф и двинулся дальше.

Тесть тоже заглядывал на осмотр. Помню его лицо: он медленно мерил комнату шагами, озадаченно трогал свежие половицы и с опаской открывал тяжёлые створки шкафов. Заглянув в каждый угол, Амлайб только диву давался.

— Ну, ярл… — выдохнул он тогда, качая головой. — У нас отродясь такого не видывали.

— Теперь увидят, — коротко усмехнулся я.

Я прошёл в соседнюю комнату, где Фроде особенно дал волю фантазии. Старый мастер изготовил для нас с Мойрой настоящие кресла — массивные, с высокими спинками и широкими, удобными подлокотниками. Я опустился в одно из них, утопая в мягкой набивке, и слегка качнулся, пробуя конструкцию на прочность.

Хорошо. Пожалуй, даже слишком хорошо для этого времени.

Я рискнул замахнуться и на диван. Когда я впервые объяснил Фроде свою задумку, он долго чесал бороду, озадаченно крякал, но в итоге взялся за работу с таким азартом, будто ему подарили лучшую в мире игрушку.

— Вот это дело… — бормотал он под нос, вгрызаясь долотом в дерево.

Но истинная гордость мастера ждала меня дальше. Я толкнул дверь в будущую детскую.

Комната пока казалась непривычно просторной, но всё самое важное уже заняло свои места. У стены замер аккуратный, но крепкий шкафчик, а в самом центре стояла она — детская кроватка. Фроде в точности воплотил мой чертёж: решетчатые стенки из гладких, тщательно отполированных брусочков можно было легко поднимать и опускать.

Я провёл ладонью по поручню. Дерево было шелковистым, без единой задоринки. Внутри ждал упругий и мягкий матрас, а рядом примостился пеленальный столик — простая, но незаменимая вещь с высокими бортиками и удобной полкой для пелёнок.

Я удовлетворенно кивнул собственным мыслям.

— Вот это я и покажу Мойре в первую очередь.

Она должна была увидеть это чудо первой. Я вышел в залу, пропахшую стружкой и воском.

Фроде, при всем его таланте краснодеревщика, больше всего радовался вовсе не изыскам мебели — его суровая душа по-настоящему прикипела к моему самогонному аппарату. Стоило мастеру впервые пригубить «огненную воду», как в его глазах вспыхнул такой восторг, какой не вызывал даже самый редкий сорт дуба. С тех пор он стал моим самым частым гостем.

Впрочем, на чистом перваче я не остановился. В лаборатории теперь выстроились целые ряды пузатых горшков: часть я настоял на дубовой коре для благородной горечи и густого цвета, часть — на терпких поздних ягодах и сушёных плодах. Ароматы стояли такие густые, что даже угрюмый Бьёрн то и дело заглядывал на порог, шумно втягивая носом воздух.

Не забыл я и о пользе: мята, зверобой, полынь и шалфей превратились в целебные настойки. Жизнь в этих краях длинная и суровая, лишним такое лекарство не бывает.

Я ещё раз обвёл взглядом комнаты. Теперь не хватало лишь последнего штриха — той мягкой красоты, которая превращает холодный камень в настоящий дом. Ковры, тяжёлые гобелены, пушистые покрывала и россыпь подушек… Это уже было царством Мойры, её законной заботой.

— Пора, — невольно усмехнулся я своим мыслям.

На время ремонта Мойра вернулась в свою тесную девичью спальню, а я… я делил кров с Бьёрном. Мой верный дан поначалу ворчал на тесноту, но быстро смирился.

Я накинул на плечи тяжёлый плащ и направился к выходу. Пришло время вернуть хозяйку в её обновленные покои и увидеть, как свет в её глазах сделает этот дом по-настоящему тёплым.

Мойра.

Я сидела у окна, сосредоточенно вышивая крошечный чепчик. Тонкое белоснежное полотно мягко покоилось на моих ладонях, а игла едва слышно поскрипывала, пронзая податливую ткань. Под моими пальцами расцветали изящные узоры — хрупкие веточки и бутоны полевых цветов.

Для моего сыночка.

На мгновение я отложила работу и нежно провела ладонью по гладкой материи. С каждым прожитым днём осознание становилось всё отчетливее и ближе: совсем скоро я стану матерью. У меня будет сын. Мой маленький, родной мальчик. От этой мысли в груди разливалось такое невыносимое тепло, что порой становилось даже страшно — неужели это счастье наяву?

Пока в нашем крыле вовсю кипел ремонт, я временно вернулась в свою старую девичью комнату. Хокон настоял на переделке почти сразу после нашего приезда. Помню, как он долго мерил шагами наши общие покои, хмурился и с неприкрытым недовольством изучал глубокие щели в оконных рамах и ледяную кладку стен.

— Ты не выдержишь здесь эту зиму, — ворчал он тогда, пробуя на ощупь холодный камень. — И ребёнку в таком склепе не место.

Сказал — и просто приказал всё переделать, не терпя возражений.

Утеплить стены. Настелить новые полы. Смастерить мебель…

Тогда я лишь молча слушала, поражаясь той непоколебимой уверенности, с которой он принимал решения. Игла вновь плавно скользнула сквозь ткань, повинуясь моим мыслям. Я невольно улыбнулась: странно было осознавать, но я почти привыкла называть его мужем. Своим мужем.

В этот миг дверь распахнулась, впуская в комнату свежий воздух и шум замка. Я подняла голову и встретилась взглядом с Хоконом. Он замер на пороге — высокий, широкоплечий, с той редкой лёгкой улыбкой, которая вмиг стирала с его лица суровость, делая его совсем молодым.

— Мойра, — весело проговорил он, и в его голосе прозвучала затаённая гордость. — Ремонт окончен. Идём принимать работу, хозяйка.

Я растерянно моргнула, откладывая шитье:

— Неужели уже всё?

Он подтверждающе кивнул и широким жестом обвёл пространство:

— Осталось лишь навести красоту и уют… Но это уже твоя забота. Мужское дело сделано.

Я бережно сложила вышивку на край стола, поднялась и шагнула к нему навстречу.

— Что ж, тогда веди, — тихо отозвалась я, чувствуя, как внутри разгорается любопытство.

Мы миновали длинный переход и углубились в наше крыло. Когда тяжёлая створка покоев поддалась моему толчку, я замерла на самом пороге, не в силах вымолвить ни слова.

— Боже… — только и выдохнула я.

Ноги стали ватными, я не сразу решилась войти внутрь. Комната преобразилась до неузнаваемости. Она стала иной — светлой, живой, наполненной теплом, которого эти стены не знали веками.

Половицы под ногами стали невероятно ровными и гладкими; светлые доски мягко поблёскивали, словно их только что кропотливо отполировали вручную. Даже стены, казалось, начали излучать тепло, а обновлённые окна теперь смыкались плотно, не пропуская ни малейшего сквозняка. Но больше всего меня поразила мебель.

Я медленно прошла вглубь комнаты, боясь нарушить эту новую, диковинную гармонию.

— Что это?.. — сорвалось с моих губ.

Вдоль стен выстроились высокие, статные шкафы с изящными дверцами — совсем не те грузные сундуки, к которым мы все привыкли с самого детства. Я осторожно потянула за ручку, и створка бесшумно поддалась, открывая взгляду ряды аккуратных полок.

Я не выдержала и тихо, по-девичьи рассмеялась:

— Хокон… это же настоящее чудо!

Он не отвечал, лишь стоял у двери, небрежно прислонившись плечом к косяку. Его внимательный взгляд неотрывно следовал за мной, ловя каждое изумление на моём лице.

Я же, ведомая любопытством, уже не могла остановиться. Моё внимание привлекли диковинные кресла. Я осторожно опустилась в одно из них и невольно ахнула: оно оказалось мягким. По-настоящему, облачно мягким! Высокая спинка бережно поддерживала плечи, а широкие подлокотники так и манили дать отдых рукам.

— Я никогда… никогда не видела ничего подобного, — прошептала я, утопая в небывалом уюте.

Хокон лишь понимающе усмехнулся, продолжая хранить молчание, которое было красноречивее любых слов.

А затем мой взгляд упал на дверь в детскую. Забыв о чинности, я почти подбежала к ней и заглянула внутрь — и снова замерла, поражённая увиденным.

В самом центре светлой комнаты стояла кроватка. Это не была тесная подвесная люлька, в которых у нас испокон веков спали младенцы. Нет, передо мной красовалось изящное деревянное ложе с аккуратными решётчатыми стенками из точёных брусочков. Я коснулась дерева — оно оказалось шелковистым, идеально гладким, сохранившим живое тепло мастерских рук.

— Стенки подвижные, — раздался за моей спиной низкий голос Хокона.

Я обернулась, полная изумления. Он подошёл ближе и одним скупым, уверенным движением поднял, а затем опустил одну из перекладин.

— Чтобы тебе было удобнее брать малыша на руки.

Я смотрела на это приспособление почти с благоговением. Рядом примостился пеленальный столик с высокими бортиками и вместительной полкой внизу. Я не выдержала и тихо рассмеялась, не в силах сдержать восторг.

— У нас детей всегда теснили в узких колыбелях… — выдохнула я. — И никто никогда не додумывался до отдельных столов для пеленания.

Я медленно повернулась к нему. Всё это время Хокон неподвижно стоял рядом, ловя каждое мое движение, каждый восторженный жест, и в его взгляде читалось редкое, глубокое довольство.

— Тебе по душе, Мойра? — негромко спросил он.

Я вскинула на него сияющий взгляд — наверное, сейчас я выглядела как ребёнок, получивший самый заветный подарок.

— Очень! — только и смогла выдохнуть я, чувствуя, как к горлу подкатывает комок благодарности.

Он сделал шаг ко мне, сокращая последние дюймы расстояния.

— Всё для тебя, рыбонька моя, — мягко произнёс Хокон, и в его голосе прозвучала такая надёжность, какой я не знала прежде. — Для тебя и для нашего малыша.

Он замер совсем рядом, и я кожей почувствовала исходящее от него жаркое тепло. Воздух между нами, казалось, накалился; я слышала его мерное дыхание и ощущала, как оно касается моего лица. Хокон медленно склонился, заглядывая в самую глубину моих глаз, и коснулся моих губ поцелуем — невероятно нежным, почти невесомым.

Раньше я бы наверняка вздрогнула. Смутилась бы, отпрянула, выставив ладони в защитном жесте. Но сейчас… сейчас всё было иначе. Я вдруг осознала, что не хочу бежать. Напротив, во мне родилось безотчётное желание стать еще ближе.

Тихий вздох сорвался с моих губ, и я сама сократила последнее расстояние. Прижалась к его широкой, надёжной груди, пряча там мои пылающие щёки. Его руки — огромные и сильные — осторожно сомкнулись за моей спиной. В это мгновение мир вокруг перестал существовать; осталось лишь это щемящее чувство покоя, будто всё наконец встало на своё законное место.

Я стояла в кругу его рук, пытаясь унять суматошный стук сердца. Оно билось слишком быстро, слишком громко для простой прогулки по покоям. Всё здесь было новым, согретым заботой и по-настоящему живым. А мой муж… Хокон… он смотрел на меня так, словно его собственное счастье целиком зависело от блеска моих глаз.

Я ещё не до конца привыкла к этому слову — «муж». Но когда он внезапно взял мою ладонь в свою, все мысли вылетели из головы. Бережно, словно касаясь хрупкой драгоценности, он поднял мою руку к своим губам.

Я замерла, боясь пошевелиться. Никогда прежде — ни в древних сагах, ни в песнях скальдов — я не слышала, чтобы мужчина обращался с женщиной с таким трепетом. Почтительный поцелуй в руку… Тепло его губ обожгло кожу, и по всему телу, до самых кончиков пальцев, пробежала живая, искрящаяся волна.

Растерянность захлестнула меня, а щёки загорелись. Хокон не спешил отпускать мою ладонь; его пальцы медленно, ласково поглаживали мою кожу, вызывая сладкую дрожь… и вдруг он резко остановился.

Его взгляд замер на моем запястье. Он заметил браслет — тот самый, из тонкого серебра с небесно-голубым камнем. Хокон чуть склонил голову, с интересом изучая украшение.

— Мойра… — в его голосе прозвучали непривычно мягкие ноты. — Тебе нравится бирюза? Удивительно, как этот камень подходит к твоим глазам.

Я почувствовала, как румянец с новой силой заливает щёки.

— Бирюза?.. — эхом отозвалась я, пробуя на вкус незнакомое слово. — Я и не знала, что у него есть такое имя. Мне сказали, что это «царицын камень» из самого Царьграда. Его подарил в Ладоге мой названный брат…

Я говорила почти шёпотом, боясь разрушить воцарившееся между нами хрупкое доверие. Хокон тепло улыбнулся, и эта улыбка коснулась не только его губ, но и глаз.

— На Востоке его зовут бирюзой, — подтвердил он, продолжая бережно держать мою руку. — И ты права, он проделал долгий путь из жарких земель, чтобы оказаться здесь.

Внезапно его взгляд стал задумчивым, словно в памяти всплыло нечто важное.

— Погоди… — негромко произнёс он.

Хокон выпустил мою ладонь и шагнул к массивному сундуку, который я в суматохе даже не приметила. Он стоял особняком у стены — широкий, приземистый, обтянутый тёмной тисненой кожей. По его углам и крышке бежали кованые серебряные ленты, переплетённые в сложные, диковинные узоры. Вещь выглядела чужестранной, привезённой из тех далеких земель, где богатство не знают счета.

Тяжёлая крышка откинулась с глухим, утробным вздохом. Внутри, в глубине ларя, темнели аккуратные кожаные мешочки. Хокон уверенно выбрал один из них, туго набитый и увесистый.

Он медленно развязал тугие тесёмки и одним движением высыпал содержимое прямо на гладкую кожу крышки.

Дыхание перехватило. У меня перед глазами в одно мгновение вспыхнуло золото — яростное, ослепительное, живое. Оно не просто блестело, оно словно излучало собственное солнечное тепло, накопленное в южных краях.

Я, словно завороженная, сделала шаг вперед, боясь даже моргнуть, чтобы это видение не исчезло.

Первой мой взгляд приковала малая тиара. Золотой обруч, тонкий и изящный, мягко изгибался, а над ним поднимались причудливые переплетения, похожие на застывшие солнечные нити. В их перекрестиях сияли вставки бирюзы — чистой и нежной, словно лоскутки летнего неба.

Рядом искрились серьги невероятной красоты: золото в них венчали подвески из лазурного камня и медового янтаря. Они жадно ловили скудный свет комнаты, и казалось, будто внутри каждого янтарного зерна заперто крохотное живое солнце.

Я трепетно коснулась ожерелья. Оно состояло из двух рядов тяжёлых золотых звеньев, которые послушно ложились друг на друга. Между ними мерно чередовались крупные капли янтаря и бирюзы — союз небесной лазури и солнечного тепла. А чуть поодаль сияло кольцо — массивное, в гладкой оправе которого овальный голубой камень был окружен россыпью янтарных искр.

Я смотрела на это великолепие, не смея поверить, что оно реально.

— Это чистое золото, — негромко, буднично произнёс Хокон.

Я вскинула на него глаза. Он замер, вглядываясь в мое лицо так пристально, будто ловил каждый мой вздох.

— А камни — лучшая бирюза и куршский янтарь, — продолжал он. — Это всё для тебя, Мойра.

Осознание доходило до меня медленно, по крупицам.

— Мне?.. — едва слышно выдохнула я.

— Тебе.

Он сократил расстояние между нами до одного шага.

— Надень их. Они лишь бледная тень твоей истинной красоты.

Я почувствовала, как щёки обдало жаром.

— У меня есть ещё камни, — добавил он, и в его голосе прозвучала спокойная уверенность хозяина. — Горсть бирюзы и янтаря. Я велю мастерам изготовить для тебя новые браслеты и кольца… столько, сколько пожелаешь.

Я замерла перед золотым сиянием, но вдруг поймала себя на мысли, что смотрю вовсе не на сокровища. Мой взор был прикован к нему — к моему мужу.

— Хокон… — прошептала я одними губами.

И в этот миг моё сердце забилось так часто и гулко, что, казалось, его стук заполнил всю комнату.

Хокон.

Я стоял чуть в стороне, не в силах отвести взгляда от Мойры. Она склонилась над раскрытым сундуком, и в её глазах, обычно спокойных и синих, заплясали отблески золота и камней. Бирюза казалась ещё ярче, отражаясь в её зрачках, а янтарь сиял, словно застывшие капли полуденного солнца.

И вдруг в моей голове, будто от удара обухом, вспыхнуло одно-единственное слово.

Осёл. Самый настоящий, непроходимый осёл.

Я прищурился, наблюдая за тем, как она трепетно касается украшений. Здесь, в этом сундуке, лежало целое состояние: горы серебра, россыпи камней, золото, за которое иные короли перегрызли бы друг другу глотки. И это лишь малая часть. Мои схроны в Дании ломились от добычи, тайники были полны монет, а сколько добра я ещё даже не успел перевезти сюда…

А моя жена…

Моя законная жена до сих пор носит побрякушку, подаренную другим мужчиной.

Пусть он трижды названный брат, пусть побратим — сейчас это не имело значения. Мысль эта полоснула по самолюбию резко, как удар весла о ледяную воду. Я снова впился взглядом в тонкий серебряный ободок на её запястье, и внутри поднялось странное чувство — обжигающее, колючее и нестерпимо упрямое. Это было не просто недовольство. Это была тихая ярость собственника, который вдруг осознал, что на его сокровище всё ещё красуется чужое клеймо.

— Ну и осёл же ты, Хокон… — едва слышно выдохнул я себе под нос, качая головой.

Шагнув к сундуку, я по-хозяйски опёрся ладонью о его тяжёлую крышку. Внутри ворохнулось запоздалое, но острое удовлетворение: наконец-то я сделал то, что обязан был сделать давным-давно. Одарил свою женщину. Так, как положено воину. Так, как подобает мужу.

Я завороженно наблюдал за Мойрой. Она касалась украшений с таким трепетом, будто боялась спугнуть их сияние. Её искреннее, почти детское потрясение вызывало у меня добрую усмешку. Честно признаться, смотреть на неё сейчас было истинным удовольствием: пылающие щёчки, сияющие глаза и пальцы, которые едва заметно дрожали, когда она подносила к свету тяжёлые серьги.

— Ну что, жена… — позвал я, заставляя её вскинуть на меня взгляд.

Я коротко хлопнул по серебряной оковке сундука и обвёл глазами наши покои.

— Сейчас кликну слуг. Голыми эти стены останутся недолго. Будешь командовать, — продолжил я, ловя её растерянный взор. — Решай сама: где расстелить ковры, куда вешать гобелены и как расставить лари.

Я широким жестом обрисовал пространство вокруг:

— Наводи красоту. Вдохни в наши покои жизнь. Дом без женщины — что драккар без паруса: плыть можно, но ох как тяжело.

С этими словами я развернулся и направился к своему новому креслу — тому самому, над которым Фроде корпел с таким видом, будто ваял трон для конунга. Я опустился в него, с наслаждением вытянул гудящие ноги и откинулся на спинку. Мягкая набивка приняла меня, как родного.

— Вот это вещь… — довольно пробормотал я, чувствуя, как уходит напряжение последних дней.

Мойра стояла среди сокровищ — растерянная, невообразимо красивая и, кажется, по-настоящему счастливая. Я лениво подпер щёку кулаком, устраиваясь поудобнее, и махнул ей рукой:

— А я посижу здесь. Буду смотреть, как ты распоряжаешься.

И я не лукавил. Любоваться ею в этот миг было лучшей наградой за все труды.