В сознание меня выдернула чужая ладонь, грубо похлопавшая по щеке.

— Очнулся. Зови капитана, — бросил кто-то по-французски.

Говорил он не со мной. Француз. В голове с трудом провернулась вязкая мысль: я жив. Французы подобрали меня и не добили? Это было паршиво.

Я попытался потянуться к простреленному боку. Запястья стянула грубая веревка, притянутая к поясу. Связали со знанием дела: кровь не пережимает, но амплитуды движений ноль. Пистолет, нож, подсумки, чехол с инструментами — всё обчистили. Осталась только окровавленная рубаха, вонючая тряпка на лбу и адская пульсирующая боль в ребрах, от которой хотелось выть.

С вытьем я решил повременить, бок таких упражнений бы не перенес.

Низкий потолок, закопченная балка. Воняло кровью. Похоже на обычный придорожный сарай, наспех переоборудованный под перевязочную для мясников авангарда.

Слева кто-то сипло стонал, справа надрывно булькал кровью. У двери маячил часовой. Еще один конвойный сидел у стены, не сводя ствола с раненых. Охрана плотная, значит, я им до одури нужен.

Надо мной склонился коновал в засученных по локоть рукавах и перепачканный бурой жижей фартук. Он быстро заговорил.

— Лежать смирно. Бок и голову мы залатали. Дернешься — швы разойдутся.

— Где я? — просипел я по-французски. Во рту стоял медный привкус запекшейся крови.

Коновал прищурился.

— Полевой лазарет Великой Армии.

— Какая честь.

Сарказм пролетел мимо. Еще бы, с раненым спорить — только время терять.

— Пить?

— Да.

Помощник ткнул мне в зубы кружку. Два глотка — и я едва не захлебнулся. Бок взорвался болью, из глаз чуть слезы не брызнули. Врач придавил мое плечо, пережидая спазм.

Отдышавшись, я скосил глаза вниз. Бок стянут тугой повязкой, поверх — корсет из широкого холста. Дырку залатали, иначе я бы уже обсуждал с апостолом Петром дизайн райских врат. На темени тоже пульсировал бинт. Это явно не пуля у корня. Добавили потом — прикладом или сапогом.

Я скосил глаза вправо. И сердце пропустило удар.

На соседней охапке соломы лежала Таня в изгвазданном грязью лукьяновском кафтане. Ворот и правое плечо разрезаны. Слава Богу, раздевать ее французы не стали — повязку накладывали на висок и плечо. Тугую перевязь, стягивающую грудь, пока приняли за обычный солдатский бандаж или просто не стали лезть. Лицо серое, дыхание поверхностное, но грудная клетка вздымается.

Жива.

Я едва не выдохнул ее имя, но вовремя прикусил язык.

Лепила перехватил мой взгляд.

— Твой человек?

— Солдат, — сухо бросил я.

— Молод слишком.

— Солдат.

Врач пожал плечами и вернулся к миске с водой. Поверил или нет — плевать. Чем дольше Таня останется безымянным русским рекрутом, тем больше у нее шансов выжить.

У расшатанного стола обнаружился офицер в запыленном мундире. Я сначала принял его за раненого, но нет — цел, только сапоги в крови. Капитан брезгливо перебирал мой походный чехол. Отвертки, кусачки, моток проволоки. Он их рассматривал как следователь, который нашел орудие убийства.

— Он говорит по-французски, — бросил врач офицеру. — И вполне сносно. Дворянин, наверное.

Капитан подошел ко мне. Часовой у двери вытянулся.

— Имя?

— Григорий.

— Полностью.

Я перевел взгляд на чехол в его руках. Рядом на столе валялся кусок проволоки и деталь от снайперской винтовки. Я еле сдержал победную улыбку — не нашли само оружие, получилось «закопать» в грязи.

Офицер брезгливо приподнял резец двумя пальцами.

— Занятные игрушки для простого солдата.

— У русского солдата и не такое барахло бывает.

— Вас называют Саламандра.

Вот и всё, Толя. Кабацкие байки и треп стали материалом для допроса.

Я промолчал.

Француз безэмоционально, что немного бесило:

— Странные бездымные ружья. Железная повозка без лошадей. Вы понимаете, сударь, почему этот коновал получил приказ вытащить вас с того света?

Я понимал. О, я отлично понимал.

Для них я был ключом. Такие языки берегут, сдувают с них пылинки — ровно до начала работы заплечных дел мастеров.

— Понимаю, — процедил я. — Вы жаждете ответов, а я хочу сдохнуть или уснуть. Кажется, наши графики не совпадают.

Мясник в фартуке неодобрительно цокнул языком, лицо капитана окаменело. У французов только что сперли Императора, а какой-то дырявый русский смерд хамит им. Офицера окликнули, видимо, что-то срочное.

— Разговор мы продолжим, — пообещал офицер. — Постарайтесь до него дожить.

Капитан сгреб мои вещи в мешок, бросил врачу «Головой отвечаешь» и вышел.

Я лихорадочно прикидывал расклад. Они еще не знают, как далеко ушла «Аврора». Они связали меня с машиной. Они знают прозвище. Они пока не раскусили Таню.

У стены кто-то заворочался.

Антипка?

Скрученный веревками, он сидел, привалившись к стене. Левый рукав распорот, на предплечье кровавый жгут. Глаз заплыл, губа разбита. И смотрел старик только на Таню.

— Антип, — тихо позвал я.

Он вздрогнул. Конвойный тут же взял его на мушку, но я уловил жест: им было интересно, о чем защебечут русские. Отлично. Значит, выдам им ровно то, что не жалко.

— Ваше благородие… — прохрипел пацан.

— Цел?

— Цел.

— Она?

Антипка сглотнул, сообразив, о ком речь.

— Дышит.

Я прикрыл глаза. Адреналин отступал, возвращая боль и слабость. Лежащая без сознания девчонка и французская петля на шее. Класс, Толя, просто класс.

— Где наши? — я снова уставился на Антипа.

— Тех, кто к низине прорвался, увели. Больше никого не видел.

— Иван?

— Не видал.

Часовой навострил уши. Пора было сворачивать на безопасную тему.

— Антип. Глаза на меня подними.

Он нехотя оторвал взгляд от Тани. На разбитом лице была написана такая тоска, что он мог выболтать лишнее прямо сейчас.

— Как нас взяли? — властно, насколько позволяли обстоятельства, спросил я. — Рассказывай с того момента, как Лукьян был ранен. Если, конечно, знаешь. А мне кажется, что ты много чего знаешь.

Антип хмыкнул разбитыми губами, косясь на конвойного. Зашептал так тихо, что я едва разбирал слова сквозь шум в ушах.

— Лукьяна я не мог оставить одного, оттого шел за ним следом. Тудысь, куда он — тама и я. Он… кхм… попер к тебе, Григорий Пантелеич, как только оказался возле тебя…

Я перевел взгляд на Татьяну. Бледная маска вместо лица, бинт на виске. Ей бы лежать в московской усадьбе после обморока от корсета, а она валялась на гнилой соломе во французской пыточной, под именем погибшего брата.

— И ты за… ним? — сипнул я.

Антип скрипнул зубами.

— Кинулся было. Он меня в грудь осадил: «Группу поведешь». Я уперся: «С тобой пойду». А он: «Раненых и ящик сдашь — перережут». Сунул мне оружие, приказал к елям отходить и упер обратно.

Говорил он рублеными фразами. Мужик не искал оправданий, тупо вываливал факты.

Коновал приблизился, меняя компресс на моем боку. Действовал профессионально, но я едва не взвыл, вгрызаясь зубами в собственные губы. Хирург бросил помощнику: «Не кантовать, поить по капле, кровь пойдет — звать». Отлично. Меня пока берегут для капитана.

— Дальше, — скомандовал я, едва врач отошел.

— Низом пошли. Грязища, корни. Раненые еле ноги волокли, один просил бросить его — я не дал. Ящик с баллонами тяжеленный, гремит, зараза. Пришлось тряпьем перекладывать.

Часовой у двери переступил с ноги на ногу. Антип мгновенно сбавил громкость до хрипа:

— До ложбины дошли… А там энти, вороги. Снизу полезли, через кусты. Местный их вывел, не иначе. Раненые быстро не могли…

Как-то все ярко представилось: хлюпающая грязь, тяжеленный ящик рвет руки, синие мундиры прут из кустов. Еще и кучка оборванцев.

— Ушли?

— Половина. Я двоих стрелков у корней положил. Ящик бросили, два баллона вытащили, остальное в болоте утопили. Одного раненого потащили. Второй сам у ствола сел, ружье забрал. Сказал, ноги не ходят, так хоть руками отработает.

Имени он не назвал.

— Ты с ним остался?

— Я и еще один. Французы в воду полезли. Я из пистоля ударил, наш тоже успел. А потом смяли. Мне штыком по руке мазнули, прикладом в морду. Я одного зубами за рукав порвал, он визжал как баба…

Я почти улыбнулся, но простреленные ребра тут же напомнили, что веселье нынче не по карману.

— Потом?

— Скрутили. Поволокли обратно к гати, потом к вашему пню свернули. Там своих в кучу сбивали и наших искали.

— Кого видел?

Антип напрягся. На лицо легла тень.

— Стрелка нашли… Мертвым. Левого стрелка в кустах взяли, он матерился страшно. К лазарету волокли, если не подох по дороге.

Я прикрыл глаза. Мой приказ и мои секунды форы для Ивана. Ваня свое время получил, а парни — свинцовые пилюли и французские носилки. Вот так выглядит цена победы.

— Нас с Лукьяном как брали?

— Я краем глаза видел. Рванул, как вашу кровь на мху заметил, да получил прикладом по горбу.

Он запнулся, снова скосив глаза на неподвижную Татьяну.

— Лукьян лежал в отключке. Вы рядом. Прямо в грязи, пистолет в руке. Ворог сунулся, вы выстрелили. Попали или нет — не знаю. Заорал кто-то. А потом вас приложили, и всё.

Этот момент в памяти начисто отсутствовал. Провал. Значит, не бредил — я реально пытался прикрыть ее до последнего патрона. Хоть какое-то утешение в этом дерьме.

Лепила, уловив тон нашего разговора, подошел и нащупал пульс на моей шее.

— Меньше болтовни, — бросил он по-французски. — Силы вам еще понадобятся.

Хирург вернулся к своим окровавленным инструментам. Офицер с моими железками давно исчез за дверью, времени у нас оставалось в обрез.

— Почему меня не прикончили на месте? — тихо спросил я.

Антип сплюнул кровь, затравленно зыркнув на конвоира.

— Один уже саблю достал… Капитан остановил. Нашли ваш чехол, чего только носитесь с ним. Но он маленький, да и спас жизнь. Кто-то ляпнул про «Саламандру» и повозку без коней, что импуратора увезла. После этого вокруг вас сразу запрыгали, на плащ перенесли. И Лукьяна с вами.

Да уж, мясники сохранили мне жизнь не из гуманизма. Я — ходячий ключ к шифру. Где Иван? Какой запас хода у машины? Куда дели Бонапарта? Сколько воздуха в баллонах? А может они еще ничего не знают про то, что их командир в плену? Нужно будет иметь это ввиду.

Честно говоря, половину ответов я бы с удовольствием выслушал сам.

Часть Отряда ушла. Толстой удержал проход. Таня спасла мне жизнь. Бонапарт катится к Кутузову. Не все так плохо. Вот только мой плен не входил в мои планы.

За дверью послышался топот сапог, отрывистая команда. Конвойный вытянулся. Штабные. Видимо, французы наконец сложили два и два в вопросе пропажи своего бога.

Антип снова уставился на Таню. Скулы свело, во взгляде — беспросветная тоска командира, который сделал всё правильно, но всё равно потерял своих.

— Ты приказ выполнил, людей вывел, — жестко бросил я.

— А его кто выведет? — огрызнулся мужик.

Ответить было нечего. Татьяна сделала свой выбор сама. Сама поперла под пули, сама заплатила пробитым виском. Антип не мог разорваться надвое.

Таня дышала сипло, врач пока не лез к ней под рубаху. Пока.

Я понизил голос:

— А теперь слушай внимательно.

Антип подобрался.

— Почему ты и Якунчиковы скрывали правду о… кхм…

Антип покосился на дверь.

— Лукьян сгинул на турецкой, — начал он. — Вы ж знали.

Я перевел взгляд на Татьяну. Короткий ежик волос, бинт на виске, измазанная грязью щека.

— Знал. Как и то, что мертвецы не воскресают.

— Татьяна его вещи сама перебирала. Кафтан, письма, образок дорожный. Имя брата взяла, чтоб лишних вопросов в обозе не задавали.

Он цедил слова, словно боялся разбудить лежащую женщину.

— Сама додумалась? — процедил я.

Антип ответил не сразу:

— Сама. Как прослышала, что вы к армии подались.

Злость подкатила к горлу. Война — не место для институток. Я хотел вывалить на Антипа всё, что думаю об этом, но осекся.

— Купец Якунчиков знал?

— Узнал. Не сразу. Она бумаги брата сперла, кафтан старый. Косы ночью обкромсала. Горничной пригрозила: пискнешь — уйду в ночь одна.

Вот так, упрямство, не оставляющее путей к отступлению.

— Якунчиков не остановил?

— Пытался, — криво усмехнулся Антип. Губа снова закровила. — Под замок посадил. Дворню приставил. Три дня голодала, на четвертый из окна на простынях сиганула. Барин сам ее внизу поймал. Она ему в глаза сказала: уйду с обозом, с калеками, хоть в мужицком платье. Старый орал. Потом заперся у себя. А наутро меня вызвал.

— И благословил?

— Какое там… Смирился.

Это было похоже на правду. Старик понял, что девка всё равно упрется и сгинет в первой же канаве. Выбрал меньшее зло.

— Что приказал?

Антип сглотнул:

— «Пойдешь с ней тенью. Сможешь — верни. Не сможешь — хоть не дай сдохнуть». Выправил подорожные, мол, от дома Якунчиковых человек к сыну приставлен. При обозе, да при деле.

Вот почему всё сработало. Молодой, неразговорчивый, с Антипом за спиной. Никто не лез к нему в душу, да и под рубаху тоже не лезли.

Кроме меня. Я обязан был заметить.

— Голос, Антип. Куда она дела голос?

Мужик потупился:

— Береглась. Молчала больше. Горло платком кутала, кашляла. Если кто допытывался — я влезал. Или врали, что в дороге застудилась. В поле всем плевать на голос, лишь бы руки работу делали.

— А мелочи? Привычки?

— Так она с братом росла. Всё помнила: кто где служил, как барин охотился, каких кровей кони. Спрашивали про дом — отвечала без запинки.

Я снова посмотрел на нее.

Она обвела меня вокруг пальца потому, что я сам позволил себя обмануть. Наложил ее ложь на реальные факты: дом, брат, Якунчиков, грязь, война, спешка. Увидел присланного человека — и сам достроил остальное. Старый дурак. Ювелир, мать его. Поддельную огранку за версту вижу, песчинку в эмали выцеплю, а живую бабу у себя под носом проглядел.

— Боялась, что узнаю?

— До дрожи, — кивнул Антип. — Говорила: «Мастер любую фальшь заметит». Потому при мне и терлась. А если вы рядом — сразу за работу хваталась. Только бы в глаза не смотреть.

— И ты потворствовал.

— Да, — в голосе Антипа одна усталость. — Думал, вы ее в обоз вернете под замком. Она тоже так думала.

Я хотел добавить пару ласковых, но к нам снова двинулся врач. Пришлось заткнуться. Мясник проверил бинты на ее виске, мазнул пальцами по шее.

Едва врач отошел, Антип докончил:

— Она не за славой поперлась. И не сдуру. Она вас прикрывать пошла.

— Меня?

— Вас. Сказала барину: мастер там всех беречь будет, а себя угробит. Нужен свой человек рядом.

Я запрокинул голову, закопченный потолок поплыл перед глазами. Свой человек рядом. Вот уж забота: девчонка из московского особняка, с перетянутыми… кхм, да еще и под французской картечью у гати.

— Она хоть понимала, во что ввязывается?

Антипка вздохнул.

Таня шевельнулась.

Сперва дрогнули пальцы, затем она судорожно втянула воздух, скривилась от боли и медленно разлепила глаза. Взгляд мутный, расфокусированный, но она не стала шарить им по потолку или искать врача. Она мгновенно нашла меня. Потом Антипа. Затем снова меня.

Антип дернулся:

— Лукьян… — выдохнул он и осекся.

Она попыталась приподняться. Доктор тут же обернулся на шорох, подошел, рявкнул лежать смирно и отошел.

Таня его даже не заметила. Она неотрывно смотрела на меня.

Губы дрогнули. Голос прозвучал хрипло, сорванно — тот самый голос, который я столько времени принимал за чужой:

— Аврора… ушла?