Я снова уставился на корсиканца. Нужно было уже действовать, воплощать в жизнь свою задумку, которая так не нравилась Ване.

Эх, Бонапарт, сколько проблем из-за тебя.

Я снова прошелся по его ремням. Дернул узел на его поясе. Проверил крепежное кольцо в полу. Стяжку на запястьях. Иван вязал на совесть, как заправский палач. Я механически повотрял все это интуитивно отдаляя исполнение своего решения.

— Глаз не спускать. Рот не открывать. Мамелюку не разрешать даже голову поднимать, — бросил я стрелку. — Старший — Иван.

Рядом маячил Лукьян, я хлопнул парня по плечу:

— Ты со мной.

Он радостно махнул головой. Дорожка пошла вверх под уклон. Аврора оставалась в руках Вани и казака. Фигнеровские и лукьяновские люди все больше и больше отставали, становясь очередной преградой для неприятеля. Пора и мне. Уж слишком многое поставлено на эту операцию. Ивану я доверял, он из тех, кто умрет, но свой долг выполнит. У него теперь в жизни одна задача — доставить Наполеона в штаб. Сломанный движок, хитромордый император и фанатик Рустам являются слишком взрывоопасной смесью.

Выдохнув, я приготовился спрыгнуть.

Иван схватил меня за рукав.

Глаза у него пылали бешенством. Он окинул взглядом запеленутого Бонапарта, лес позади. И яростно сжал челюсти, аж желваки заходили ходуном.

Я спрыгнул в мокрый мох.

— Ваня, за руль, — я горько улыбнулся. — Бонапарт на тебе.

— Григорий Пантелеич… — выдохнул он.

Я улыбнулся. Даже мой «немой» заговорил.

— Я выиграю вам время, — грустно отрезал я. — Иначе они сядут на хвост. Гони.

Подлетел Фигнер, глаза лихорадочно блестят.

— Я остаюсь, — хрипнул он. — Маршрут Ивану укажу и останусь.

— На борт, Александр Христофорович.

— Справятся.

— На борт! Тут Бонапарт! — нахмурился я. — Пасть ему заткнули, но мозги не вышибли. Ваня за рулем. А коли вычудит француз чего? Кто его держать будет? Ты здесь нужнее. Я всего лишь ювелир, да чуть понемногу всего знаю. Но ежели что — именно ты сможешь с хитрецой вытащить пленника к нам в штаб.

Фигнер грязно выругался, довод был железный.

Иван не двигался. Я посмотрел на него с легкой улыбкой.

— Вань. Мне нужно время. Вам нужен отрыв. Тяни машину из этого надоевшего болота, а дальше Фигнер проведет. Здесь я полезнее буду, чем в машине.

— Я не могу оставить тебя, Григорий Пантелеич…

Собрав в кулак свои эмоции, я вымолвил:

— Увози корсиканца к Кутузову.

Иван тяжело посмотрел на меня, губы сжаты в тонкую линию.

Я сдавил его запястье:

— Это приказ. Выполняй.

Пуля с визгом вгрызлась в ствол сосны над нами. За воротник посыпалась труха, Иван даже не моргнул. Приказы на него не действовали.

Оставалось бить по больному.

— Вань, оглянись.

Он не хотел, я дернул его за рукав.

— Смотри, чтоб тебя…

Иван нехотя скосил глаза. Вон вдалеке уползающий в грязь раненый. Чуть дальше — трупы. Французская пехота, встающая в рост.

— Мы все домой хотим, — просипел я. — Ты, я, Лукьян, граф. Довезешь его — у нас будет шанс выжить. Не спасай меня сейчас. Всех спасай. Всех, Ваня.

Он зажмурился. Мужик, из которого клещами не вытянешь звука, сейчас кричал так, что я это физически слышал. Он хотел послать к дьяволу Кутузова, войну, императора, взвалить меня на горб и утащить.

— Гони, Ваня.

Очень медленно мой бывший телохранитель окинул взглядом заросший буреломом лес впереди и Лукьяна возле меня. Потом выдохнул и провел ладонью по рычагу.

— Возвращайся, брат, — прошептал он.

Не уверен, что именно это он сказал, уж очень тихо вымолвил, да и шум вокруг не давал расслышать.

Я отступил.

Иван дожал рычаг. «Аврора» с тошным запахом сивухи и перекаленного масла, поползла вперед. Фигнер высматривал дорогу, а французский император скосил глаза на меня. Белая тряпка на его лице мерно шевелилась в такт дыханию.

Мне нечего было ему сказать, просто поднял пистолет на уровень груди и плавно опустил ствол вниз. Намек прозрачнее некуда.

Машина втягивалась в лес. Сначала скрылся борт, затем спина Фигнера. Вскоре от «Авроры» остались глубокие борозды в раскисшей глине да чавкающий звук мотора. При каждом неровном такте движка у меня екало под ложечкой.

— К угольным ямам. Ходу.

Первым рванул Лукьян. Пригибаясь под ветками, я двинул следом. До обугленных пней было рукой подать, но рельеф тут менялся. Слева змеилась гнилая топь, справа торчали корни. Сухой проход прятался между двумя елями. Нужно брать правее, по сухому мху в обход угольной ямы, и только потом вываливаться на боковушку.

У обгоревшего пня мы присели. У Лукьяна на поясе было несколько пистолетов. У меня всего один. Зато у меня было несколько идей о том как собрать здесь последний рубеж обороны. И к моему счастью интуиция меня не подвела. К нам пригибаясь шли двое наших, из снайперов. Я встал и подал знак. Они тут же вскинули оружие, но узнав меня радостно осклабились. Обрисовав ситуацию, мы заняли позиции.

Первый снайпер пристроил длинный ствол на мшистый корень. Второй боец залег чуть ниже, за поваленной сосной, перекрывая левый фланг. Я втиснулся между ними, выложив перед собой пистолет.

— Бьем редко, — проинструктировал я. — Выщелкиваем только старших. Офицеры, сержанты, проводники.

— Понял, — кивнул первый стрелок.

— Баллонов в обрез, — сипнул боец за сосной.

— Вот потому и лежим тихо.

Со стороны гати доносился плотный ружейный треск. Обычные стволы били часто, пневматика огрызалась редко. Картинка в голове складывалась не слишком радостная. Там Толстой вытаскивал арьергард по частям.

Я прижался щекой к мокрой коре. На старых угольных ямах мы должны были заставить гвардейский авангард лечь мордой в грязь и потерять след.

В подлеске замелькали темно-синие мундиры. Жаль, очень жаль. Я ожидал собрать здесь всех наших, но видимо не судьба. Неужели только двое остались из того заслона? Не может быть. Толстой не может так просто сдать позицию. Хотя я слышал шум пневматики, возможно он раздробил Отряд и увел всех в стороны, как и говорилось в последнем его послании. Тоже логично. Противник мог идти за ними, распыляясь. Пневматика тоже неплохая цель.

Гвардейцы шли грамотно — рассыпным строем, пригнувшись, держа оружие на изготовку. Один, судя по виду — сержант, тормознул у развороченной кочки, присел, изучая жирный след от колес «Авроры», и уверенно ткнул рукой вправо, на наш проход.

Я пнул снайпера сапогом в подошву.

— Сержанта. На мушку. Без моей команды не бить.

Лес сжался до мутного круга. Мокрый воротник, серый рукав, кисть. Сержант сделал шаг, вытянулся в струну, открывая грудь.

— Бей.

Выстрел пневматики. Сержант споткнулся на ровном месте, култышкой осел между кочками. Рука безвольно шлепнулась в грязь. Двое солдат рядом сразу вжались в землю. Один поволок раненого за шиворот, второй принялся испуганно водить стволом по кустам, видать в поисках дыма. Глупцы, все никак не привыкнут к новому виду оружия. Хотя донеслись несколько испуганных фраз о «леших», что не могло не радовать.

Я указал второму бойцу у колеи, на второго следопыта.

Стрелок хладнокровно дождался, пока француз нагнется к колее, и выжал спуск. Второй хлопок пневматики потонул в ружейном треске со стороны гати. Француз клюнул носом прямо в жижу, авангард врос в землю. Офицер позади яростно замахал руками, осаживая тех, кто рвался вперед.

Первые секунды отвоеваны. Иван получил свой кусок форы.

Я до зуда в позвоночнике хотел обернуться и увидеть край «Авроры», спину Ивана, белую тряпку на морде Бонапарта. Но каждый такой взгляд стоил бы нам жизней. Я заставил себя выполнять взятую на себя задачу.

Гвардейцы поняли правила игры: русские бьют без пороховой гари. Теперь они передвигались по-волчьи. Перебежка от ствола к стволу. Один следопыт полз на брюхе, щупая мох пальцами. Офицер держался в тылу, дирижируя цепью и не давая ей сбиться в кучу.

У старой ели нарисовался унтер-офицер. Взмахом руки он отправил двойку солдат левее, в низину — пытался обойти наш пень и ударить во фланг. Я пнул снайпера, подсказывая, что надо унтера валить.

Парень повел стволом, еловые лапы перекрывали обзор.

Унтер присел, затем снова выпрямился, указывая бойцам проход. В этот миг снайпер выжал спуск. Француз сложился пополам и завалился набок. Солдаты, которых он вел, плюхнулись в мокрую листву. Один с перепугу пальнул наугад — пиля с визгом вгрызлась в ствол сосны над головой нашего бойца, осыпав его корой.

Парень даже не шелохнулся, умница.

Рваные такты спиртового движка удалялись все дальше. Значит, моя сопливая стяжка держала и мы легли здесь не зря.

Французский офицер тоже понимал, что время работает на нас. Коротко рявкнув приказ, он взмахнул саблей плашмя. Цепь начала расходиться в ширину. Двое залегли прямо напротив нашего пня, подавляя огнем. Трое поползли к кустам, где лежал мой левый стрелок. Они еще не срисовали наши лежки точно, но петля затягивалась.

— Как отстреляешься — откатывайся к низине, за второй корень, — бросил я левому. — Ты мне живым нужен.

— А вы, Григорий Пантелеич?

— Я здесь. Перекрывай фланг.

Боец сжал губы и пополз на локтях, меняя позицию.

В этот момент я заметил еще одного следопыта. Вылез из-под кочки, почти на карачках. По сторонам не смотрел — маниакально щупал мох и примятую траву. Обернулся к офицеру и ткнул пальцем. Благо, не в нашу сторону, а вправо. Туда, куда ушла машина с императором.

Я хотел как-то привлечь внимание второго стрелка, но заметил его неестественное положение головы. Достали его все же.

Лукьян стоял возле другого стрелка, помогая тому с подачей запасных баллонов и прикрывая тыл.

Я прополз к убитому стрелку и вырвал винтовку у него из рук.

Тяжелый ствол. Приклад в плечо. Я вжался в грязь. В линзе следопыт оказался на самом краю обзора. Он снова поднял руку. Выдох. Спуск.

Француза отбросило в ложбину. Офицер яростно рубанул саблей в мою сторону.

Залп.

Свинец градом ударил по обугленным корням и поваленной сосне. Пули с визгом рвали древесину, швыряя в лицо комья мокрой земли.

Я перекатился к соседнему корню, судорожно держась за оружие. Мне нужен был еще один выстрел, чтобы Иван скрылся еще дальше. Сейчас французы перезарядятся и рванут по следу.

Я всмотрелся в оптику, выискивая цель и в этот миг меня достали.

В правый бок впечаталась раскаленная кувалда.

Дыхание вырубило. Сначала я решил, что это отлетевший кусок корневища. Но, попытавшись вздохнуть, захлебнулся. Пальцы машинально скользнули к ребрам и провалились в горячее месиво. Кровь толчками хлестала сквозь ткань, заливая ладонь. Боль накрыла не сразу, накатывала мутными волнами, вымывая из головы все мысли.

— Ваше благородие… отходить надо, — прохрипел оставшийся стрелок, которому помогал Лукьян.

— Ползи к низине, — выдавил я.

Голос прозвучал как жалкий сип.

Впереди снова закопошились французы. Офицер поднял своих егерей, а это явно были они, иначе не объяснить их разумную тактику.

Я опер ствол на корень, но удержать его уже не мог. Правая половина тела онемела, отказываясь выполнять команды мозга. Я попытался привстать, чтобы отползти и прикрыть отход своего стрелка, но сапог заскользил по кровавому мху. Я сполз по корню в жидкую грязь.

В глазах мутно плыли французские мундиры. Французы торопливо перезаряжались, волокли убитого следопыта в ложбину. Офицер сбивал цепь у кочек. У нас оставались жалкие секунды форы, пока они высматривали нас в подлеске.

Я попытался проползти под защиту соседнего дерева. Пальцы бессильно скребанули по пропитанному кровью мундиру. Слева отползал в низину раненый боец. Лукьян прикрывал его с противоположной от меня стороны.

Во всей это какофонии радовало только то, что звук работающей «Авроры» удалялся и удалялся, пока я вовсе перестал его слышать.

Я вдавил ладонь в простреленный бок. Кровь толчками пульсировала.

Длинноствольная пневматика валялась у корня, видимо я уронил ее, когда пытался отползти назад. Я дотянулся до ремня, рывком подтянул тяжелый ствол к себе. Давления почти ноль. Чтобы бить влет, нужна твердая рука, а меня трясло от кровопотери. Пистолет зато есть. На один выстрел в упор хватит.

Нужно ломать пневматику. Я выученным движением разобрал оружие сквозь боль. Радовало, что вовремя это сделал, так как с каждой секундой движения все заторможеннее становились. Сломать редуктор — пустяк. Еще несколько деталей тоже вполне по силам повредить. А еще я смог часть «втолкнуть» в грязь, завалить комками из-под сапог.

Ну все, Толя, вот и отвоевался ты.

Зато на душе легко. Как-то свободно, я бы сказал. Такое бывает, когда ощущаешь, что совершаешь правильный поступок. Это не патриотизм и не бахвальство. Когда накатывает такая эмоция, кажется, что получаешь умиротворение, эдакое спокойствие в абсолюте. Я ведь знаю, что моя сила в моем ремесле. Моя сила — в правде. Я совершил единственно верное, правильное.

— Благодать, — вырвалось у меня в полушепоте.

Глупая улыбка растынула мою физиономию.

В низине слева мелькнули серые кафтаны.

Отступающая группа? Я собрал остатки сил. Вглядевшись сквозь боль, я заметил, что они идут пригнувшись, тащат раненых. Сзади услышал, как подполз Лукьян.

— Назад иди! — прохрипел я, когда он дополз до меня. — Иди…

Он, не говоря ни слова, сунул грязную тряпку мне под ладонь, с силой вдавив ее в рану.

Лукьян подсунул руки мне под спину и дернул вверх. Боль полоснула такая, что перед глазами взорвалась черная сверхновая. Я мертвой хваткой вцепился в его рукав. Он переждал мой сип, перехватил ниже, под здоровую руку.

— В лес.

— Не дойду.

— До кустов.

Он не спрашивал, просто поволок меня. За спиной группу отступающих кажется накрыли те, кто нас преследовал. Это дало несколько минут Лукьяну и мне.

Лукьян оперся о корень, пытаясь протащить меня дальше. Я шептал ему, чтобы он уходил, но упрямец не слушал меня.

В этот момент гвардейцы дали залп по кустам, били наугад, прочесывая подлесок.

Пуля с визгом вгрызлась в дерево прямо над нами. Щепа брызнула веером. Лукьян дернулся, сапог поехал по склизкому корню. Он плашмя упал, рука выскользнула.

Он завалился набок.

— Лукьян!

Молчание.

Я дернулся к нему, бок полыхнул адским огнем, но мне было плевать. Юноша лежал лицом в грязи, пальцы судорожно скребли мох. Я перевернул его на спину, чуть не теряя сознание.

На виске набухала рваная рана. Дыхание сорванное, с бульканьем.

Вот же упрямец. Под кафтаном расходилось красное пятно. Не знаю как я смог собрать остатки сил, но левой рукой я выдернул из-за голенища нож. Правая намертво зажимала мой простреленный бок. Подцепил лезвием окровавленную рубаху. Ткань намокла и не поддавалась. Нож соскользнул раз, другой. Я яростно полосонул по ткани сверху вниз.

Грязная рубаха разъехалась.

Я уставился на то, что было под ней.

Вместо волосатой груди юноши грудная клетка была туго стянута холщовой повязкой. Сквозь грязные бинты проступали формы, которые не скроешь никаким кафтаном.

Я перевел взгляд с окровавленных бинтов на грязное, изможденное лицо, на коротко стриженные волосы и грязно, забористо выматерился:

— Да чтоб тебя…