Хокон.

Я пробудился в тот час, когда ночь ещё не сложила своих полномочий, но в воздухе уже чувствовалось робкое дыхание грядущего дня. За каменными стенами затих неистовый ветер, и в предрассветной мгле послышались первые, едва уловимые оклики птиц. В очаге, словно умирающие звезды, мерцали угли, отбрасывая на стены неверные багровые тени.

Я сел на ложе, погрузившись в чуткую тишину, которая бывает лишь перед самым рассветом.

Бьёрн сладко спал на своей импровизированной лежанке у камина, раскинувшись на мехах с той беззаботностью, с какой воины засыпают после доброй сечи или хмельного пира. Его храп, мерный и могучий, мог бы поспорить с грохотом северного прибоя.

Усмешка тронула мои губы.

— Подъём! — мой голос, сухой и резкий, как треск ломающейся ветви, разрезал безмолвие.

Метаморфоза была мгновенной. Бьёрн вскочил, точно подброшенный невидимой пружиной, и его рука в то же мгновение сомкнулась на рукояти меча.

— Где они?! — прохрипел он, дико озираясь по сторонам в поисках неприятеля.

Я спокойно поднял руку, останавливая его порыв.

— Полно, мой друг, — произнёс я с лёгкой иронией. — Нападения нет. Просто нас сегодня ждут великие дела.

Бьёрн медленно опустил меч и провёл рукой по лицу.

— Хокон… — пробормотал он. — Ты когда-нибудь слышал, что люди по утрам спят?

Я уже натягивал сапоги.

— Слышал.

Я посмотрел на него.

— Но это не наш случай.

Он тяжело вздохнул.

— Ладно… что делать?

— Иди буди Орма, — сказал я. — И отправляйтесь на мой драккар.

Бьёрн кивнул.

— Привезти вещи?

— Всё, как я вчера говорил.

Я накинул плащ.

— Меха, сундук с серебром… и хёвудсмида с помощниками.

Бьёрн почесал затылок.

— И инструменты?

— И инструменты.

Он зевнул.

— Будем у тебя после завтрака.

— Буду ждать, — ответил я.

Сказав это, я вышел во двор.

Холодный утренний воздух окончательно развеял остатки сна, вернув мыслям былую остроту. Камни двора поблескивали от ночной росы, а на востоке небо едва заметно светлело, окрашиваясь в пепельные тона предрассветного часа.

Слуга, застигнутый мною у колодца, поспешно зачерпнул ведро и поднёс воду. Она оказалась ледяной, точно горный ручей, только что вырвавшийся из-под снежного плена. Я щедро плеснул её в лицо, чувствуя, как каждая капля возвращает телу бодрость, а духу — решимость.

— А теперь, малый, проводи-ка меня на кухню, — велел я.

Парень воззрился на меня с нескрываемым изумлением — не каждый день знатные лорды ищут дорогу к очагу в такой час. Однако мой взгляд не располагал к расспросам, и, не проронив ни слова, он покорно зашагал впереди.

Мы миновали узкий лабиринт коридоров и спустились в чрево замка. Здесь уже вовсю пульсировала жизнь: гремела медная утварь, жалобно стонали дверные петли, а в воздухе висел гул множества голосов.

Кухня встретила меня жаром и суетой. В огромном зеве очага ревело пламя, лизавшее бока тяжёлых закопчённых котлов. Вдоль стен тянулись бесконечные столы, едва дышавшие под тяжестью мучных мешков, пузатых мисок и плетёных корзин, доверху набитых снедью.

Я переступил порог и мой голос, привыкший перекрывать шум битвы, заполнил помещение:

— А ну-ка! Кто здесь правит господским столом?

Шум мгновенно захлебнулся. Из-за разделочного стола, неспешно вытирая руки, вышел мужчина лет сорока — статный здоровяк в засаленном переднике, чьи широкие плечи могли бы сделать честь любому воину.

Он смерил меня взглядом — дерзким, но острым, в котором не было и тени холопской глупости.

— Я, — отозвался он гулким басом. — Главный кухарь.

В его голосе прозвучало столько невозмутимого достоинства, будто он был не повелителем поварёшек, а могучим конунгом в своём чертоге.

Я коротко кивнул, оценив его выправку:

— Хорошо.

Я шагнул в круг света от очага, и вкрадчиво, но веско спросил:

— Поведай мне, мастер ножа и поварёшки, чем ты намерен потчевать леди Мойру в утренний час?

Кухарь равнодушно пожал плечами, словно речь шла о привычном ритуале, не требующем души.

— Для леди? — он принялся загибать толстые пальцы. — Яйца, солёный сыр, ячменная лепёшка… Ну и кубок молодого эля, разбавленного водой, дабы не туманить взор с утра пораньше.

Я медленно покачал головой, обрывая его перечень.

— Нет. Это не годится.

В глазах здоровяка промелькнуло искреннее изумление.

— Как это — нет? Чем же плоха господская трапеза?

Я заговорил негромко, но в каждом моём слове сквозила сталь приказа:

— Отныне и впредь на рассвете моей жене надобен свежий творог, вобравший в себя сладость трав.

Кухарь приподнял бровь, улавливая перемену в моём тоне.

— Стакан молока, ещё хранящего тепло утреннего удоя, — продолжал я, не сводя с него глаз. — Золотистый мёд и лепёшки, самые нежные, какие только способна выдать твоя печь.

Теперь он смотрел на меня иначе — с тем вниманием, какое мастер проявляет к другому мастеру, узнавшему сокровенную тайну.

Я выдержал паузу, обводя взглядом закрома, где в полумраке угадывались очертания корзин.

— А чем богаты ваши погреба из даров земли и сада? — осведомился я, и голос мой эхом отразился от сводов.

Кухарь на мгновение погрузился в раздумья, припоминая описи своих кладовых.

— Репа, — начал он неспешно, — морковь, что сластит в похлёбке, крепкая капуста да лук. — Он развел своими могучими руками в жесте бессилия. — Фрукты давно сошли, ярл. Зима стучится в двери. Разве что сушка, сморщенная, как кожа старого конунга.

Я уже открыл рот, чтобы выразить свое недовольство, но в глазах здоровяка внезапно вспыхнула живая искра.

— О! — воскликнул он, точно вспомнив о спрятанном сокровище. — Есть ещё лесные ягоды!

— Какие же? — я подался вперёд, заинтригованный этой вестью.

— Ребятня принесла вчера целый короб, — кухарь ухмыльнулся, и лицо его на миг стало по-мальчишески задорным. — Набрали в моховых топях кау-бери... и кислую фэн-бери.

Я мысленно усмехнулся, узнавая в этих названиях старую добрую бруснику и терпкую клюкву — северные рубины, в которых скрыта сила самой земли.

— В этот раз уродились на славу, ярл, — добавил он с гордостью, — сочные, налитые, почти сладкие на вкус.

— Отменно, — произнёс я, и в моём голосе прозвучало редкое одобрение. — Это именно то, что нам нужно.

Я выждал мгновение, давая тишине сгуститься, и заговорил, чеканя каждое слово:

— Слушай мой указ и делай так, как велю.

Я указал на массивный разделочный стол, где в неверном свете утра рождались завтраки для обитателей замка.

— Возьми лесные ягоды, эти рубины мхов, и перетри их с золотым мёдом, пока они не станут единой сладостью. Часть этой смеси залей кипятком, — я очертил рукой круг в воздухе, — и когда остынет, перелей в кувшин. Это будет напиток для леди Мойры.

Кухарь внимал мне с той серьёзностью, с какой оруженосец слушает наставления рыцаря.

— А остаток положи в миску. Поставишь на поднос рядом с белоснежным творогом и свежими лепешками.

Здоровяк озадаченно почесал подбородок и хмыкнул, не удержавшись от мужицкой прямоты:

— Понятно… Ох уж эти брюхатые, вечно им не по нраву обычная еда.

Я смерил его взглядом, холодным, как дыхание ледника. Кухарь тут же осёкся, почуяв неладное, и поспешно склонил голову:

— Всё исполним в точности, ярл. Как скажете!

— И это еще не всё, — добавил я, склонившись к столу. — К обеду подашь салат.

Он нахмурился, пробуя незнакомое слово на вкус:

— Салат? Это что же за диво такое?

Я короткими, точными жестами показал, как следует нарезать хрустящую капусту, сочную репу и яркую морковь, как смешивать их, сдобрив щепоткой соли и каплей меда. Кухарь смотрел на мои руки так, словно я открывал ему тайные манускрипты из далёких южных земель.

Когда я закончил, он медленно, со священным трепетом произнес:

— Сделаем… Непременно сделаем.

Я выпрямился, и мой взор стал острым, как жало копья. Я заглянул ему прямо в душу, туда, где прятались его мелкие страхи:

— А теперь запомни самое главное. Никакого эля. Ни капли. И никакого вина.

Он испуганно моргнул, не веря своим ушам.

— Я говорю тихо, кухарь, но пусть мои слова дойдут до твоего сердца, — вкрадчиво продолжил я. — Если узнаю, что в её кубке оказался хмель… клянусь, голова твоя первой слетит с плеч и украсит ворота этого замка.

Кухарь мгновенно побледнел, и пот выступил у него на лбу, несмотря на кухонный жар. Он яростно затряс головой:

— Помилуйте, ярл! Да разве ж я смею! Всё исполню, как велено, клянусь всеми святыми и очагом своим!

Я удовлетворённо кивнул, видя, что урок усвоен.

Слухи о крутом нраве северного ярла, похоже, облетели замок быстрее утреннего тумана, и желающих испытать мою ярость на собственной шкуре не нашлось. Кухня вновь ожила, наполнившись привычным гулом, но поварята и челядь то и дело бросали на меня украдкие, полные опаски взгляды. Видано ли, чтобы грозный воитель самолично вникал в кухонные таинства, выверяя каждую мелочь в господском завтраке?

Я окинул взором столы, стонавшие под тяжестью мучных мешков и корзин с корнеплодами, где в живописном беспорядке соседствовали связки лука и груды простоватой деревянной утвари.

— Так, — я веско хлопнул ладонью по дубовой столешнице, заставив посуду жалобно звякнуть. — А теперь подай завтрак и мне.

Кухарь вытянулся во фрунт, ловя каждое мое слово:

— Слушаю, ярл! Что прикажете?

— Кашу. Густую, чтобы ложка стояла. Яйца, сыр... — я кивнул на корзину, где рдели лесные дары. — И тот же ягодный взвар, что ты приготовил для леди.

— Будет исполнено, господин! — засуетился здоровяк.

— И поторапливайся. День обещает быть долгим, а дел у меня в избытке.

Повар развернулся столь стремительно, что полы его передника взметнулись, точно паруса драккара.

— Эй, бездельники! — рявкнул он, и его бас заставил подручных подпрыгнуть.

— Живо кашу на огонь! Ты — за яйца! А ты, косолапый, тащи ягоды, да поживее!

Кухня превратилась в разворошенный муравейник. Один малый сноровисто подбросил дров в чрево очага, другой водрузил тяжёлый котел на железную треногу, а третий уже яростно растирал багряные ягоды с золотистым мёдом в широкой чаше. Я стоял у стола, с невольным интересом наблюдая за этой слаженной суетой.

Вскоре воздух наполнился дурманящими ароматами распаренного зерна, румяных лепешек, горьковатого дыма и цветочного мёда. Наконец, кухарь с поклоном водрузил передо мной дымящуюся миску.

— Овсяная, ярл. Точь-в-точь как вы сказали.

Следом на доске появились варёные яйца и увесистый ломоть плотного белого сыра, а рядом затуманился бок кувшина с тёплым взваром. Хозяин кухни удовлетворённо вытер руки о передник:

— Всё в точности по вашему указу, милорд.

Я опустился на лавку, чувствуя, как приятная тяжесть каши согревает изнутри. Она была горячей и сытной — именно такой, какая нужна воину перед лицом неведомых испытаний. Я ел быстро и молча, не растрачивая сил на праздные мысли, пока за окнами кухни неумолимо разгорался новый день.

В голове, точно навигационная карта перед долгим походом, выстраивался чёткий план утра. Нужно было встретить Бьёрна и Орма, чьи широкие плечи станут моей опорой, переговорить с корабелами, плотниками и кузнецом, чьи ремёсла сейчас были важнее придворных речей, и ещё раз, медленно и вдумчиво, изучить это каменное гнездо. Чем дольше я вдыхал этот воздух, тем отчетливее понимал: за каждым гобеленом, за каждой тенью в бойнице прячется чей-то пытливый взор. В этом замке даже камни обладали слухом.

Я сделал последний глоток ягодного взвара. Густая, терпкая сладость, смешанная с лесной кислинкой, приятно согрела горло. С глухим стуком я поставил чашу на дубовую столешницу.

— Доброе дело, — бросил я кухарю, чей взгляд застыл в ожидании вердикта.

Завтрак был окончен, и я поднялся, чувствуя в теле ту звенящую силу, что пробуждается в воине перед большой охотой. День только расправлял свои серые крылья.

Когда я вышел из кухонного царства во двор, утренний холод хлестнул по лицу бодрее самого крепкого вина. Небо на востоке наливалось жемчужным светом, хотя солнце всё ещё таилось за зубчатыми хребтами холмов. Над высокими стенами лениво клубился призрачный туман, а влажные камни под ногами поблёскивали в сумерках, точно чешуя огромного змея.

Я замер на мгновение, впитывая эту тишину перед бурей.

— Так… — пробормотал я, поправляя пояс. — Пора найти управляющего.

Мне нужны были не слова и поклоны, а сухой лес, добротные доски и люди — те самые мастеровые, которые уже должны меня ждать.

Настало время превратить этот склеп в крепость, где моей жене не будет нужды дрожать от каждого сквозняка.

Но стоило мне сделать лишь несколько шагов, как в висках назойливым молотом застучала мысль. Я замер посреди пустынного двора, и брови мои сошлись у переносицы в тяжёлой складке.

Чертежи…

В этом замке, где каждый камень дышал стариной, не нашлось бы и клочка чистой бумаги. Здесь не было ни перьев, ни графита, а за стоимость пергамента почти равна стоимости карги.

— Чёрт... — глухо выругался я в предрассветные сумерки.

Не на пальцах же объяснять угрюмым плотникам, как возводить своды и расширять ложе. Я медленно побрёл вдоль крепостной стены, и в голове моей, точно шестерёнки старого механизма, заскрипели идеи. Придется выкручиваться, явил я миру свою решимость.

Сперва сойдёт и ветошь. В замке должно быть старое тряпьё и если вывернуть его наизнанку да вооружиться угольком из очага, выйдет сносный холст для моих задумок. Не слишком изящно для лорда, зато надёжно для строителя.

Но едва я утвердился в этой мысли, как новая догадка пронзила разум с остротой кавалерийской пики.

Бумага. Почему бы не создать её самому?

Я прищурился, глядя на серое ноябрьское небо, и горькая усмешка тронула мои губы. Эх, кабы судьба приложила меня по виску добрым подсвечником в разгар лета! Тогда природа буйствовала, и соки земли сами просились в дело. Но память, этот коварный союзник, подсказала иное: склоны окрестных холмов до сих пор укрыты побуревшим папоротником-орляком.

— Орляк... — прошептал я, и в глазах моих блеснул азарт первооткрывателя. —

Он не уступит ни крапиве, ни льну.

Мысли неслись вскачь: волокно размочить, разбить в однородную массу, превратить в кашицу...потомить… Но чем скрепить этот союз? Я остановился как вкопанный и вдруг расхохотался на весь двор, пугая сонных ворон.

— Овсяный кисель! — Ну конечно! Простая крестьянская снедь станет лучшим клеем.

А следом, точно кусочки мозаики, в общую картину легли слова кухаря о топинамбуре. Я звонко щёлкнул пальцами. В этом земляном яблоке крахмала — хоть отбавляй, а сироп из него выйдет слаще сахара. Вот тебе и взвары, и варенья… Удача сама плыла мне в руки. От сахара и диабет можно заработать, да и нет его, а здесь — чистая сила природы, залог здоровья для моей леди.

Я вновь зашагал вперёд, и походка моя стала твёрже.

— Ладно... — подытожил я. — Сначала прижмём к стене управляющего. Затем выстроим в ряд мастеровых. А после…

И усмехнулся своим дерзким думам.

— После мы станем первыми бумажными королями в этом забытом богом краю.

Я переступил порог кабинета Доннхада, неся с собой бодрый дух раннего утра. День едва успел расправить крылья, но предчувствие великих и, смею надеяться, добрых свершений уже наполнило меня силой. Когда тяжёлая дверь поддалась моему плечу, все присутствующие обернулись разом, точно пойманные на месте заговорщики; на их лицах застыло неприкрытое изумление — никто не ждал увидеть ярла в столь неурочный час.

В комнате, помимо самого Доннхада, находился муж лет тридцати, чья худощавая стать и пытливый взор выдавали в нём скорее человека пера и счёта, нежели меча. Аккуратно подстриженная борода и строгий вид обличали в нём ту породу людей, что привыкли усмирять хаос цифрами и порядком.

— Ярл Хокон, позвольте представить вам Малкольма, — поспешно промолвил Доннхад, нарушая тишину. — Мой верный помощник. Нет в этом замке и за его пределами такого угла, который бы ускользнул от его внимательного ока.

Я удостоил его коротким кивком. Мужчина склонился в почтительном поклоне, признавая мою волю.

И вдруг каменные своды коридора отозвались гулким многоголосием.

Тяжёлая поступь многих ног, дробный стук подкованных сапог и рокот знакомых голосов приближались, подобно весеннему грому. Мои губы тронула невольная усмешка.

— А вот и мои верные волки, — произнёс я, оборачиваясь к двери.

Сомнений не оставалось: Бьёрн и Орм вернулись, и, судя по грохоту, справились они со своей задачей гораздо спорее, чем я смел предполагать.

Я окинул кабинет внимательным взором, измеряя его тесноту. Скромная обитель: дубовый стол, пара осевших под тяжестью лет сундуков, лавки вдоль стен да полки, обременённые свитками и пыльными фолиантами. Для неспешных бесед — приют достаточный, но для того размаха, что я задумал… здесь негде было вздохнуть.

Я медленно покачал головой, и мой вердикт прозвучал сухо:

— Маловат.

Я развернулся к Доннхаду, и в моём голосе зазвенела сталь, не терпящая возражений.

— Сэр Доннхад.

Он мгновенно выпрямился, ловя мой взгляд.

— Да, ярл?

— Найдите для нас достойное пристанище, — я обвёл рукой скудные стены. — Нас ждёт труд, масштаб которого не терпит этих тисков.

Доннхад на мгновение замер, погрузившись в лабиринты собственной памяти. Я видел, как он мысленно перебирает ключи от каждой двери в этом замке. Наконец, тень узнавания озарила его лицо.

— Есть такое место, ярл, — произнёс он с внезапной уверенностью.

— Где же?

— В западном крыле, на первом ярусе, — он утвердительно кивнул. — Малый зал совета старших воинов. Просторная палата, помнящая ещё звон великих побед.

Я коротко кивнул, принимая его предложение:

— Подойдёт.

В коридоре уже гремел рокочущий бас Бьёрна, перекликавшийся с отрывистыми фразами Орма. Мои люди были близко, и энергия действия уже наполняла воздух. Я посмотрел на Доннхада, и в моём жесте была вся полнота власти:

— Веди нас.

Не дожидаясь ни поклонов, ни лишних слов, я широким шагом направился к выходу, навстречу новому дню и великим переменам.

Малый зал совета встретил меня гулким простором, и это первое впечатление легло на душу добрым предзнаменованием. Я переступил порог и замер в самом сердце комнаты, меряя взглядом крепость стен и высоту сводов. Древняя каменная кладка, тронутая сединой веков, всё ещё стояла незыблемо, а окна — непривычно широкие для сурового замка — впускали в сумрак щедрые потоки утреннего света.

— Весьма недурно… — негромко обронил я, впитывая дух этого места.

Стол, сиротливо замерший в центре, показался мне тесноватым, но в уме я уже набрасывал чертёж нового, дубового, способного выдержать груз любых замыслов. Три массивных стула и пара длинных скамей довершали скудное убранство — для первых шагов этого было более чем достаточно.

Пока я обживал взглядом простор, в залу потянулись мастеровые. Каждый сжимал в руках деревянную дощечку — грубый инструмент памяти, на котором угольком или острием ножа привыкли запечатлеть подённый труд.

Я медленно прошёл вдоль стены, присматриваясь к шероховатости камня, и вдруг замер. Одна из стен, оштукатуренная светлой известью, сияла в лучах солнца, словно чистый лист, ждущий своего летописца.

Губы мои тронула дерзкая усмешка.

— То, что нужно.

Я подошёл к очагу, выудил из остывающей золы острый кусок угля и вернулся к стене. Под недоумёнными взглядами людей, затаивших дыхание, я прижал чёрную метку к белизне извести. Первая линия легла уверенно и жёстко, прорезая тишину, а за ней, одна за другой, начали рождаться контуры нашего будущего.

Первое задание было лаконичным и суровым, как удар топора по дубу. Я прижал уголь к извести и размашисто очертил контуры ложа.

— Начнём с малого, — мой голос гулко отразился от сводов. — Кровать в наших покоях изжила свой век. Мне нужно иное.

Я быстро, уверенными штрихами, перекроил форму:

— Шире. Длиннее. Крепче. Сложите её так, чтобы она стояла веками. Я вновь прижал уголь к стене, и под его острой гранью начали рождаться очертания спинки — высокой, величественной, достойной конунга.

— Изголовье должно быть мягким, — произнес я, обводя контур. — Оббейте его лучшим гобеленом из тех, что привёз Бьёрн. А внутрь… — я на мгновение задумался, — внутрь положите прочёсанную шерсть или конский волос. Чтобы спина не знала камня.

Мастеровые завороженно следили за движениями моей руки.

— Матрас, это вот само ложе, сделаете таким же мягким, но упругим, — я начертил глубокое основание. — Плотным, чтобы в нём можно было утонуть после долгого дня.

Но когда дошло до основания, я нарисовал мощные, изогнутые опоры, глубоко вгрызающиеся в пол.

— А ножки… ножки выкуйте из доброго железа. Чтобы они выдержали и мой вес, и… всё прочее, что на этой кровати будет происходить.

В тишине зала этот мой довод прозвучал слишком веско. Бьёрн и Орм, до того хранившие суровую мину, не выдержали первыми. Короткий хмык Орма взорвался громовым хохотом Бьёрна. Они заржали так, что пыль посыпалась со старых знамен, переглядываясь с тем самым недвусмысленным видом, который понятен любому воину от фьордов до южных морей.

Я лишь мельком глянул на них, не скрывая кривой усмешки, и снова повернулся к онемевшим мастеровым.

— Делайте на совесть. Кровать не должна скрипеть, даже если по ней будет скакать табун лошадей.

Мастеровые согласно закивали, их ножи заскрипели по дощечкам, запечатлевая волю ярла. Но я не дал им опомниться, и следом на белой стене проступили строгие линии окон.

— Второе, — я обвёл рамы. — Двойной переплёт для оконных стёкол.

Тишину зала нарушил осторожный, сухой кашель. Малкольм выступил вперёд, и в его взгляде читалось смятение человека, привыкшего считать каждую медную монету.

— Ярл… — начал он, запинаясь. — Стекло в наших краях — редкий гость. Удача уже в том, что в окнах блестит хотя бы один ряд прозрачного камня. Но два… — он горестно качнул головой, — где же взять такую роскошь?

Я обернулся к нему. Медленно, давая каждому мгновению вескость камнепада.

— В наши покои, — я с хрустом ткнул угольком в чертёж, оставляя жирную чёрную точку. — Достать.

Я выдержал паузу, позволяя тишине стать невыносимой.

— Снимите их в пустующих залах, выкупите у купцов, соберите по крохам — мне безразлично. Но двойным рамам быть.

Я перевел взор на управляющего и Малкольма. В моём взгляде, должно быть, отразился холод северных фьордов, ибо оба они внезапно утратили краску в лицах. По залу пронесся вихрь поспешных кивков и сбивчивых заверений:

— Да… конечно… ярл… как прикажете… немедля…

Я сухо кивнул, принимая их покорность, и вновь обратился к стене, где уголь уже жаждал новых линий.

В углу, точно старый ворон на мачте, притаился Фроде — мой хёвудсмит. Он взирал на происходящее с лукавым прищуром, пряча усмешку в густой бороде. Фроде знал Хокона дольше, чем иные знают собственных братьев, и ведал одну незыблемую истину: перечить воле Хокона — всё равно что спорить с идущим на скалы ледником. Те немногие смельчаки, что пытались, давно обрели покой в холодных объятиях морских глубин.

Я завершил последний штрих и развернулся к притихшим мастерам. Тяжёлый хлопок моей ладони по дубовому столу прозвучал как выстрел, заставив их вздрогнуть.

— Так. Всем ли ясен мой наказ? — мой голос заполнил залу, не требуя иных подтверждений, кроме их поспешных кивков. — Тогда шевелите мозгами, прикидывайте расход леса и железа. И я жду результат. Всё это нужно было уже вчера.

Я отбросил истерзанный уголёк на стол и направился к выходу, на ходу бросая распоряжения:

— Сейчас я дам задания остальным, и мы отправимся в мои покои — камни не терпят примерных обмеров.

Но у самого порога я замер и обратил взор к Фроде.

— А теперь твой черёд, мой старый друг.

Мой хёвудсмит вмиг растерял свою весёлость и выпрямился, ловя каждое моё движение. Я вновь взял уголь, и на белой извести, словно по волшебству, начали рождаться очертания невиданных доселе вещей.

Сперва — уютная детская кроватка, чьи линии обещали покой. Следом — высокий, статный платяной шкаф и письменный стол, таящий в себе хитрые ящики. Я пририсовал детский стульчик — складной, чтобы маленький человечек мог на равных пировать со взрослыми, — и, наконец, удобный стол для пеленания.

Фроде подался вперёд, вглядываясь в чертёж с тем священным трепетом, с каким мастер изучает диковинный заморский механизм. Он издал тихий, протяжный свист и медленно покачал головой.

— Клянусь всеми богами… такого дива я ещё не зрел, ярл.

Я подошёл к нему и тяжело опустил руку на его плечо, чувствуя под ладонью крепость его духа.

— Это для моего сына, Фроде, — произнёс я, и в моём голосе проскользнула нота, которую я редко позволял себе при людях.

Фроде слушал меня с тем глубоким вниманием, с каким старый морской волк внимает песне ветра перед штормом. Я замер перед рисунком детской кроватки и негромко, но веско произнес:

— Только твоему чутью под силу отыскать в лесах ту древесину, что даёт силу. — Я коснулся пальцем очертаний маленькой кроватки. — Сработай её так, чтобы дерево стало нежнее шёлка. Помни: кожа моего сына не должна знать ни единой занозы, ни малейшей шероховатости.

Старый мастер медленно кивнул, и в его глазах отразился груз ответственности.

— Да, ярл… — он вновь обвёл взглядом чертежи, словно вдыхая в них жизнь.

— Задача… что и говорить, завидная. Но мы справимся. Мои топоры ещё не разучились петь.

— В этом я не сомневаюсь, — отрезал я, чувствуя, как план обретает плоть.

Фроде на мгновение задумался, потирая мозолистую ладонь.

— А кого из помощников ты определишь мне для работы в самих покоях? — Спросил я.

— Что за великую перестройку ты затеял там, в каменном чреве замка? — Удивился Фроде.

Я усмехнулся, видя, как в нём пробуждается азарт строителя.

— Вижу, старый лис, тебе не терпится заглянуть за занавес? — Я вновь взял уголь и провел жирную, уверенную черту вдоль основания рисунка. — Полы, Фроде.

Он нахмурился, не сразу уловив мой замысел.

— Полы?

— Именно. Мы вырвем холодный камень из-под ног. Настелим новое дерево — прочное, как наши щиты, и гладкое, как палуба моего верного драккара.

Лицо Фроде озарилось пониманием, и на его губах заиграла предвкушающая улыбка.

— И чтобы ни одна капля сырости, ни один ледяной вздох подземелий не посмели коснуться этого дерева, — добавил я, чеканя слова.

— Сделаем, ярл, — ответил он с той непоколебимой уверенностью, что дороже золота. — Всё сотворим в лучшем виде.

Старый мастер серьёзно кивнул, и в его взгляде я прочёл обет: всё будет сработано так, будто руками самих богов-кузнецов.

Я отложил истерзанный уголёк, и его стук о стол прозвучал финальной точкой в нашем совете.

— Раз воля моя ясна каждому — за дело.

Я решительно направился к выходу, чувствуя, как замок начинает содрогаться под напором моей воли.

— Идём, — бросил я через плечо, и мой голос эхом отозвался от высоких сводов. — Пора снять мерки с камня, пора ему расставаться со своей наготой.

Я замер у самого порога и обернулся к Фроде, чей взгляд всё еще был прикован к белой стене.

— А ты, старый друг... — я указал на испещрённую углем известь, — отныне входи в мой кабинет без доклада, в любое время дня. Эти рисунки — твоя карта и твой закон. Вдохни в них жизнь.

Он коротко, по-военному кивнул, принимая негласное право на доверие.

Мы вышли из залы, и стук наших сапог по плитам коридора прозвучал как начало долгого марша. Время слов миновало — наступало время топоров, рубанков и перемен, которые навсегда изменят облик этого мрачного замка.

Мойра.

Я пробудилась с удивительной лёгкостью, словно ночная прохлада вымыла из души все тревоги. Впервые за долгие луны сон мой был глубоким и чистым, принеся истинное исцеление усталому телу. Некоторое время я просто лежала, завороженно созерцая игру теней на потолке, а затем потянулась всем существом, и невольная улыбка тронула мои губы.

— Как же благостно… — прошептала я в тишину, дивясь собственному покою.

В этот миг дверь едва слышно охнула, и в покои, подобно крадущейся кошке, скользнула Агнес. Её шаги были невесомы, как падение первого снега.

— Пора, моя ягодка, — пропела она своим мягким, баюкающим голосом. — Пора омыть лицо и стряхнуть остатки снов. Скоро подадут завтрак, не должно встречать день в небрежении.

Я приподнялась на ложе, накинув на плечи тёплую шаль, и доверилась её привычным заботам. Прохладная вода коснулась кожи, возвращая мыслям ясность, а затем Агнес помогла мне облачиться в утренние одежды. Её искусные пальцы принялись за мои волосы, ловко сплетая пряди в тугие, аккуратные косы.

— Сегодня ты сияешь, — молвила она, глядя на моё отражение.

— И на сердце у меня сегодня светло, — отозвалась я с тихим вздохом облегчения.

Но едва она закрепила последнюю шпильку, из соседней залы донеслось сдержанное оживление: мелодичный звон посуды и приглушённый ропот голосов. Кто-то уже накрывал к столу, неся с собой ароматы, которых я прежде не знала в этом доме.

— Твой завтрак, ягодка, — пропела Агнес, отступая в сторону.

Я поднялась и неспешным шагом вошла в залу, предвкушая привычный набор утренней трапезы. Но едва мой взор коснулся стола, я замерла, не смея верить очам.

Прежний порядок вещей рухнул. На белёном дереве покоился поднос, убранство которого казалось нежданным даром небес. Два варёных яйца и мисочка густой и сытной каши, ещё хранивших тепло огня, соседствовали с кувшинчиком молока, белого, как первый снег. Рядом стояла мисочка с нежным творогом, золотились свежие лепёшки, а в высоком сосуде дышал паром густой ягодный взвар.

Я медленно, словно боясь спугнуть это видение, подошла ближе.

— Как странно… — сорвалось с моих губ едва слышным вздохом.

Обычно утро встречало меня терпким сыром, чёрствой лепешкой и чашей разбавленного эля — горьким зельем, которое, по заверению служанок, должно было унимать утреннюю немочь. Но хмель лишь туманил голову, не принося исцеления плоти.

Я дрожащей рукой наполнила кубок ягодным настоем. Воздух вмиг наполнился тонким, дурманящим ароматом леса и тягучего полевого мёда. Сделав первый, опасливый глоток, я замерла, прислушиваясь к себе.

— Боже… какое блаженство…

Тёплая, ласкающая горло влага, в которой сладость боролась с благородной кислинкой, мягко разлилась по телу. И чудо свершилось: изнуряющая тошнота, мой верный и злой спутник, отступила, тая под натиском этого тепла. Я не выдержала и рассмеялась — тихо, изумлённо, чувствуя, как ко мне возвращаются силы.

— Это же… истинное чудо.

Тут мой взгляд упал на ещё одну мисочку. В ней оказались перетёртые ягоды с мёдом. Я зачерпнула немного ложкой и прикрыла глаза.

— Боже… как вкусно, — тихо прошептала я, смакуя каждую каплю.

С каждым глотком по телу разливалось приятное тепло, и мне действительно становилось легче. Я посмотрела на служанку, застывшую у двери:

— Передайте кухарю мою благодарность. Всё выше всяких похвал.

Она почтительно поклонилась, а я добавила с улыбкой:

— И пусть это подают мне каждое утро.

Служанка вдруг осеклась. Я почувствовала, как потяжелела внезапная тишина, и подняла взгляд.

— В чём дело?

Девушка неловко переминалась с ноги на ногу, избегая смотреть мне в глаза.

— Миледи… — её голос дрогнул.

— Да? Говори же.

— Всё это… — она запнулась, — было приготовлено по приказу вашего мужа.

Сердце пропустило удар. Я замерла, недоверчиво переспросив:

— Что?

— Он лично приходил на кухню, — выпалила служанка, будто боясь моей реакции. — Сам стоял над душой у кухаря и объяснял, как именно смешивать.

Пальцы ослабли, ложка едва не выскользнула из рук и не звякнула о край посуды.

— Он… сам?

— Да, миледи. Милорд лично отдавал указания.

В голове воцарился хаос. Я смотрела на алые ягоды в меду, и они больше не казались просто едой. Неужели он думал обо мне? Неужели нашёл время среди своих дел?

«Ну надо же…» — эхом отозвалось в мыслях.

Я заставила себя снова поднести ложку к губам. Вкус стал ярче, пронзительнее. К горлу подкатил странный комок.

Откуда он знает…

Я медленно съела ещё одну ложку сладких ягод.

…что мне так хочется кисленького и сладенького?

Когда с завтраком было покончено, я почувствовала себя гораздо лучше. Тошнота почти ушла, в теле появилась приятная лёгкость, и даже настроение стало светлее.

Я поднялась из-за стола, чувствуя прилив новой, деятельной энергии.

— Агнес, — позвала я, — пойдём. Найдём экономку. Мне нужно выбрать ковры и гобелены для своих комнат. Пора вдохнуть в них жизнь.

Глаза служанки тут же вспыхнули интересом.

— Давно пора, миледи! — с готовностью отозвалась она.

Мы покинули залу и направились к кладовым. Долго искать не пришлось: почтенная женщина была на месте, поглощённая проверкой сундуков и бесконечных списков. Услышав мою просьбу, она лишь понимающе кивнула и провела нас вглубь помещений, туда, где за тяжёлыми дверями хранились самые ценные ткани.

В кладовой царила благородная прохлада. Воздух здесь был особенным — густым, напоённым ароматами овечьей шерсти, сушёной лаванды и старого дерева. Вдоль стен молчаливыми стражами стояли массивные сундуки, а на высоких перекладинах покоились тяжёлые свитки гобеленов и ковров.

Экономка подошла к одному из ковров и одним уверенным движением развернула полотно.

Перед нами расстелилось тяжёлое полотно густого, тёмно-красного цвета, прошитое всполохами золотистых узоров. Шерсть оказалась удивительно мягкой и плотной, а орнамент из переплетающихся ветвей напоминал живую виноградную лозу, застывшую в ворсе.

Я коснулась поверхности кончиками пальцев, ощущая тепло материала.

— Этот — в спальню, — решила я.

Следом экономка развернула другой — благородного серо-синего оттенка с тонким, едва уловимым рисунком. От него веяло спокойствием и прохладой, словно от морской глади в ясный, тихий день.

— А этот украсит залу.

Мы продолжали поиски, погружаясь в сокровищницу тканей. Один ковёр, тёмно-зелёный и массивный, хранил на себе отпечаток старины: по нему кружили в вечной погоне причудливые звери. Другой — песочного цвета с лаконичными алыми полосами по краям — выглядел строгим и торжественным.

Наконец настал черёд гобеленов. На первом оживала сцена охоты: всадники с занесёнными копьями мчались за оленем сквозь чащу из тёмных ветвей. Второй же казался воплощением весны — птицы, вышитые золотом, прятались в изумрудной листве виноградников.

Я замерла, представляя, как эти яркие полотна преобразят мои покои, согревая своим видом холодные каменные стены.

— Этот… и вот тот, — я указала на два самых искусных гобелена.

Экономка почтительно склонила голову:

— Не извольте беспокоиться, миледи. Сейчас всё доставят.

Пока слуги подхватывали тяжёлые рулоны, мы с Агнес направились обратно, предвкушая, как преобразится мой новый дом.

Когда мы вышли в галерею, нам навстречу шёл отец. Увидев меня, он замедлил шаг и остановился, искренне удивлённый.

— Мойра? — вскинул он брови. — Чем ты занята в такой ранний час?

Я не сдержала лёгкого вздоха.

— Тем, что пытаюсь превратить свои покои в жилое место. Ищу ковры и гобелены.

— Что? — Он нахмурился, не понимая.

— Мои комнаты совершенно не обустроены, — я слегка развела руками. — Голые каменные стены, ледяной пол… Ни единого клочка шерсти, чтобы согреть пространство.

Отец замер посреди галереи, глядя на меня так, будто я сообщила нечто невероятное.

— Как это — не обустроены? — в его голосе закипело возмущение. — Я лично отдавал приказ подготовить всё к твоему приходу!

Он досадливо взмахнул рукой, восстанавливая события в памяти.

— Я ведь отправил гонца заранее, ещё до нашего приезда…

Лицо его начало темнеть от гнева.

— Мои указания были предельно ясны: достойные покои для моей дочери. Кто посмел…

Я быстро шагнула к нему и мягко коснулась его руки.

— Отец, прошу, не нужно.

Но он всё ещё кипел:

— Кто осмелился пренебречь моим словом?!

— Уже всё решено, — тихо, но уверенно перебила я.

Он замолчал и посмотрел на меня внимательнее, словно впервые замечая мою самостоятельность.

— Решено?

— Да, — я кивнула. — Мы с Агнес уже выбрали всё необходимое. Самые лучшие ковры и гобелены уже несут в мои комнаты.

Несколько секунд отец всматривался в моё лицо, а затем его черты разгладились, и в глубине глаз промелькнула тёплая, горделивая улыбка.

— Что ж… вот и хорошо, — выдохнул он.

Однако я заметила, что тень недовольства не исчезла окончательно — он явно не собирался спускать с рук такую оплошность тем, кто не выполнил его волю.

Я слегка склонила голову в почтительном поклоне.

— Тогда я поспешу, отец. За всем нужен присмотр.

— Ступай, — он кивнул, провожая меня взглядом.

В сопровождении Агнес я поспешила в своё крыло, предвкушая, как преобразятся пустые комнаты. Но ещё на подходе к дверям до меня донеслись странные звуки: глухой стук, скрип дерева и гомон множества голосов.

Я замерла на пороге, поражённая открывшейся картиной. В моих покоях яблоку негде было упасть. Мастера сновали туда-сюда с инструментами: кто-то измерял простенки верёвкой с узлами, кто-то чертил пометки углём на дощечках, обсуждая детали отделки.

В самом центре этого водоворота стоял Хокон. Его голос — низкий, спокойный, но не терпящий возражений — перекрывал шум работы.

— Здесь возьмёте шире, — распоряжался он, указывая на стену. — Кровать передвинуть.

— Слушаюсь, ярл, — почтительно отозвался старший мастер.

— Оконные рамы заменить на двойные. Сделайте так, чтобы не было ни малейшего сквозняка. Все щели законопатить, как в моём драккаре.

Я не успела опомниться, как мимо меня начали выносить мебель. Один за другим из спальни выплывали мои сундуки, за ними потащили тяжёлую скамью и лари с одеждой. В голове воцарилась полная растерянность.

— Что… что здесь происходит? — едва вымолвила я.

Хокон обернулся на звук моего голоса. Его взгляд на мгновение задержался на моём лице, изучая реакцию, после чего он коротко бросил рабочим:

— Продолжайте.

Он обернулся к одному из своих людей:

— Малкольм, остаёшься за старшего. Следи за каждым движением.

— Будет исполнено, ярл! — мужчина вытянулся в струнку.

Подхватив со стола свой тёплый плащ, Хокон направился прямо ко мне.

Я замерла, не в силах сдвинуться с места, пока в голове теснились вопросы. Хокон подошёл вплотную, возвышаясь надо мной, словно скала.

— Мойра, — негромко позвал он.

Я подняла на него взгляд, полный растерянности.

— Да?

Уголки его губ дрогнули в едва заметной, почти неуловимой улыбке.

— Сегодня чудесный день.

— Да?.. — я непонимающе моргнула, всё ещё глядя на суету за его спиной.

— Пойдём, — спокойно продолжил он, не обращая внимания на мой ступор. — Прогуляемся по саду.

— Прямо сейчас? — изумилась я.

— Прямо сейчас. Для ребёнка это пойдёт на пользу.

Прежде чем я успела возразить или спросить о судьбе своих покоев, он аккуратным, почти бережным движением накинул мне на плечи свой плащ. Плотная, прогретая теплом его тела ткань мягко легла на кожу, и я почувствовала, как к щекам приливает жар.

— Идём, — он слегка кивнул в сторону выхода, приглашая следовать за ним.

Я опустила глаза, боясь выдать себя. В груди вдруг так сладко и тревожно затрепетало сердце — точь-в-точь как в детстве. Когда я всё же решилась снова взглянуть на него, то не узнала его взора. Он смотрел на меня ласково, с такой непривычной мягкостью, что у меня перехватило дыхание.

— Пойдём на прогулку, — повторил он вкрадчиво.

И добавил, нежно прищурившись: — Рыбонька моя.

От этого ласкового прозвища по моему телу пробежала дрожь, а смущение захлестнуло с головой.

Но всё же кивнула.

— Хорошо…

Он протянул руку.

И мы вместе вышли из комнат, оставив мастеров за работой.

* * *

В саду царила глубокая, благородная тишина. Ноябрь уже успел сорвать с ветвей почти всё золото листвы, но этот день выдался на редкость ласковым и безветренным. Воздух, кристально чистый и прозрачный, был напоён терпкими ароматами влажной земли и уснувшего леса.

Узкие тропинки вились между тёмными очертаниями кустов и узловатыми старыми яблонями. Под ногами, вторя их неспешному шагу, едва слышно шуршал сухой ковер из опавших листьев. Хокон бережно поддерживал Мойру под руку, и в этой неторопливости чувствовалось их общее желание продлить мгновение хрупкого покоя.

Наконец Хокон нарушил молчание, взглянув на жену с нескрываемым вниманием:

— Как ты себя чувствуешь сегодня, милая?

Мойра ответила ему слабой, но искренней улыбкой.

— Хорошо. Удивительно, но сегодня тошнота совсем отступила.

Она чуть смутилась от такой откровенности и тихо добавила:

— Спасибо за завтрак. Это было… именно то, чего мне так отчаянно хотелось.

Хокон ответил тихим, грудным смешком, в котором больше не было прежней суровости.

— Я рад, рыбонька моя, что угодил тебе.

Хокон замедлил шаг и посмотрел на неё с особенным, глубоким вниманием.

— Дело не только во вкусе, — он накрыл её ладонь своей, согревая. — Это ещё и полезно. И тебе… и нашему малышу.

Он на мгновение смолк, подбирая слова, и добавил уже серьёзнее:

— А вот эль и вино ему сейчас лишь во вред.

При этих словах Мойра внезапно побледнела. Она резко остановилась, и в её широко распахнутых глазах отразился подлинный испуг.

— Я… я не знала этого, — прошептала она, и голос её дрогнул от подступившей тревоги.

Хокон мягко, но уверенно сжал её пальцы, успокаивая.

— Ничего, — его взгляд был твёрдым, как скала, и в то же время непривычно тёплым. — Теперь мы будем делать всё как надо. Не волнуйся, рыбонька.

Они сделали еще несколько шагов по шуршащей листве, как вдруг Мойра негромко вскрикнула: — Ой!

Хокон тут же напрягся, его рука мгновенно легла на её плечо в защитном жесте.

— Что? Что случилось?

Она замерла, с изумлением прижимая ладонь к животу.

— Он… он толкается!

Хокон на мгновение окаменел. Затем, с какой-то почти благоговейной нерешительностью, он медленно положил свою ладонь на её живот. И вдруг под его пальцами отозвался лёгкий, отчётливый толчок. Крохотная пяточка заявила о себе миру.

Лицо сурового ярла преобразилось в один миг. Взгляд смягчился, в нём проступило что-то обезоруживающе искреннее, почти детское — смесь безграничного удивления и тихой, светлой радости. Он стоял неподвижно, боясь даже вздохнуть, чтобы не спугнуть это хрупкое чудо. И, может быть, ещё больше — чтобы не спугнуть другое, то едва уловимое доверие, что только-только начало прорастать между ними.

Мойра больше не сжималась при его приближении, и это было для него дороже любых побед.

Однако природа брала своё. Взгляд Хокона невольно скользнул ниже, задержавшись на округлившейся под тонкой тканью платья груди. «Налилась…» — обожгла короткая мысль. Он медленно перевел взор выше: к выступающим ключицам, к изящному изгибу шеи и, наконец, к её губам — нежно-розовым, чуть приоткрытым в томительном ожидании.

Дыхание Мойры сбилось. Она почувствовала, как сердце зачастило, ударяясь о рёбра, а внизу живота разлилось пугающее, но сладкое тепло. «Что со мной?» — пронеслось в растерянных мыслях, прежде чем мир вокруг перестал существовать.

Хокон склонился к ней. Его поцелуй оказался невесомым, почти робким — совсем не таким, каким она его помнила. В нём не было принуждения, лишь бесконечная нежность. Голова Мойры пошла кругом от этого неожиданно прекрасного чувства, она уже была готова ответить, даже подалась навстречу…

Но внезапно, словно ледяной всплеск, в памяти ожила другая картина. Тот самый день. Грубая сила, тяжесть чужого тела, раздирающая боль, парализующий страх и бессилие.

Она вздрогнула всем телом и резко отшатнулась, разрывая едва начавшуюся близость. Момент рассыпался в прах. Мойра смотрела на него широко распахнутыми, полными ужаса глазами, всё ещё видя перед собой тени прошлого.

Хокон замер. Несколько долгих секунд он молча изучал её лицо, и в его взгляде не было ни тени обиды — лишь полное понимание.

— Не бойся, рыбонька моя, — тихо произнёс он, и его голос прозвучал как надёжный якорь в бушующем море. — Я не трону тебя… пока ты сама этого не захочешь.

Он снова осторожно взял её под локоть и, словно ничего не случилось, повёл дальше по тропинке, нашёптывая милые нежности и давая ей время вновь обрести опору под ногами.