Интерлюдия

Понимая, что по этой дороге отряду не выйти, граф Толстой свистом подозвал гонца. Молодой солдат вынырнул из-за телег, в грязном кафтане поверх мундира, с глубоким порезом у брови и ремнем через плечо — граф приметил его еще у зарядных ящиков. Малый бегал проворно, да и в лесу ориентировался уверенно.

Вокруг сбивалась в нескладную кучу остальная часть отряда. Раненых вели под руки, кто-то хромал, кто-то до белых костяшек вцепился в сумку с железным хламом. Пахомова держали двое, начальник стрелков стоял на силе воли. Внешне он выглядел неважно: потемневший от крови рукав и наспех перетянутое плечо. Он всё еще пытался высмотреть своих людей, порывался командовать и рвался туда, где гремели выстрелы.

Толстой задержал на нем взгляд, Пахомова следовало увести как можно скорее.

У гати мастеровые возились с телегой, «Американец» заставил себя отвернуться от этой «проблемы», уж слишком приметное место. Французы — народ ушлый, они пойдут по следу, где больше натоптано и набрызгано кровью.

Следовательно, французскому авангарду нужно было показать сразу несколько путей.

Граф повернулся к гонцу.

— К Саламандре.

В мыслях он называл его другом, с которым можно было до хрипоты спорить, ругаться из-за глупой мелочи и едко высмеивать армейские байки. Для графа Саламандра был Гришей, человеком ставшим для него своим.

Французы искали Саламандру, им был нужен ключ ко всему техническому хаосу у лесной дороги.

Гонец ждал.

— Передашь дословно. Решаю людей делить. Следы развожу в разные стороны.

Парень повторил, споткнулся на «делить», начал заново.

— Еще добавишь: постараюсь увести как можно больше французов, дабы меньше по следам его прошли.

— Слушаюсь, вашбродь.

Носильщики крепче перехватили Похомова под здоровое плечо. Заметив, как офицер отвел глаза, Толстой распорядился:

— Пахомова к воде.

Гонец еще стоял на месте. Граф знал, что французы будут искать Саламандру, русского, что захватил самого Наполеона. Именно поэтому он вынужден оттянуть часть преследователей на себя. С одной стороны — он поступает правильно, с другой — сил-то не так уж и много. Заслон точно не выдержит долгий бой.

Решение было верным. А ведь Григорий поступил с ним плохо. Федор Иванович не горел желанием хватать Бонапарта. Если с его маршалами он не против был посостязаться, то с императором Франции он не хотел связываться.

Но выбор за него сделал Григорий. Друг лишил его командования.

— Как идти, вашбродь? — спросил гонец.

Толстой указал к кустам, затем — к низине.

— Прямым ходом не лезь, у старой березы заляжешь. Если сверху французы — обходи водой.

Большим пальцем Толстой машинально счистил грязь с перчатки — привычка. Он подошел ближе к гонцу, чтобы остальные не услышали.

— Скажешь: вывожу Пахомова, жив.

Гонец повторил.

— Иди.

Гонец пригнулся, скользнул между кустами и исчез в мокрой траве.

Граф недолго смотрел ему вслед. Несколько шагов, затем он повернулся к людям. Взгляды тянулись к нему. Людям сейчас нужен был командир.

— Слушать сюда, — сказал Толстой. — Отходим малыми группами. Раненые идут первыми, к воде. Стрелки сзади. Общего сбора нет. Кто дойдет до третьего сухого двора — ждет до темноты. Если двор занят, уходит к ручью.

Он говорил скупо.

Пахомова повели первым. Когда последние раненые скрылись в тумане, он отправился следом.

Люди потянулись вглубь леса. Те, кто еще держался на ногах, подставляли плечо соседям. Хромающие старались шагать из последних сил сохраняя остатки достоинства. Толстой наблюдал за этим с холодным раздражением.

К воде Пахомова почти волокли.

Стрелков с пневматикой граф разбил по двое, назначив каждой паре точку выхода. Приказы отдавал вполголоса.

Тех, кто тащил грузы, он выделил в отдельную группу. Граф руководствовался простой арифметикой: если смешать раненых с носильщиками груза, французы накроют всех разом, а вот порознь шансов больше.

— Два пустых чехла бросьте на виду, остальное уносите в простых мешках.

Мастеровой с закопченным лицом поднял глаза:

— Саламандра потом голову снимет.

Толстой поправил перчатку.

— Пусть сначала доберется до твоей головы.

Разговор был окончен. Мастеровой принялся распределять детали: кому-то сунул завернутые шестерни, кому-то — пустой чехол для отвода глаз. Каждый в отряде знал свою работу.

Семерых стрелков он оставил при себе. Прозвище «Американец» приклеилось к Федору Ивановичу из-за его образа жизни — игрока, бретера и дикаря, способного на любую выходку. Где он теперь, это повеса? Граф нахмурился.

Злость на Григория снова дала о себе знать. Она была тяжелее той первой вспышки, когда Толстой отправил гонца к «Саламандре». Григорий опять заварил кашу, которую приходилось расхлебывать ему.

Граф оборвал эти мысли. Если машина еще на ходу, если Наполеон связан и его удастся протащить глубоко в тыл, то все было не зря.

Ниже по ложбине вспорхнули птицы. Из ольшаника вылетела целая стайка, заставив проводника застыть на месте.

Толстой подозвал унтера:

— Посмотри низом.

Тот исчез в зарослях и вернулся через пару минут, мокрый по пояс:

— Французы, идут через ольшаник с проводником.

Толстой сам пополз к краю низины, двое стрелков пристроились следом. Припав к мокрому корню, он оценил обстановку. Французы вышли ниже расчетной точки, впереди семенил мужик, указывая солдатам кочки. Офицер с белой перевязью держался позади, он грамотно расставлял своих по точкам. Проводник целил рукой аккурат туда, где скрылась группа Пахомова.

Ложные следы наверху сработали, но этот отряд шел слишком уверенно. Либо их проводник знал лес лучше наших, либо французский офицер понял, что русские будут спасать своих людей.

Вернувшись к своим, Толстой коротко обрисовал ситуацию:

— Идут низом. Могут перехватить Пахомова.

Молодой стрелок побледнел, его пальцы судорожно сжали пневматику.

— Бежать к нему?

— Одному, — Толстой указал на пехотинца.

Солдат сорвался с места.

Толстой осмотрел оставшихся. Шесть человек маловато для боя, зато достаточно, чтобы заставить врага осторожничать.

— Вы двое — правее: покажетесь и сразу в низину. Стрелять по команде. Остальные держат левый край, чтобы нас не зажали сверху.

Люди поняли задачу. Федор Иванович глянул в сторону ольшаника — Пахомова давно не было видно. Оставалось пара минут, пока французский проводник не выведет цепь на верный след.

О Григории он подумал мимоходом. Если гонец успел, Саламандра уже знает, что задумал граф. Григорий поймет. Обиды и счеты — это на потом, если оба доживут.

Французский офицер внизу поднял руку. Солдаты начали смещаться к воде. Если отступить сейчас, они перережут дорогу Пахомову, если дать бой, офицер остановится, начнет проверять местность, теряя драгоценное время.

Граф опустился в грязь рядом с пустым чехлом, взял запасной баллон и приготовился.

Внизу французский офицер глядел на их укрытие.

Присев рядом со стрелком, Толстой негромко скомандовал:

— Проводника. После выстрела уходи к другому корню.

Заметив, как парень нервничает, он придавил его плечо ладонью. Тот выдохнул и дождался, пока проводник окажется в просвете между стволами.

Стрелок нажал спуск, проводник дернулся, схватился за бок и осел в траву. Офицер тут же остановил своих людей, присел за ольхой и отправил двоих к раненому. Остальные рассыпались за деревьями. Тихие русские выстрелы быстро приучили их к осторожности.

— Второй, — приказал Толстой.

Стрелок выбрал солдата, пытавшегося оттащить проводника. Очередной выстрел прозвучал тише треска сухой ветки, однако француз ткнулся лицом в локоть и остановился. В ответ по корням ударили залпом, пули взбивали землю и щепу, над головами русских посыпалась листва.

Толстой хлопнул стрелка по спине:

— Вниз.

Парень пополз к новой позиции, волоча за собой сумку с баллонами. Унтер, лежавший у самой воды, поднял край пустого чехла над кустом и сразу откатился. Французы всадили еще несколько пуль.

Толстой следил за офицером, тот действовал грамотно: не погнал людей в лобовую, а отправил троих выше, перерезая возможный путь отхода. Противник попался думающий, с таким следовало быть настороже.

Толстой подозвал пехотинца:

— Иди верхом. Дашь один выстрел и сразу к воде.

Через полминуты сверху грохнуло ружье, между деревьями поплыл сизый дым. Французский офицер тут же отрядил туда еще двоих. Граф отметил это едва заметным движением пальцев, уловка сработала: каждый солдат, ушедший на ложный выстрел, терял след Пахомова.

Французы снова двинулись. Без проводника они шли медленно, прощупывая кочки и перекликаясь. Офицер несколько раз задерживал взгляд на кустах. Чтобы закрепить обман, Толстой на секунду приподнялся на локте, обозначая свое присутствие, и тут же нырнул обратно. Француз заметил движение и вскинул руку.

Пришло время подкинуть врагу еще одну порцию ложной правды.

По знаку Толстого один из стрелков толкнул ящик вниз по склону. Тот съехал по мокрой траве и ударился о кочку, крышка распахнулась. По ящику ударили сразу из трех стволов. Мастеровой уже успел скрыться за корнем, однако один из наших стрелков выше вскрикнул, схватившись за предплечье.

Толстой подполз к нему:

— Цел?

— Вроде да.

— Дашь выстрел и уходи вниз.

Человек перетянул рану ремнем. На какое-то время французы поверили, что перед ними остатки важного груза. Они продвигались черепашьим шагом, ожидая, когда русские снова выдадут себя.

Граф снова вернулся мыслями к Григорию. Предатель он, граф теперь только так и будет называть друга. А друг ли тот ему? По его мнению, Саламандра поставил ставку, при которой дружба перестала иметь значение.

Толстой до сих пор не простил другу этот выбор. Однако дело продолжал: задержал французов у пустых коробок, выгадывал Грише минуты. Если первая машина пройдет лишние версты, то счет будет оплачен. Если нет, придется жить с мыслью, что он не смог спасти задумку друга. Друга? Сколько раз он будет задавать себе этот вопрос?

Он снова посмотрел на офицера, тот уже потерял интерес к ящикам. Его рука указывала на точки, где Толстой менял позиции: сначала у корня, потом у кочки. Француз вычислил того, кто распоряжается боем.

Толстой перестал скрываться. Смысла прятаться больше не было, обман должен был держаться на нем самом. Он велел унтеру уходить ниже, а сам поднялся на колено, давая целеуказание стрелку у воды, и тут же спрятался за дерево. Французы увидели его, а офицер остановил людей и вызвал сержанта.

— Он на меня смотрит, — негромко произнес Толстой.

Унтер отозвался из травы:

— Вижу.

— Правым — вниз. Верхние уходят после. Ты со мной.

Молодой стрелок внизу в последний раз щелкнул механизмом по солдату, пытавшемуся обойти его и пополз к воде.

Француз наконец сообразил, что перед ним ширма.

Он взмахнул саблей. Цепь стала раздваиваться: одна группа двинулась через ольшаник, вторая — в обход ложного следа. Несколько солдат остались на месте, готовые бить по любому движению у корней.

Толстой почувствовал странное спокойствие.

Он взял у раненого стрелка лишний баллон и положил перед собой.

— К воде, — приказал он парню.

— Ваше сиятельство…

— Уходи.

Стрелок скрылся в зарослях. Толстой остался у корней с унтером. Внизу француз вел своих людей на сближение прямо на него.

Граф отпустил и унтера, прикрывая его от возможной атаки. Даже чехол подвинул так, чтобы его могли заметить.

Оставшись один у пустых ящиков и, Толстой перехватил ружье. Обман сработал: офицер потратил первые минуты на осмотр мусора. Теперь мишенью стал сам командир.

Проверив полку, Толстой нарочно задел плечом чехол, заставив его съехать по грязи. Французы тут же выдали тройной залп по движению, вбивая пули в древесину над головой. Ответным выстрелом Толстой свалил первого поднявшегося солдата. Офицер с перевязью среагировал грамотно, развел людей шире, обходя позицию с флангов. Еще минута ушла в пользу отряда.

Выхватив пистолет из-за пояса, Толстой приготовился. Пневматика закончилась. Толстой заученно разломал ее основные узлы — все как учил Саламандра.

Снова он. Бесит. Граф все не мог успокоиться, как бы не старался.

Француз вынырнул слева, почти вплотную. Выстрел в упор опрокинул его навзничь. Второй ударил штыком через куст — Толстой увел ствол предплечьем и наотмашь впечатал рукоять пистолета в лицо противника. Француз покатился под откос.

Справа уже бежали двое.

Отбросив пустой пистолет, Толстой перехватил штык. В этой возне не было ничего от честных дуэлей, тут банальные грязь и хрипы. Сбив чужой ствол в сторону, он ударил противника коленом в живот, но тут же получил пулю под ключицу. Удар вышиб воздух, заставив Толстого сесть на корень. Перед глазами на мгновение поплыло.

Француз, решив, что дело кончено, дернулся вперед. Толстой успел вскинуть штык, вогнав его солдату в бедро. Тот согнулся, загораживая обзор остальным, что позволило Толстому перекатиться за дерево.

Дышать стало трудно. Под мундиром быстро намокало, и пальцы касались липкого мундира. Крики офицера стали отчетливее, но французская речь воспринималась как посторонний шум.

Он всё же поднялся, офицер с перевязью шел сам, под прикрытием пятерых солдат. Они больше не искали груз. У корня нашлось второй пистолет. Молодец, унтер, хоть и выполнил приказ, но оставил гостинец. Выждав, пока офицер окажется в просвете между стволами, Толстой выстрелил. Француза развернуло, сабля выпала в грязь. Солдаты сбились вокруг своего командира, и погоня снова замерла.

Этого времени должно было хватить. Возможно, кто-то из его людей доберется до своих и расскажет, как граф остался в ольшанике прикрывать их отход.

Попытка отползти вниз далась с трудом. Локоть вяз в жиже, рана под ключицей при каждом движении отдавалась горячим толчком. Французы поняли маневр и двинулись быстрее. Первый настиг его у нижнего дерева; Толстой ударил стволом по колену, но второй навалился сверху, выбивая пистолет. Толстой вцепился в ремень на груди француза, подтянул его к себе и ударил лбом в переносицу. Третий солдат подбежал сбоку, обрушив приклад на плечо.

Толстой упал.

Мокрая трава и раздавленные листья оказались перед самым лицом. Кто-то наступил на запястье, вырывая штык из онемевших пальцев. Толстой вслепую ударил свободной рукой по чьей-то голени и получил сапогом в скулу.

Где-то рядом лаяли команды: «Живой!», «Офицер!». Над ним смыкались темные фигуры. Повернув голову, Толстой в последний раз увидел ольшаник. Там, за ветками, его люди уходили вглубь леса. Успели.

Француз ударил его в бок, проверяя реакцию. Толстой попытался поднять руку, но новый удар прикладом погасил картинку.

В последнюю секунду вспомнился Григорий, причем не мастер Саламандра, а тот самый Гриша, который подсунул эту ставку и оставил его платить по счету. Умирая в грязи, Толстой так и не нашел в себе сил его простить. Дружба — штука хрупкая.