Элли.

Покои Элли располагались в боуэре — уютном уединённом домике во внутреннем дворе замка, где издавна обитала её семья. Здание стояло чуть в стороне от величественных каменных громад, а его окна выходили прямо в тихий замковый сад.

Комната девушки дышала простым, домашним теплом. Под низким потолком темнели массивные дубовые балки, а стены укрывали старые, перевидавшие виды гобелены. На одном из них всадники с копьями всё так же неутомимо гнали кабана сквозь вечный лес; на другом сплетались виноградные лозы, среди которых прятались крошечные птицы. Когда-то их вышивали золотом и изумрудным шёлком, но время безжалостно стёрло былой блеск, оставив лишь благородную бледность нитей.

Под ногами лежал плотный тёмно-синий ковёр, местами протёртый до основы там, где чаще всего ступали домочадцы. Возле стены возвышался резной сундук, а рядом примостился столик с изящными шкатулками и начищенной до блеска медной пластиной, в которую Элли часто любила смотреться. Узкая кровать была застлана тяжёлыми, пушистыми мехами, манившими своим теплом.

Сквозь распахнутую створку окна вливался мягкий воздух погожего ноябрьского дня. Солнце, поднявшееся к самому зениту, заливало сад золотистым светом, искрились пылинки, танцующие в лучах.

У самого окна стояла Элли.

Платье из тёмно-зелёного бархата сидело на ней безупречно, подчёркивая каждый изгиб стройной, точёной фигуры. Тонкая вышивка на узких рукавах и серебряная цепочка на шее поблескивали в лучах солнца, вторя блеску серебряной ленты, вплетённой в густые тёмные волосы.

Элли замерла, вцепившись пальцами в подоконник. Её взгляд, острый и холодный, был прикован к паре, медленно гуляющей по садовым аллеям. Там, среди золота осени, Мойра и её муж наслаждались тишиной, не подозревая, что за ними наблюдают.

Сухие листья едва слышно шелестели под их ногами. Элли прищурилась, когда ярл вдруг остановился. Она видела, как его большая ладонь собственнически и нежно легла на живот жены.

Лицо Элли исказилось в некрасивой гримасе.

— Конечно… — ядовитая мысль обожгла сознание. — Гладь её, ласкай…

Когда Хокон наклонился и запечатлел на губах Мойры поцелуй, ярость окончательно захлестнула Элли. Она с такой силой сжала край подоконника, что костяшки пальцев побелели.

— Как?! — думала она, задыхаясь от захлестнувшей её злобы. — Как этой корове всегда достается один лишь мёд?

Она резко отпрянула от окна, в несколько шагов пересекла комнату и тут же вернулась назад, не в силах оторваться от терзающего её зрелища.

— А мне? Мне — умнице, первой красавице… только горькая полынь?

Её губы скривились в презрительной усмешке. В памяти всплыли слухи, гулявшие по замку.

— Все ведь знают, что Хокон — настоящий зверь.

Она снова впилась взглядом в удаляющиеся фигуры.

— И никакой ребёнок ему не помеха… — холодно заключила она, и в её глазах зажёгся недобрый, торжествующий огонёк. — Ведь пристрастия у него… весьма любопытные.

Она медленно провела кончиками пальцев по дереву, ощущая его шероховатость.

— О, он любит, когда его игрушкам больно. Любит унижать, ломать…

Элли тихо фыркнула, вспоминая недавние распоряжения сильных мира сего.

— Наверняка это его братец-конунг и мой дражайший дядюшка Амлайб запретили ему портить эту ценную корову раньше срока. И этот святошка тоже приложил руку…

В голове снова прозвучал разговор с братом Отриком, от которого её передёрнуло: «Корова должна сначала отелиться…»

— Ну что ж, — прошептала она в пустоту комнаты, — расти свой плод, Мойра. Пока я тебе это позволяю.

— Тьфу, — она с силой оттолкнулась от подоконника, словно стряхивая с себя оцепенение.

Последний взгляд в сад — там, за густыми кронами старых деревьев, окончательно скрылись фигуры супругов. Элли медленно отступила вглубь комнаты, где тени казались гуще и холоднее.

— А этот племенной бык… — её мысли сочились ледяным презрением. — Тоже мне, великий ярл.

На губах промелькнула мимолётная, недобрая усмешка:

— Девственниц ему подавай… Чистых, как первый снег.

Но уже через мгновение маска ярости спала. Лицо стало пугающе спокойным, почти застывшим. Элли подошла к медной пластине и замерла, вглядываясь в собственное отражение, словно проверяя, не выдаёт ли её взгляд хоть каплю лишнего. Она неспешно поправила выбившуюся прядь, и в глубине её зрачков зажёгся расчётливый, хищный блеск.

— Ну что ж… — прошептала она своему двойнику в отражении. — Посмотрим, кто из нас проще.

Тонкие губы изогнулись в торжествующей улыбке. Она вспомнила Орма — ближника ярла, человека, чья преданность хозяину уже начала давать трещины под её умелым напором.

— Этот баран станет моими глазами и ушами. Он будет дышать в затылок, выслеживая каждый шаг своего господина.

Её пальцы, длинные и бледные, коснулись серебряной шкатулки на столике. Крышка откинулась с едва слышным щелчком. Элли задумчиво уставилась в тёмную глубину ларца, где среди побрякушек таились куда более опасные вещи.

— А когда в нём отпадёт нужда…

Она прикрыла глаза, и перед внутренним взором всплыло искажённое ужасом лицо того молодого конюха, который слишком много знал.

— С ним случится то же самое, что и с тем дурачком, — холодно заключила она. — Тихо, надёжно и… навсегда.

Тяжёлая дубовая дверь распахнулась с такой силой, что кованая ручка с грохотом впечаталась в стену. Элли медленно обернулась, ни единым мускулом не выдав испуга.

На пороге замер её отец. Ирвин, широкоплечий мужчина с тяжёлым, словно высеченным из камня лицом, выглядел воплощением грозы. Седина уже тронула его густую тёмную бороду, но в жилах всё ещё кипела горячая кровь. Его рука до белых костяшек сжимала дверную створку, а в глазах полыхала ярость, которую он даже не пытался скрыть.

Он шагнул в комнату, и пространство вокруг него словно сузилось.

— Элли, — пророкотал он, и этот низкий звук заставил бы любого другого вжаться в пол. — Тебе было велено обустроить покои для Мойры и её мужа. Позаботиться о каждой мелочи!

Элли стояла у кровати, прямая и тонкая, как клинок. Она не шелохнулась, лишь встретила его взгляд с ледяным спокойствием.

— Я и позаботилась, отец, — ответила она с вызывающей смелостью.

Ирвин резко оборвал шаг.

— Не лги мне! — голос его стал ещё глуше и опаснее. — Амлайб только что выставил меня полным дураком, отчитав за твою нерадивость.

Кулак отца с глухим стуком обрушился на стол, заставив шкатулки подпрыгнуть.

— Я доверил это дело тебе! Ты подвела меня, девчонка!

Элли позволила себе лишь тень холодной улыбки, но в глубине её зрачков уже разгорался упрямый, злой огонь. Ирвин разочарованно покачал головой.

— Твоя зависть выжжет тебя изнутри, Элли. Она до добра не доведёт.

Он тяжело, по-стариковски вздохнул и подался вперёд, нависая над дочерью:

— Чтобы больше никаких пакостей. Слышишь? Мне не нужны распри с братом из-за твоих капризов.

При этих словах Элли вскинула голову, выставив подбородок в немом вызове. В её голосе, тихом и остром, как бритва, зазвучал яд:

— Ты жалкий трус, отец. А ведь мог бы и сам быть мормэром, если бы в твоих жилах текла кровь, а не вода.

Ирвин побледнел так стремительно, что лицо его стало серым. Он рванулся к ней так резко, что Элли — впервые за весь разговор — невольно отшатнулась.

— Даже думать об этом не смей! — прошипел он, и в этом шёпоте теперь отчётливо слышался настоящий, ледяной страх.

Он затравленно оглянулся на дверь, словно опасаясь, что сами тени в углах могут донести его брату об этом безумии. Затем снова впился взглядом в дочь.

— Элли… никогда, слышишь? Никогда не смей произносить это вслух.

Он медленно, тяжело покачал головой, и его взгляд стал свинцовым.

— У стен тоже есть уши.

Повисла гнетущая тишина. Ирвин ещё несколько секунд сверлил её взглядом, а затем бросил коротко:

— Я тебя предупредил, дочь.

Он круто развернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь за ним скрипнула, закрываясь, и в комнате снова воцарилось спокойствие — такое же холодное и обманчивое, как и сама Элли.

Хокон.

Я проводил Мойру по залитой солнцем садовой тропе до самых дверей женской половины. Ноябрьский день нехотя клонился к полудню, разливая в воздухе обманчивое тепло; казалось, даже суровые, выщербленные временем камни замка разомлели под этим золотистым светом.

Однако стоило нам переступить порог, как безмятежность сада осталась позади, сменившись совсем иной картиной.

Просторная светлица была полна женщин. Вдоль стен на широких лавках плотными рядами сидели жёны и дочери вассалов мормэра. Воздух здесь был пропитан ароматом чёсаной шерсти, крашеного льна и едва уловимым духом сушёных трав. В руках мелькали костяные иглы, кто-то сосредоточенно склонился над пяльцами, другие перебирали бесконечные мотки разноцветных нитей, вышивая на полотнах причудливые узоры.

На столах громоздились корзины с пушистой овечьей шерстью и отрезы дорогих тканей. Женский шёпот — текучий, беспрерывный, как шум далёкого ручья — заполнял всё пространство. Одни с жаром обсуждали соседок, другие вполголоса судачили о чьём-то женихе или делились последними сплетнями из округи. Время от времени этот гул прошивали искорки негромкого смеха.

Я замер в дверях, невольно разглядывая это многоголосое царство.

— Хм… — невольно вырвалось у меня.

Мысль пришла сама собой, точная и чуть ироничная:

— Настоящий женский клуб.

— Леди Мойра, дорогая, присоединяйтесь к нам, — пропела одна из старейших дам, указывая на свободное место среди вышивальщиц.

Мойра чуть замялась, лёгкий румянец коснулся её щёк.

— Благодарю вас, — ответила она, бросив на меня вопросительный взгляд.

Я склонился к её уху, понизив голос:

— Тебе здесь будет спокойнее, чем в той кутерьме, что я устроил.

Она едва заметно кивнула, принимая моё предложение.

Однако, ещё раз окинув взглядом это «женское царство», я осознал прозаичную истину: отдыхать здесь ей было негде. Да и ближайшие ночи нам обоим предстояло провести без сна, если не найти выход. Наши покои сейчас напоминали развороченный муравейник: мастера вытаскивали тяжёлые сундуки, двигали массивную мебель, перекраивали пространство под мой замысел. Скоро дойдёт очередь до полов, и на несколько дней комнаты превратятся в строительную площадку. Да и кровать сделают не сегодня.

Я нахмурился, чувствуя, как раздражение борется с заботой.

— Проклятье… — сорвалось с губ.

Мойра, угадав мои мысли, тихо коснулась моей руки:

— Не волнуйся, я что-нибудь придумаю.

Но решение уже созрело в моей голове. Я коротко кивнул ей, закрепляя уговор:

— Отдыхай. Я всё улажу.

Бросив последний взгляд на корзины с разноцветной шерстью и бесконечное полотно сплетен, я развернулся на каблуках. Нужно было найти тестя. Разговор с мормэром предстоял серьёзный — и касаться он должен был не только ковров, но и того, где моей жене преклонить голову этой ночью.

Я уже занёс руку над тяжёлой дубовой створкой кабинета, собираясь постучать, но внезапно замер. Из-за двери доносился не просто разговор — там кипел яростный, нестройный спор. Голоса, сорвавшиеся на крик, буквально резали воздух.

Первым моим порывом было уйти, дождаться, пока буря утихнет, но в следующий миг я услышал своё имя. А следом — имя Мойры.

Пальцы невольно сжались в кулак. Я приник к двери, превратившись в слух. Какой-то неприятный, визгливый мужской голос, пропитанный самодовольством и желчью, почти завывал:

— Вы нарушили уговор, мормэр! Наглым образом нарушили! Она была обещана мне, и только мне!

Я медленно нахмурился, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. «Ах вот оно что… объявился бывший женишок».

Голос за дверью продолжал, захлёбываясь от собственного бешенства:

— Мойра должна была стать моей женой! А значит, и трон Гэллоуэйя со временем перешёл бы к нашему общему наследнику! Мой сын… мой ребёнок должен был стать следующим мормэром!

Я позволил себе короткий, едва слышный смешок. «Слишком смелые мечты для такого ничтожества», — пронеслось в голове.

Но то, что этот крикун выдал следом, заставило меня забыть о приличиях.

— Я вызову вашего зятя на суд богов! — взвизгнул он, срываясь на фальцет. — Пусть этот выскочка выйдет против меня! Я сделаю Мойру вдовой прежде, чем солнце сядет, и она вернётся ко мне!

Ждать больше не было смысла. Моё терпение лопнуло с сухим щелчком.

Я распахнул дверь без стука, и комната мгновенно погрузилась в тяжёлую, липкую тишину.

Моему взору предстал рослый молодой блондин — из тех холёных красавчиков, по которым обычно сохнут неопытные девицы. Широкие плечи, правильные черты лица, безупречно гладкая кожа. Когда-то по такому же типажу сходила с ума моя Раиса, но сейчас это воспоминание отозвалось лишь глухой усмешкой.

Стоило мне присмотреться, как за лоском обнаружилась пустота. Баловень судьбы, выросший в неге и обожании. В его облике не было ни истинной мужской силы, ни стержня. Да, он был крупным парнем, но я нынешний был массивнее, тяжелее и — что куда важнее — во сто крат опытнее и яростнее.

Я двинулся на него, медленно сокращая дистанцию и не сводя глаз с его смазливого лица.

Он всё ещё продолжал что-то выкрикивать в лицо Амлайбу, размахивая руками, когда я вырос прямо перед ним, обрывая его тираду на полуслове.

Я просто навис над ним, подавляя своей массой.

— Ну… — пророкотал мой голос, низкий и вибрирующий, словно рык зверя перед броском.

Он резко обернулся, едва не столкнувшись со мной грудью. Я тяжело сдвинул брови и впился взглядом в его зрачки, не давая ему ни единого шанса отвести глаза.

— Давай свой поединок, — каждое слово я выговаривал медленно, веско, вбивая их, как гвозди в крышку гроба.

Я сделал ещё один короткий шаг, вторгаясь в его личное пространство и заставляя его невольно попятиться.

— Коль не шутишь, щенок.

В комнате воцарилась такая мёртвая тишина, что стало слышно, как в камине трещит уголь. И вдруг… — серьёзно?

Я едва не поперхнулся от неожиданности. Нос уловил резкий, ни с чем не сравнимый душок. Очень характерный.

Я медленно вскинул бровь, глядя на побледневшего «героя», а затем мои губы растянулись в широкой, хищной ухмылке.

— Глядите-ка, какой смельчак… — мой голос раскатился по кабинету. — Ты что же, парень, никак обосрался прямо перед мормэром?

Я расхохотался в голос, не скрывая презрения:

— Ну и бздо у тебя вонючее… Неужто это всё, на что ты способен?

За моей спиной послышалось сдавленное фырканье лорда Юэна, а следом не выдержал и сам Амлайб — его раскатистый смех ударил в спину блондина. Ангус менялся в лице на глазах: сначала пошёл пунцовыми пятнами, а после стал землисто-серым.

Я подошёл вплотную и по-хозяйски хлопнул его по плечу, едва не сбив с ног.

— Ну, назовись, душистый ты наш, — усмехнулся я, заглядывая в его бегающие глаза. — Моё-то имя ты выучил, а я твоего до сих пор не знаю.

Он открыл рот, но от унижения слова застряли у него в горле.

Тесть, всё ещё утирая слёзы от смеха, подал голос:

— Это Ангус, сын Эрка из Стратерна.

Амлайб посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом и задумчиво кивнул, словно приходя к важному выводу.

— Что ж… Пожалуй, ярл Хокон и впрямь тот самый зять, который нужен и мне, и моим землям.

Белокурый говнюк взвизгнул, задыхаясь от злобы. Его глаза зажглись бешеным, лихорадочным блеском, как у загнанного в угол хорька.

— Ты ещё пожалеешь, ярл! — пронзительно выкрикнул он, сорвавшись на жалкий фальцет. — Вы все поплатитесь за это!

Не дожидаясь ответа, он круто развернулся и почти бегом бросился вон из кабинета. Дверь за ним захлопнулась с таким грохотом, что зазвенели кубки на столе.

В кабинете повисла тишина.

Я посмотрел на Амлайба. Он посмотрел на меня.

И через секунду мы все снова расхохотались.

* * *

Ангус почти бежал через внутренний двор, чеканя шаг по стылой земле. Ярость душила его, подступая к самому горлу, и он едва замечал людей, шарахавшихся в стороны. Слова ярла и издевательский хохот мормэра всё ещё звенели в ушах, обжигая позором хуже ударов плетью.

Обосрался… бздо…

Пальцы судорожно сжимались в кулаки, ногти до крови впивались в ладони.

— Вы ещё пожалеете… — прошипел он сквозь плотно стиснутые зубы, и этот звук больше походил на змеиное шипение.

Почти достигнув конюшен, он резко затормозил на каблуках и обернулся к своим замёршим людям.

— Седлайте коней! — рявкнул он так, что кони в стойлах испуганно заржали. — Мы убираемся отсюда немедленно!

Сопровождающие, не смея перечить господину в таком исступлении, поспешно склонили головы и бросились выполнять приказ. Ангус уже собирался шагнуть в тень конюшни, как вдруг едва не сбил с ног молодую женщину, внезапно вышедшую из-за угла сарая.

Он остановился на месте, тяжело дыша. Глаза его сузились, превратившись в две колючие щёлки, когда он впился взглядом в незнакомку.

Он прищурился, и в его затуманенном злобой взоре вспыхнула искра узнавания.

— О… — ядовитая мысль скользнула в сознании. — Да это же та самая потаскушка… кузина этой негодяйки Мойры.

Ангус впился в неё внимательным, оценивающим взглядом. Густые тёмные волосы, тонкие черты лица и глаза, в которых всегда плескалось слишком много греховного огня.

— Элли… — наконец вспомнил он имя. — Ну конечно… Элли.

Губы его медленно, почти лениво растянулись в торжествующей улыбке. А девка-то по-прежнему была чудо как хороша. В памяти всплыло, как жадно она когда-то ловила каждый его жест.

— Кажется, она была влюблена в меня… — самодовольно заключил он. — Преданная, как дворовая кошка.

Он сделал вальяжный шаг вперёд, нависая над ней и окутывая своим присутствием.

— Любимая… — протянул он вкрадчивым, почти ласковым голосом, в котором всё ещё вибрировали нотки недавней ярости. — Уж не меня ли ты здесь высматриваешь?

Элли замерла, и её сердце предательски дрогнуло, пропустив удар. Она вскинула голову, стараясь сохранить на лице маску холодной гордости.

— С негодяями вроде тебя мне не о чем говорить, — отрезала она, хотя голос её слегка вибрировал.

Ангус лишь тихо, вкрадчиво усмехнулся, сокращая дистанцию.

— Сердце моё… — выдохнул он ей в самое лицо. — Ни дня не проходило, чтобы я не вспоминал твои сладкие губки и этот огонь в глазах.

Он склонился ниже, обдавая её жаром своего дыхания:

— Если бы не проклятый брачный договор, на котором настоял мой отец, мне, поверь, не была бы нужна ни одна женщина в мире, кроме тебя. Но это политика, Элли. Грязная игра стариков.

Элли слушала, чувствуя, как пульс ускоряется. Слова Ангуса ложились на душу, словно целебный бальзам на старую рану.

— Но теперь, когда эта негодяйка Мойра замужем за своим северным зверем… — он победно улыбнулся, — я наконец свободен от обязательств.

«Конечно она, — вспыхнула в голове Элли ядовитая мысль. — Опять эта корова-сестричка, я так и знала, что это она стояла между мной и счастьем». Но глядя в синие, полные фальшивого обожания глаза Ангуса, она хотела верить: сейчас он принадлежит только ей.

— И что теперь? — прошептала она. — Теперь, когда ты волен выбирать?

Ангус притянул её к себе, коснувшись руки, и его шёпот стал опасным, как змеиный яд. Он говорил о мести, о том, как легко превратить напускной покой дома Амлайба в пепелище. Одна искра, один верный слух — и мир обернётся пожаром. Элли слушала, завороженная этим медовым голосом, пока они незаметно отступали в глубокую тень за углом конюшенного сарая.

Там, в серой мгле, скрытой от любопытных глаз, они слились в своей болезненной страсти, не замечая ничего вокруг. Но даже в эту минуту в их сердцах жило одно и то же чувство. Жгучая, холодная жажда мести дому Амлайба.

И в этот самый миг за штабелем старых досок шевельнулась иная тень. Некто, почти сливавшийся с потемневшим деревом, замер, превратившись в слух. Свидетель не шевелился, ловя каждое слово их преступного сговора, и лишь тусклый отблеск металла на его одежде на мгновение выдал его присутствие.

— Мне есть о чём рассказать ярлу, — тихо прошептал голос…