Я не знал что ответить. Да и не хотел, если честно. Меня вся эта ситуация жутко бесила.

Вместо ответа я отвел взгляд, этого хватило: губы Татьяны дрогнули, веки медленно опустились. У стены Антипка шумно втянул воздух, уже собираясь что-то сказать, однако промолчал.

У входа засуетились. Врач, разбиравший повязки, поспешно вытер руки и знаком велел помощнику убрать ведро с грязным тряпьем. Часовой вытянулся. Снаружи заговорили сразу несколько офицеров, затем после резкого окрика все расступились.

В палату вошел Даву. Его я помню хорошо, видел его портреты, ведь он один из тех кого я представлял целью для Отряда. Он ввалился в грязных сапогах и запыленном мундире, поджарый и деловитый. Следом появились двое офицеров: один нес мои вещи, другой прижимал к боку пачку бумаг.

Маршал обратился к врачу.

— Состояние?

Доктор доложил: рана в боку, большая потеря крови, сильный удар по голове, говорить может, хотя недолго. Молодой русский лежит без сознания и может снова провалиться в беспамятство. Тот, что у стены в норме.

Выслушав его, Даву подошел ко мне.

— Когда вы видели императора в последний раз?

О как. Даву задал слишком грамотный вопрос. Место и направление его пока не интересовали; маршал проверял меня, рассчитывая поймать на противоречиях.

Что ж, поиграем, маршал.

— Перед тем, как ваши люди меня скрутили.

— Он был жив?

Белое полотно на лице Бонапарта, бешеный взгляд поверх кляпа, ремни вокруг тела и сосредоточенный Фигнер рядом — он явно выбирал для нас самые неприятные способы казни.

— Дышал.

Даву прищурился.

— Он был ранен?

— Нет.

— Он мог говорить?

— С трудом.

Я сдержал ухмылку, с кляпом много не наговоришь. Маршал едва заметно повернул голову к адъютанту, тот записал подробность. Каждым ответом я уточнял направление поиска: Наполеон жив, связан, его везут на машине. Французы восстанавливали маршрут и оценивали возможности тех, кто его увез.

— Эта «самоходная телега» сломана? — Даву смотрел в упор.

Отпираться смысла уже не было. Раз вопрос задан именно в таком ключе, французы знали достаточно.

— Шла с трудом, — ответил я.

— Причина?

Ага, ша, разбежался. Все тебе расскажи. Переведя взгляд на врача, я прикрыл глаза и обмяк на подстилке.

— После такой кровопотери подробности как-то вылетают из головы.

Только теперь Даву внимательно осмотрел мою повязку.

— Проверьте, — бросил он медику.

А ведь играть не пришлось. Стоило врачу осторожно коснуться раны, как под ребрами обожгло, язык присох к небу, а виски покрылись холодным потом.

— Он слаб, — подтвердил врач. — От долгого разговора снова откроется кровотечение.

— Долгая беседа мне ни к чему, — буркнул Даву, склонившись ближе. — Кто управлял «телегой»?

Так и хотелось сказать, что водителем был мой лучший соратник, оставивший только после прямого приказа. Сейчас на нем держалась вся затея. От усталости я едва не произнес имя, настолько ясно представил его руки на рычагах.

— Мы называем эту должность — водитель.

— Из вашего имения?

— Да.

— Имя.

Я промолчал.

Даву продолжал смотреть мне в лицо. За стеной требовали свежих лошадей и спорили офицеры: один рвался на восток, другой поминал Бертье и штабные приказы. Маршал слушал вполуха, выхватывая из общего гула нужное, и довольно быстро оставил имя Вани в покое.

— Куда направилась «телега»?

— Лесом.

Адъютант вскинулся, однако короткий жест Даву вернул его на место.

— Вы знали, где устроить засаду. Ваши люди отсекли наших у угольных ям. Вы стреляли по проводникам. «Телега» не могла уйти просто «в лес».

На секунду я прикрыл глаза. Ответ «не знаю» его не устроит. Грубую ложь Даву распознает.

— Я знал только место отхода, — сказал я. — Дальше маршрут вел другой человек.

Почти правда, Фигнер лучше знал дорогу, Иван управлял машиной, а моя часть пути закончилась у пня.

Даву оставил ответ как есть.

— Сколько человек в «телеге»?

Я молчал.

— Русский мастер, список имен мне пока не требуется. Я хочу оценить возможности. «Телега» тяжелая и шла медленно, следовательно, каждый человек добавлял вес.

Даву рассуждал убедительно, потому вопрос и был опасен.

— Ровно столько, чтобы удержать пленного, — выдавил я.

— Был ли там второй пленный?

Рустам. Французы либо знали, либо уже догадывались. Достаточно найти одного свидетеля среди преследователей, и они восстановят все остальное. Ладно, пусть знают что я не буду врать, глядишь, привыкнут и будут доверчивее.

— Рядом с ним находился слуга императора.

Даву нахмурился.

Татьяна лежала, следя за разговором из-под опущенных век. Антипка у стены тоже не отсвечивал, втянул плечи, опустил взгляд и держал рот на замке как и полагалось сидеть избитому слуге.

Даву не изменил тон даже во время распоряжений:

— Русского мастера держать живым. Сонных капель не давать. Воду — понемногу. Врач докладывает о каждом изменении. Пленного у стены передать штабным. Молодого русского оставить здесь.

Выходило паршиво: маршал просто менял караул и порядок содержания. Антипку собирались отрезать от нас. Татьяна оставалась рядом, и Даву почему-то лично распоряжался судьбами нас троих.

За стеной спор перешел в крик. По обрывкам французской речи я разбирал тревожную картину: Бертье требует подтверждений, гвардии пока ничего не докладывать, корпуса ждут приказа. Кто подпишет бумаги? Поисковые группы отправить к реке и просекам. О победе люди за дверью уже не думали, ведь начался дележ власти после исчезновения Наполеона.

Даву все слышал. Лицо маршала оставалось неподвижным, зато офицеры свиты заметно нервничали.

— От угольных ям отправить лучших людей, умеющих читать следы, — приказал он. — Проверить каждую просеку, опросить крестьян. Найти вторую машину либо место, где ее бросили. Главная цель — «телега».

Офицеры почти бегом покинули палату. Даву задержался на пороге.

— Вы выиграли для них время, — сказал он.

Я оставил реплику без ответа. Вот уж очевидное выдал. Маршал еще раз велел врачу поддерживать меня в сознании и вышел. За дверью сразу стихли голоса, лишь кто-то снова резко произнес имя Бертье. С каждой проведенной здесь минутой Иван уходил дальше. Мы с Даву понимали это одинаково хорошо.

Врач потянулся к моей повязке. Татьяна лежала с закрытыми глазами и ловила каждое слово, Антипка по-прежнему глядел в пол. Якунчиков определенно подобрал дочери правильного пса.

У входа снова закричали:

— Русский офицер! Жив, крови потерял уйму!

В палату внесли носилки. Шедший следом солдат придерживал раненому руку. Врач велел освободить место у окна. С носилок свисали грязные сапоги, выше виднелись исполосованный мундир, кровь на воротнике и знакомая кисть с перстнем.

Когда носилки повернули к свету, я едва удержался от ругательства: да что ж ты будешь делать…

После удара по голове я сперва решил, что мне мерещится. За эти часы в лазарет приносили одного раненого за другим, и различать их я начал по приметам: сапог с оторванной шпорой, рукав с чужой перевязью, грязь на воротнике, кровь у края подстилки. Лица удавалось разглядеть позже, когда врач склонялся ниже или санитар поворачивал носилки к свету.

Этого раненого несли осторожнее. Один санитар держал носилки у головы, второй — у ног, третий поддерживал свисающую руку. Даже без памяти человек выглядел так, будто сейчас откроет глаза и едко поинтересуется криворукостью медиков.

На носилках лежал Толстой.

Я дернулся, туго стянутые запястья обожгло, в боку дернуло. Французский помощник прижал меня к подстилке и приказал:

— Лежать.

Хотелось плечом его оттолкнуть, рукой, зубами — чем угодно. Получилось лишь втянуть воздух и захлебнуться болью. Пока я приходил в себя, Толстого уже уложили на соседний стол. Врач разрезал мундир у груди; пропитанная кровью и грязью ткань прилипла к телу, и ножницы приходилось продвигать с усилием. Один помощник опустил лампу, другой подал чистые тряпицы.

— Воды, — потребовал врач.

У входа стоял Даву, весь в дорожной пыли, следил он уже за обоими пленными.

Склонившись над графом, врач ощупал рану.

— Большая потеря крови. Ранение у груди. Удар по голове.

Даву подошел ближе.

— Жив?

— Жив. Очень слаб.

— Лечить так же тщательно, как этого, — он указал подбородком на меня.

Жестом Даву отослал лишних солдат. В Толстом он ценил старшего русского офицера, захваченного у места отхода, такой пленный стоил дороже десятка рядовых.

Когда врач ввел пальцы под край раны, Толстой дернулся, и санитар навалился ему на плечи. Я на миг зажмурился. Сразу вернулись гать, низина, Пахомов и люди, уходившие по мокрому лесу. Раз граф оказался здесь, французы прошли глубже, чем я рассчитывал, и часть отхода сорвалась. Кто-то остался у корней, кто-то добрался до воды, кто-то сейчас тащил Пахомова.

Я же, связанный ювелир, привыкший управляться с тонкой проволокой и камнем, теперь с трудом управлялся даже с собственным взглядом. Задержу его на Татьяне — Даву заметит. Позову Толстого — французский писарь отметит связь. Скажу хоть слово Антипке — дворового сразу уведут отдельно.

Маршал повернулся к офицеру с бумагами.

— Где взяли?

Тот развернул лист.

— У гати, господин маршал. При нем были пустые чехлы и ящики. Наш капитан ранен. Солдаты говорят, русский сторожил отход.

— Имя?

— Называли графом. Один из нижних чинов слышал фамилию Толстой.

Даву перевел взгляд на стол, потом скосил глаза в мою сторону. Связал-таки со мной? Обидно, однако. Плохо, что у на меня все больше рычагов давления.

Писарь быстро заскреб пером. Теперь в распоряжении французов находился уже и Толстой — человек, командовавший отходом и державший людей у гати. Раньше Даву располагал Саламандрой, сведениями о машинах и пневматике, а также фактом захвата императора. С появлением графа он получил вторую дорогу к Отряду и сразу принялся искать, где они сходятся.

Врач работал быстро, разрезал ткань до плеча, очистил рану, потребовал еще тряпиц и велел лучше держать лампу. Толстой оставался без памяти, едва шевеля губами. Он мог звать людей, ругаться или просто цепляться за каждый вдох — слов я все равно не разобрал.

Я снова дернулся, уже слабее. Помощник врача сильнее прижал меня к подстилке. Даву проследил за движением, затем посмотрел на Толстого, Татьяну и Антипку. Вопросов не последовало: наших реакций ему хватило.

— Русских держать на местах, — распорядился он.

Офицер снял с Толстого пояс, забрал футляр с бумагами, кошель, часы, нож, платок и несколько мелочей из карманов. Солдат потянулся к сапогу, однако врач резко остановил его: тот мешал добраться до раны. После поднятой ладони Даву солдат отступил.

— Остальное собрать после, — сказал маршал. — Бумаги и знаки сразу ко мне. Русские записи перевести. Особо выписать имена.

Требование выписать имена мне не понравилось. По фамилиям французы доберутся до Отряда.

Татьяна смотрела в потолок, Антипка с усердием изображал тупого дворового.

Затянув новую повязку на груди графа, врач проверил дыхание. Толстой в сознание не пришел; из-за крови и копоти его лицо казалось осунувшимся и почти чужим. И все же передо мной лежал живой командир Отряда, друг, которого я послал на войну.

Облегчения я так и не испытал. Захватив раненого офицера, французы получили путь к моим людям.

Даву велел отложить допрос раненых. Я успел приготовиться к худшему: после пропажи императора французам хватало злости и на крик, и на кулак, и на саблю у лица. В лазарете уже собрались желающие доказать усердие — молодые офицеры, жандармы, солдаты у дверей. Каждый мог решить, будто именно он вытянет из русского пленника нужное слово.

Маршал выбрал другой порядок: отошел ко входу и подозвал двух офицеров, врача и писаря. Говорил он негромко, однако отдельные распоряжения доходили. Молодой офицер попытался возразить. Даву даже головы к нему не повернул, и офицер замолчал на середине фразы.

Даву берег нас для добычи сведений.

Солдаты у двери начали выходить по двое. Возле стола остались врач, помощники, писарь и караульные. Шума стало меньше, зато каждый русский теперь лежал под отдельным надзором.

Меня оставили у стены рядом с врачебным столом. Один караульный встал у ног, второй — немного позади изголовья. Веревки проверили, узел подтянули, после чего помощник врача вновь осмотрел повязку на боку. Воды дали два глотка; на третьем врач отнял кружку.

— Хватит.

И на том спасибо, язык перестал липнуть к небу, хотя дальнейших милостей никто не обещал.

Врач получил короткий приказ: часто проверять рану, не позволять мне уснуть, при бреде сразу звать офицера. Для французов я превратился в ценный груз, который обязан дышать. Французы связывали Саламандру с машинами, пневматикой и пропавшим Наполеоном; на долю Григория Пантелеевича оставалось совсем немного.

Толстого оставили на соседнем столе. Пока врач работал у его груди, санитар держал лампу, помощник подавал тряпицы и воду. Отдельный караульный расположился так, чтобы видеть лицо графа и слышать каждое движение губ. У изножья остался офицер с маленькой книжкой и пером. Даву явно ценил пленного.

Тяжелее всего приходилось с Татьяной. Она лежала в стороне, в грязном кафтане, с короткими волосами и повязкой у виска. Французы пока видели молодого русского с ударом по голове, служку либо человека при обозе. Врач проверил ее глаза, ощупал повязку, послушал дыхание. Я глядел в потолок, проклиная каждую секунду осмотра. Стоило ему внимательнее осмотреть раненого и тайна закончилась бы сразу.

По словам врача, трогать молодого русского было рано: при ударе по голове опасны лишние движения. Следовало оставить его под наблюдением до улучшения.

Даву скользнул по Татьяне равнодушным взглядом, и лучшей новости за весь день я еще не получал. Для маршала она оставалась слабым после удара русским мальчишкой.

Даву отдавал короткие распоряжения, а стоявший рядом офицер уточнял имена и места. Для каждого пленного завели отдельный лист. Меня записали как Григория Пантелеевича по прозвищу Саламандра, связанного с машиной и оружием без дыма, велено держать живым. Толстого назвали вероятным старшим при отходе и приказали сразу сообщать о любой речи. По Антипке предстояло выяснить хозяина. Татьяну пока обозначили как молодого русского с ударом головы, чье имя установят после.

Собрав офицеров ближе ко входу, Даву заговорил тише. Я различал обрывки: кто произнес прозвище Саламандра, кто назвал Толстого графом, кто видел старшего у гати, кто слышал имя Давыдова, кто заметил машину или указывал на вторую, кого из русских захватили живым.

До сих пор больше всего я боялся за «Аврору»: ушел ли Иван, выдержала ли трубка, сумел ли Фигнер удержать Наполеона, получилось ди увезти императора.

Через какое-то время врач подошел к Даву и негромко объяснил, что для ухода за ранеными придется задавать короткие вопросы: пить ли, где болит, хватает ли воздуха. Маршал согласно закивал.

Так нас разделили, оставив в одной комнате.

После ухода Даву в лазарете стало спокойнее. Врач занимался Толстым: один помощник держал лампу, второй подавал воду и чистые тряпицы, третий уносил таз. За маленьким столом возле двери сидел французский писарь, к которому по одному подводили солдата с перевязанной щекой, жандарма, проводника, офицера с грязью на сапогах. Их держали за спинами караульных, однако я все равно различал отдельные слова: Саламандра, граф, машина, Давыдов, стрелки без дыма, нижние корни, вода.

Пока французов занимала «Аврора», я держался простой линии: удар по голове, лес, темнота, ничего не помню, никого не видел. В плену полезно обеднить речь. Чем меньше фактов ты признаешь своими, тем меньше веревок получит враг.

С Толстым такая линия не работала. Он представлял опасность для всего Отряда. Граф знал Пахомова, Ивана, Фигнера и Давыдова; знал машины, стрелков и порядок отхода. Рядом сидел Антипка, свидетель при раненых и Татьяне.

У французов имелись разрозненные куски; главное теперь не помочь им все осознать.

Подойдя ко мне, врач развязал край бинта, осторожно прижал пальцы у ребра и велел помощнику подать чистую тряпицу.

Пока он работал, я переждал боль, затем повернул голову к Антипке.

Солдат у стены сразу насторожился.

Антипка сидел, опустив голову. Руки связаны, разбитая губа снова кровила, плечо перетянуто кое-как. Человек при обозе и должен выглядеть именно так: избитым и усталым. Оставалось закрепить впечатление. Придется все же показать знакомство, да и видели они наверное как мы с ним общались.

— Антип, ты при раненых был, — сказал я по-русски безэмоциональным тоном. — Носил, что велели. Имен не слышал.

Караульный смысла не понял, зато тон прочел верно: господин наставляет слугу.

Антипка на миг поднял глаза и сразу опустил.

— Так точно, ваше благородие.

Короткого разговора хватило. Антипка понял приказ: выглядеть глупее, ниже и проще, чем он есть. Он привык приносить пользу открыто — грудью, руками, зубами. Я же требовал сидеть у стены и изображать пустое место. Приказ он принял. Старый Якунчиков дал дочери правильного человека.

С Татьяной все было сложнее. Врач запретил ей говорить, и она лежала с закрытыми глазами, любой принял бы ее за спящего после удара мальчишку. Татьяна слышала каждое русское слово и каждый шаг у стола Толстого, каждое французское распоряжение. Больше всего хотелось сказать ей по-человечески: «Таня, держись».

Дождавшись, пока врач отойдет к тазу с водой, я заговорил так, чтобы караульный слышал тон, но не понимал смысла.

— Лукьян, язык держи. Ты при раненых.

Татьяна открыла глаза, посмотрела сперва на меня, затем на караульного и снова опустила веки. Татьяна чуть согнула пальцы у края подстилки и расслабила их.

Теперь мало было хранить собственное молчание.

Наложив последний слой повязки, врач велел ослабить свет. Толстой лежал неподвижно, и я уже решил, что он снова провалился в беспамятство, когда граф сжал правой рукой край подстилки.

Караульный у изголовья подался вперед, офицер с книжкой приготовился писать. Врач поднял ладонь, требуя освободить место, и наклонился к раненому.

Открыв глаза, Толстой долго и мутно смотрел в потолок, словно еще слышал лес и пытался понять, откуда вместо мокрых корней взялись балка и лампа. Затем перевел взгляд на врача, французский мундир у стола и караульного с ружьем. Попытался повернуть голову, дернулся от боли и прищурился.

Мне хотелось позвать его, предупредить. Но пришлось молчать.

Толстой перевел глаза и остановился на мне. Несколько мгновений он всматривался в мое лицо, но затем — узнал.