Ваня понял что произошло, но до меня доходило с запозданием.

Под кожухом заскрежетало с мерзким звуком. Иван испуганно посмотрел на меня.

«Аврора» ползла по старой гати. На каждом корне корпус содрогался, нас швыряло о деревянные борта, а внутри у меня все скрутило узлом. Это точно была не ветка под днищем и явно не булыжник под колесом.

Я оглянулся, за стеной ельника уже не разглядеть спуска, где часть Отряда держала французов. До нас долетали пороховые раскаты да редкие хлопки нашей пневматики. Пока звучали эти звуки, я знал, что за моей спиной цепочка людей таскает баллоны и выбивает вражеских офицеров. А я сижу напротив связанного императора и слушаю, как ломается единственная машина, способная вывезти нас из этого ада.

Остановиться сейчас мы никак не могли, ужи слишком большую фору дали бы французам. Запуск движка в этой грязи может занять часы и Ваня это понимал. «Аврора» перешла почти на пеший шаг. Толчки стали реже.

Император не сводил с нас глаз. После неудавшегося торга он заткнулся, перейдя в режим наблюдателя. Он рассматривал Ивана, конвойного у Рустама и, конечно же меня. Я пытался играть хладнокровного хозяина положения, но давалось это с большим трудом.

— Держи мамелюка, а с императора глаз не спускать! — рявкнул я казаку.

Тот подобрался, а Рустам судорожно дернулся к Бонапарту насколько позволили ремни. Стрелец ударом в плечо впечатал его обратно в борт. Мамелюк замолчал, правда в его позе была эдакая готовность к прыжку, я еле удержался от приказа связать его по рукам и ногам. Одернул себя, некогда возиться с ним.

Машину подбросило на корне, ладонь соскользнула, я едва не приложился зубами о скамью. Затылок жгло от взгляда Бонапарта.

Ваня откинул правую секцию кожуха. В лицо пыхнуло сивухой и горелым металлом. У хомута топливной трубки расплывалось темное, жирное пятно. Иван ткнул туда пальцем, тут же отдернул обожженную кожу и указал ногтем на микроскопический зазор.

В светлой мастерской такую трещинку легко исправить, но тут посреди глухого леса, под огнем, да с императором Франции на борту. Медную трубку перекосило у хомута, винный спирт сочился сквозь микротрещину, испаряясь на раскаленном металле. На малых оборотах движок еще кашлял. Дадим тягу — трубку порвет, либо вовсе полыхнет.

— Запасная есть? — сипло спросил я.

Иван молча мотнул головой в сторону леса. Все ясно. Запчасти остались в телеге или в сброшенном ящике. Что ж, попробуем все же починить, есть идея.

Я выудил из набора кусачки, моток медной проволоки и лоскут сыромятной кожи. Проволока предательски выскальзывала из пальцев, меня аж затрясло от бешенства. Сделав глубокий вдох, я отложил кусачки, отключил шум леса и треск выстрелов, оставив только деталь, которой нужно прожить хотя бы пару часов.

Отрезав узкую полоску кожи, я сложил ее вдвое. Ваня прижал заплатку к микротрещине. Я обернул проволоку вокруг хомута, прихватил концы кусачками и потянул. Я пытался не обращать внимание на то, что руки вскоре покроются волдырями от жара. Плевать, главное починить и продолжить отступление вглубь.

Пальцы будто зажили собственной жизнью и старались поторапливаться, но я гасил это годами ритмом. Первый виток — впритирку к меди, второй — намертво вжал кожу, третий — вполсилы, чтобы не перекосить трубку окончательно. Недотянешь — спирт пробьет заплатку, перетянешь — лопнет медь.

За спиной кто-то шумно втянул воздух.

— Нагоняют, — бросил Фигнер, вернувшийся с боковой развилки.

Я промолчал, не до него, ведь финальный скрут требовал ювелирной точности. Медь глубоко резанула палец, боль сходу сняла мандраж. Такая странность — вроде и так больно от жара, а тут еще и маленькая рана, что только стало соломинкой, что накатило разум еще большей болью. Я подогнул скрутку так, чтобы ее не сорвало ходом соседней тяги, и обжал кусачками.

Иван прощупал стяжку, склонился к движку, прислушиваясь. Движок чихнул, выдал два судорожных толчка, провал, а затем затарахтел ровнее. Мокрое пятно перестало расти. Воняло все так же мерзко, но свежей струйки я не увидел.

Ваня поднял глаза и робко улыбнулся.

Кажется, он понял, что мы поедем, но будем ползти как беременная черепаха. Вывезем императора только ценой времени, которое Отряд щедро оплачивал кровью. Скрутка из кожи и проволоки не гарантировала спасение, просто покупала призрачную надежду. И то, если Иван проведет машину без рывков.

Я сел на свое место. Бонапарт изучал мои руки: вздувшиеся волдыри, кровоточащий порез на пальце, пятна спирта, даже на кусачки обратил внимание, когда я бросил их на место. Император кажется осознавал, что судьба нашей операции висела на соплях из медной проволочки.

Я уселся напротив вцепившись ладонями в колени. Пальцы мелко подрагивали, словно по инерции закручивая стяжку, я не чувствовал уже боли, желание довести до конца это дело переплюнуло все иные чувства и эмоции. Корсиканец увидел мое состояние. Пришлось заставить себя посмотреть на него с легкой брезгливостью, будто говоря ему: не дождешься, любезный, все равно тебя ждет плен. Хотя внутри все тряслось от желания проверить каждый узел машины, каждый винтик и каждую пряжку «Авроры».

Иван задвинул кожух и мягко потянул рычаг. «Аврора» поползла по гати с черепашьей скоростью. Каждый корень теперь выверяли, каждый поворот брали по максимальному радиусу. Конвойный казак у Рустама то и дело дергался, оглядываясь назад. Я даже не думал на него ругаться, ведь сам готов был вывернуть шею.

От завала доносился ружейный залп и работа пневматики. Слишком мало наши стреляют и слишком редко.

Фигнер шел рядом, вслушиваясь в лес. Грязь на его скулах засохла боевой раскраской, разбитая губа снова потемнела от крови.

— Ближе идут, — глухо бросил он. — Слишком быстро.

Иван даже не моргнул. Я тоже не стал оборачиваться. Впереди — километры разбитой гати, под капотом — сопливая стяжка, за спиной — умирающий арьергард, а сидящий напротив Бонапарт прекрасно осознает каждую из этих проблем. Придется, все же «прибить» французского императора.

После наложения проволочной сопли Иван вел «Аврору» ювелирно. Под кожухом движок тарахтел без надрыва, правда пальцы фантомно сжимали кусачки и скользкую медную трубку.

Наполеон был пугающе спокойным для человека, которого везут по болотам на дребезжащей телеге.

«Аврора» вгрызалась в лесную чащу. В бутылочном горлышке Толстой вкопал свой арьергард, долетали только фрагменты бойни.

Справа донесся заливистый казачий посвист. В просветах замелькали папахи и конские морды. Денис Давыдов чиркнул по флангу французов, навел шороху и сразу начал оттягивать уланов вправо. Тактика довольно рабочая — заставить конвой делить силы и разрывать приказы. Парочка взводов повелась и отвалила, но костяк французской гвардии остался давить на гать. Они уже смекнули, что русские увозят что-то ценное.

Наполеон тоже смекнул.

Корсиканец скосил глаза на правый фланг, затем на гать, потом вперед — на развилку, к которой нас выводил Фигнер. Взгляд императора начал метаться, я почти слышал, как в его головушке складывается пазл: казаки уводят уланов, насос застрял, наша машина сломана и плетется еле-еле. Губы его дрогнули, набирая воздух.

Я среагировал на инстинктах.

— À moi! Je suis ici! L'Empere… (Ко мне! Я здесь! Император…) — проорал Бонапарт.

Я схватил пистолет, который был у Вани возле сидения, в небольшой выкмке. Он оказался в моих руках быстрее, чем конвойный успел моргнуть. Ствол впечатался Наполеону в висок.

Корсиканец поперхнулся, а Рустам взвыл. Я вжимал ствол в лоб императора.

Палец лег на спусковую скобу, тело сработало на опережение, инстинктивно защищая парней, харкающих кровью у гати. Да и достал меня этот заносчивый тип, я все больше склонялся к тому, что скорее всего он не доживет до конца этого муторного дня.

— Еще звук, и ваши маршалы найдут в лесу остывший труп, — прохрипел я.

Получилось грубо, наверное. И вряд ли в обозримом прошлом кто-то в подобном тоне разговаривал с этим человеком, но во мне клокотала злость. Живой император — это козырь. Мертвый — тоже козырь. А вот мертвый Отряд не входит ни в одну мою «систему координат».

Бонапарт смотрел на меня и, к моему удивлению вроде даже не испытывал страх. Мне кажется, он хладнокровно взвешивал: блефую или нажму спуск. А я и сам в эту секунду не знал, где правда, а где блеф.

Фигнер первым нарушил оцепенение.

— Кляп? — буднично поинтересовался он.

— Полотно. Только рот, нос не перекрывать, — процедил я, не убирая ствола.

Конвойный выудил из подсумка грязную тряпицу. Рустам снова забился в истерике, на что отхватил и от казака, и от Вани, с силой дернувшего «поводок».

Император даже не дернулся, принимая кляп. Если бы он отбивался, было бы не столь опасно, наверное, видать корсиканец просто отложил мою смерть на потом.

Я убрал ствол от его лба только тогда, когда казак затянул узел. Я скинул пистолет на колени, положив палец на спусковую скобу. Дрожь ушла, вот только внутри поселилась какая-то пустота — верный признак того, что я реально готов нажать на спуск. И видимо Наполеон тоже это понял.

К счастью, возглас Наполеона его соратники не услышали. Фигнер скользнул вперед, к развилке. Из-за сопливой стяжки мы ползли так медленно, что разведчик успевал отрабатывать свои фокусы. Дорога расходилась: прямо — к болоту и старым хуторам, направо — сухой ельник. Нам направо. Французам — прямо.

Фигнер артистично швырнул на левый куст чехол от ящика, оставив обрывок на ветке. Прогнал двух якунчиковских стрельцов по грязи: один наследил тяжелыми сапогами, второй протащил обрезок ремня. Сам Фигнер вернулся к нам по сухому мху, не оставив ни следа.

— Поведутся? — спросил я.

Разведчик небрежно затер веткой случайный отпечаток у кочки.

— Кто порет горячку — за милую душу.

Иван довернул «Аврору» вправо, взгляд то и дело магнитился к императору. Грязная тряпка перечеркивала лицо, на лбу багровел след от мушки. Бонапарт смотрел поверх моей головы. На гать, где решалась его судьба.

Мы отползли еще на десяток саженей. Лес сгущался, глуша звуки: треск штуцеров, казачий свист, лающие команды графа Толстого.

Фигнер впрыгнул на подножку и обернулся:

— Кто-то ушел на север, кто-то за Денисом, основные все равно прут за нами.

Через просветы в лесу картина боя складывалась рваными кусками. Поворот — кусок боя, ветка — слепое пятно.

Французским авангардом командовал толковый мужик, он не предпринимал лобовых атак напролом. Даже заслон Толстого он не брал, а постарался обойти, насколько это было возможно. Махая саблей, он осаживал торопыг, растянул стрелков по канаве, часть пехоты заслал левее, в ельник. Пару смертников выгнал к самым бревнам, как понимаю — щупать нашу огневую плотность.

Бонапарт тоже не отрывал взгляда от опушки, кляп мешал говорить, зато глаза сканировали лес. Императоры умеют вычислять вожаков в любой толпе.

В ельнике, чуть выше болота, дернулись ветки, блеснула пороховая вспышка. Француз выцелил кочку, из-за которой Пахомов раздавал команды.

Снайпера швырнуло назад, двое наших кинулись к нему, подхватывая под мышки. Сосед с пневматикой перекатился, вжимая ствол в мох. Пахомов судорожно пытался поднять здоровую руку, указать на ельник. С такого расстояния слов не разобрать, но кровь, хлещущая сквозь пальцы, говорила сама за себя.

Кто-то пытался заткнуть рану тряпкой, кто-то тянул командира вниз. А Пахомов упирался каблуками в жижу и упрямо тыкал пальцем в сторону врага. Самое жуткое в этой картине было то, что умирающий человек висит на руках товарищей, а они все равно ждут от него очередного приказа.

Лукьян, увидевший это, заметно побледнел, даже всхлипнул, как мне показалось. И я его понимал.

Потеряв офицера, гвардейцы перегруппировались, какой-то боец из тройки Пахомова начал расставлять людей жестами. В ельнике стрелки расползлись шире, двое поползли по самой жиже, пытаясь обойти нас слева. К гати сунулась пара разведчиков, начали давить со всех сторон.

Толстой дирижировал этим хаосом чуть ниже бревен. Взмах руки — и двое рванули к низине, еще один ушел к канаве. Граф затыкал те дыры, сквозь которые французы могли углядеть для нашего преследования.

Пахомова волокли все дальше, силы стремительно покидали снайпера, но бойцы все равно то и дело оглядывались на него.

Деревья сомкнулись, картинка рассыпалась на еще меньшие фрагменты: мокрые бревна, залитый кровью кафтан, бегун с баллоном. Звуки слились в треск да в хлопки.

Снайперы купили нам драгоценные минуты, но теперь французы лезли из канавы и ельника одновременно, разрывая оборону Отряда на куски.

Вцепившись в борт, я до боли в глазах вглядывался назад, но видел только мелькающие стволы. Картинка исчезла. А машина еле ползла. Хотелось рявкнуть: «Гони!». Но Иван слышал движок не хуже меня и берег его.

Кляп Бонапарту затянули так, чтобы дышал свободно, вот только он был слишком спокоен для императора попавшего в плен.

Фигнеррезко вскинул руку Ваня сбросил ход почти до нуля.

Из подлеска вывалился боец из арьергарда графа. Он был весь в грязи, на рукаве кровь. К борту он перебегал короткими зигзагами от дерева к дереву. Вцепился в деревянную стойку, тяжело сипя:

— От графа… Пахомова уносят. Решает дробиться. Часть по канаве, часть в ельник. Раненых отдельно.

Переспрашивать я не стал, монолитная оборона рухнула, французская гвардия все равно продавила центр.

Я обернулся, хотя за спиной стоял сплошной лес. Толпой через гать сейчас не пройти — перекосят. Нужно распыляться, уходить волчьими тропами, раненых тащить на старую делянку, была в тупиковой стороне такая.

Месяцы каторжного труда, ночи над чертежами, бессонные смены в мастерских, подгонка клапанов до микрона. Все это сейчас пустят в лом кувалдами. Ведь именно такая задача стоит у тех стрелков, которые могут попасть в плен — оружие не должно достаться врагу. Толстой был прав в том, что железо мы еще откуем. А вот мастеров-стрелков с того света уже не вернешь.

Фигнер запрыгнул на подножку.

— Клещи замыкаются, — констатировал он. — Пока французы без офицеров, надо уходить малыми группами.

— Тропу через угольные ямы помнишь?

— От низины вправо, меж двух елок, дальше боковая колея.

Он прочитал мои мысли. Мы с проводниками излазили этот участок довольно неплохо. Пойдешь по широкой колее — увязнешь в болоте, а нужно брать правее, через корни старого пня, по сухому мху огибать угольную яму, и только потом вываливаться на боковушку. Чужак гарантированно ухнет в топь, но и наши под огнем, в панике, могут ломануться прямо в болото, если им не показать первый поворот.

Граф знал маршрут, но там, у гати, сейчас кровавая каша, раненый Пахомов, французы с двух сторон. В этой мясорубке люди инстинктивно будут цепляться за телегу, за раненого, за командира. Снайперы станут ждать последнего баллона, а потом капкан захлопнется.

Я поймал взгляд Ивана.

Обычно он держал лицо каменным, но сейчас смотрел на меня с нескрываемой тревогой. Ваня скользнул глазами по капоту, под которым пыхтел движок отремонтированный на скорую руку, по императору в ремнях, по моей физиономии.

Да, у меня снова родилась мысль, но она была настолько безумной для него, что я понимал его состояние. Да и напрашивается ведь именно такой выход, напрашивается.

В этом злом прищуре Вани мата было больше, чем в кабаке на Сенной. Сломанная машина, живой Бонапарт на борту, французы на хвосте.

Я выхватил короткоствольный пистолет, за голенище засунул нож. Еще раз маниакально проверил путы императора: узел на поясе, кольцо в полу, фиксация запястий.

Поверх грязного кляпа черные глаза корсиканца внимательно следили за каждым моим движением.

Да уж, Толя, ну и влип же ты…