Мы небольшими перебежками протащили императора с его телохранителем. У французов была анархия. Там еще не до конца поняли что на самом деле произошло. И я надеялся на то, что такое состояние будет как можно дольше. У головной «Авроры» механики сбросили маскировочные ветки и сено. Двигатели пока молчали.

Рустама принайтовали к борту отдельно от хозяина. Иван сам проверил пряжки и грубо развернул мамелюка спиной к императору. Фанатик попытался вывернуть шею, но получил тычок под ребра и затих. Стрелец рядом плотоядно осклабился, проверяя натяжение, и тут же сделал вид, что просто поправляет амуницию.

Бонапарта усадили ближе к центру, подальше от бортов и рычагов управления. Я проверил крепление к поясному кольцу и страховку на руках. Затянул так, чтобы дышать мог свободно, а вот вскочить без посторонней помощи — уже нет. Император сносил экзекуцию довольно стоически, правда сверлил меня таким взглядом, что я кожей чувствовал расстрельные списки, которые он уже составлял в уме.

Лукьян навис надо мной, перекрывая сектор от завала. Когда я наклонялся к пряжкам, он делал полшага вперед. Когда проверял борт — поворачивался к полякам. Антипка из своей низины едва не сорвался с места, увидев кровь на кафтане подопечного.

Пахомов, не отрывая глаз от дороги, отступил к машине.

Снайперы прятали линзы, рассовывали баллоны и грузили сумки. Какой-то молодой стрелок скосил глаза на императора, но тут же получил от Пахомова леща. Парень вернулся к работе, но я успел заметить, как он скалится. Сегодня улыбались все, кто мог выкроить на это хотя бы полвздоха.

Добравшись до кустов, Фигнер сорвал с себя французские эполеты и с наслаждением вбил их каблуком в грязь. Стер кровь с разбитой губы — и когда только успел. Он окинул взглядом «Аврору», Наполеона, меня и еще сильнее ухмыльнулся. В глазах разведчика полыхало такое счастье, от которого становилось страшновато.

За поваленной сосной французы проломились через бурелом. Сначала в ветвях замелькали медные каски, затем штыки, а следом из порохового дыма вывалилась плотная цепь. Это был авангард, но каждый из нас понял, что охота началась.

Кто-то из наших забористо выматерился. Толстой взмахнул рукой, ускоряя погрузку. Ему не нравилось, как у него из рук выхватили вожжи управления, но он решил, видать, плыть по течению. Казаки Дениса еще вязли в рубке с поляками на фланге, но передовые уланы уже выкатывались к низине. У нас оставались считанные минуты. Может быть, только те секунды, что нужны Ивану для запуска двигателей.

Я стоял у борта головной «Авроры», и картинка происходящего складывалась в голове в общую картину. Губы всё-таки разъехались в безумной ухмылке. Пришлось уткнуться взглядом в пряжку, чтобы пленники не увидели этого оскала.

Иван завел двигнатель. Император Франции сидел в нашей машине, прикрученный ремнями, а французская пехота начинала дышать нам в затылок.

Мы взяли его живым. Теперь оставалась сущая мелочь: увезти эту проблему куда подальше.

Ваня взмахнул рукой, люди у передка сыпанули в стороны. Машина натужно тронулась. Внутри кожуха со скрежетом провернулся механизм, выбирая первый оборот и «Аврора» поползла по просеке.

Я устроился напротив корсиканца, вполоборота, держа в поле зрения его стянутые руки да и самого мамелюка. На первых же ухабах меня приложило плечом о деревянную стойку, затем ход выровнялся. Пленников мотало вместе с нами. Наполеон сидел хмурым, дышать и сидеть прямо он мог, а вот броситься на Ивана или сигануть за борт — уже нет.

Его мамелюк сидел боком, руки стянуты так, чтобы только балансировать на толчках. Иван намотал конец поводка к своему креслу. Стоило фанатику дернуться в сторону хозяина, как Ваня рывком впечатывал его обратно в борт. Стрелец на задней ступеньке сторожил мамелюка, держа палец на спусковой скобе карабина, но то и дело косил глаза на императора.

Позади, у тракта с рухнувшей сосной, кипел бой. До нас долетал отрывистый лай команд, грохот и работа нашей пневматики — часть стрелков прикрывала отход.

Снаружи, по левому борту, шагал Лукьян. По уму упрямцу следовало держать внешний радиус, сканируя кусты, а он маниакально лип к моему борту. Отбитые ребра мешали ему дышать, он сипел. Я поймал его взгляд и зло мотнул головой: оттянись на фланг! Юноша послушно сделал полшага в сторону и продолжил идти. Убью дурака, если, конечно, благодаря этому упрямству сам останусь жив.

Бонапарт молчал, правда умудрялся хладнокровно сканировать диспозицию: Ивана у рычагов, стрельца, мои руки на трости, тень Лукьяна за бортом. Ярость, полыхавшую в его глазах у кареты, император задвинул подальше. Пистолет потерян, верный пес на поводке, гвардия отрезана.

— Вы делаете хорошую работу, — небрежно бросил он по-французски.

Я скользнул взглядом по кожаным путам на его запястьях, затем поднял глаза:

— Я бы назвал ее красивой.

Да, не удержать мне все же радость от того что получилось. Император чуть склонил голову.

— Красивую… Даже не знаю. Главное, чтобы она была полезной. В Париже лучше понимают такие вещи, чем в Петербурге.

Я промолчал, «Аврора» перевалилась через корневище, меня швырнуло в сторону. Бонапарт удержал равновесие, даже не дернувшись. Даже в кандалах он сохранял грацию.

— Я дам вам мастерскую, хоть весь Версаль, — произнес он довольно тихо. — Людей, металл, лучшие камни, печи. И конечно полную защиту.

Говорил он так, словно по-хозяйски распоряжался будущим ценного специалиста. Сумму он назвал чуть позже, как бы вскользь. Астрономическую, с шестью французскими нулями. Даже залакировал предложением титула.

Я отвернулся, вглядываясь в просеку.

Звон монет пролетел мимо ушей, мишура титулов тоже. Но обещание мастерской и даже Версаля…

Воображение нарисовало современный верстак под идеальным светом, наборы швейцарских штихелей, жаркие горны, толковых подмастерьев, чистую эмаль без песка и серебро без примесей. Вся Европа работала бы на качество этой мастерской. Я мог бы получить место, где я снова стану создавать красоту ради искусства, а не клепать железо, от которого на другом конце поляны люди падают с пробитыми черепами.

Меня тянуло не к этому коротышке в грязном сюртуке, меня ломало от тоски по нормальной работе, которую он так мастерски мне нарисовал.

Паскудное чувство. Дешевый подкуп можно легко отсечь. А вот когда тебе предлагают вернуть душу — это как выдирать из-под ногтя ржавый гвоздь. Я вдруг осознал, как же я устал от этой бойни. От грязи, крови, шифрованных донесений, перебитых рук и вечного превращения таланта в орудие убийства. Эта призрачная мастерская в Париже на долю секунды предательски дернуло сердце к приманке.

Император этот миг уловил.

— Во Франции вы станете Именем, — припечатал он. — Я умею ценить тех, кто способен создавать новое.

Услышав голос хозяина, Рустам дернулся, но Иван укоротил поводок. Стрелец на подножке клацнул затвором карабина. Смысла французских фраз он не понимал, но тон уловил.

Я едва не сорвался в жалкую проповедь про то, что его хваленая мастерская — лишь позолоченная клетка; про то, что он сам перешел Неман и развязал эту бойню. Все эти фразы выстроились в голове, как парадные полки на смотре. Но я сдержался.

Выждав пару секунд, пока колеса прогрохочут по корням, Бонапарт сменил пластинку, перешел в наступление.

— Тогда подумайте о тех, кто стоит за вашей спиной, — голос стал более вкрадчивым. — За такими игрушками всегда прячутся деньги, механики. Тот человек, что сдерживает мою гвардию. И тот ваш скоморох в французском мундире.

Он не знал имен, но оттого угроза звучала страшнее. Император умел бить по площадям. Вернувшись к своим, он начнет распутывать клубок, искать поставщиков оптики, баллонов, чехлов, отслеживать потоки ресурсов. Вырвет одного — тот сдаст остальных.

— Я найду их, — припечатал Бонапарт. — И каждый из них заплатит за эту прогулку.

Вот теперь я повернулся к нему. В какой-то момент он был на краю пропасти, в которую я отправил бы его. Ведь достаточно показать мертвое тело Бонапарта и все закончится. Ведь не обязательно ему сохранять жизнь.

В этот момент иллюзия светлой мастерской сгорела дотла, перед глазами встали Варвара над гроссбухами, Воронцов, Юсупов, да тот же Сперанский. Все те, кого этот человек пустит в расход за то, что они вытащили меня с этой просеки.

Я наклонился вперед и процедил так, чтобы слышал только он:

— Четыре года назад у вас был шанс свернуть с этой дороги. Теперь такой шанс получили мы.

И заткнулся.

Император сверлил меня взглядом. Ни один мускул не дрогнул на его лице, только губы сжались в тонкую линию. Он прекратил торги, видать понял, что меня можно соблазнять верстаком, а вот угрожать не выйдет.

Он отвел взгляд, уставившись на разбитую колею. Пока у этого человека варил котелок, он оставался опасен даже в кандалах.

Просека вывела нас к крутому спуску. Земля раскисла, колеи просели, повсюду торчали скользкие корни.

Колонна втянулась на лесную тропу. На штабной карте эта кишка выглядела жалко, эдакая тонюсенькая ниточка от брода к низине, затем крутой сброс высоты к старой гати, по которой крестьяне таскали дрова да уголь. Помнится, Фигнер вытряс душу из местных проводников, пытаясь выяснить проходимость. Один клялся, что весной тут тонут по самые ступицы, второй божился, что в сухую погоду лесовики гоняют без проблем. Я тогда вслушивался в их брехню, высчитывая габариты колеи и зазоры между стволами, и думал только о французах. На широком тракте они бы развернули кавалерию и организовали бы грамотный бой. А здесь им придется мешать самим себе.

Проблема была в том, что эта же кишка теперь держала за горло нас самих.

Иван виртуозно стащил головную «Аврору». Я мотал головой от Наполеона к тылам колонны. Следом за нами по склону сползали стрелки, несли баллоны, шла тяжелая телегу со снаряжением, бросить которую мы не имели права.

Сверху раздался истеричный вопль. Грузовая телега ввалилась на спуск. Возчик сдуру рванул вожжи, коренники заскользили по мокрой глине, бойцы у борта попытались удержать махину плечами. Тщетно, с мерзким звуком заднюю ступицу вывернуло наизнанку. Возчик заорал, осаживая коней вправо, мужики навалились на борт, но телега сложилась поперек прохода. Сверху сорвался ящик, ударил стрелка по голени. Тот култышкой свалился в грязь, но тут же вцепился во второй ящик, не давая ему уйти следом.

— Стопори! — рявкнул Толстой.

Граф оказался в самом эпицентре бардака с перекошенным от злости лицом. Ему наверняка хотелось торчать у кареты с Наполеоном не меньше моего, но он сейчас был нужнее у этой треклятой телеги.

Мужики бросились к повозке. Месили грязь до колен, матерились, толкались.

Пальба и крики со стороны завала нарастали. Французы очухались, они поливали свинцом любые шевелящиеся кусты, пытаясь протолкнуть пехоту к канаве. Наши редко огрызались. Баллоны пустели, стрелки не пытались выиграть бой, ведь по сути они покупали нам жалкие минуты на скорейший прорыв к своим.

Наполеон хладнокровно изучал сломанную повозку. Ему хватило одного взгляда, чтобы оценить диспозицию: барахтающиеся в грязи люди, заблокированная кишка просеки. Он уже видел, где порвется наш план.

Граф скатился по склону, чтобы контролировать и телегу, и завал.

— Вагу под ось, живо! За передок рви, не за борт, идиоты! Рыжий, бросай скобы, вяжи ремни! Пахомов, держи левый фланг!

Лукьяна граф переместил от меня куда подальше, воткнул на самое узкое место — прикрывать ремонтников. Он вскинул ружье в сторону завала, но тут же скосил глаза на «Аврору».

Антипка присоединился к своему подопечному и помогал как мог.

У телеги под ось подвели толстую жердь. Двое выбили погнутую тяговую скобу, перекашивавшую передок. Четверо впряглись в ремни и пошли к обочине, вгоняя сапоги в скользкую глину. Толстой встал у заднего борта, указывая вектор приложения силы.

— Взяли!

Мужики навалились. Возница свистнул, кони рванули. Жердь угрожающе изогнулась.

Рванули ремни, хрипнули кони, трое бойцов впечатались плечами в борт. Телегу с противным скрежетом стащило к мокрым кустам. Просвет остался мизерный, но через него уже могли просочиться люди и наша машина, если возница пройдет по ювелирной траектории.

Я шумно выдохнул и тут же напоролся на взгляд Наполеона.

Из кустов, тяжело дыша, вывалился Фигнер с двумя бойцами.

— Меня куда? — выплюнул кровь разведчик.

Толстой ткнул в сторону «Авроры»:

— С «Авророй». Лес знаешь. Уведешь от погони.

Фигнер мазнул безумным взглядом по связанному Бонапарту, облизнул разбитую губу и, хищно осклабившись, запрыгнул на передок к Ивану.

Я дернулся к Толстому. Граф был нужен Отряду, без его ледяной воли мы развалимся при первой же серьезной стычке. Но он прочитал всё по моему лицу.

— Уводи, — обрубил он, не дав мне раскрыть рта. — Раз уж Бонапарта схватили, то теперь негоже возвращать. Не обесценивай труд сотен людей, веди его. А этот спуск мой.

Коротко и ёмко. Я отвернулся, проглотив ком в горле, а ведь не поспоришь.

Французы поджали. Пули густо защелкали по веткам над телегой. Один из стрелков Пахомова охнул, пуля раздробила плечо. Сунув винтовку напарнику, он пополз к ящику с баллонами, волоча за собой окровавленную руку. Сосед проверил давление, грязно выматерился и залег под корнями. Пахомов отмахнул направление, француз у завала осел, а наш бегун успел метнуться к насосу.

Наша «Аврора» покатилась под уклон. Корсиканец сидел неподвижно, не отрывая взгляда от телеги, оставшейся прикрывать наш отход. Да, именно так решил Толстой, уж очень удачно она перегородила дорогу.

Спиртовой движок работал надрывно, неровными толчками. Из-под кожуха несло гарью и раскаленным маслом.

Я оборачивался слишком часто, еще и умудряясь проверять путы на Бонапарте. Император молчал.

После неудачных торгов на просеке он захлопнулся, наблюдал. Кандалы лишили его оружия, но не парализовали мозг. Он хладнокровно искал трещину в нашей обороне.

За спиной раскатисто грянул ружейный залп. Затем звук работающей пневматики, после — тягучая пауза. Еще пара глухих хлопков.

Внутренности свело судорогой. В этих паузах я отчетливо слышал, как умирают наши, французы наверняка вдавили арьергард в канаву.

Я вдруг поймал себя на том, что дышу как загнанная собака.

Бонапарт даже не повернул головы к выстрелам, просто сверлил меня взглядом. В этих черных глазах уже зрел план, я уверен.

Иван ввел машину в поворот на малом ходу, чтобы не срезать передачу на корнях. Рустама швырнуло на борт, стрелец грубо впечатал его обратно, подтянув ремень. Наполеон даже бровью не повел, его взгляд прикипел к рукам Ивана.

А вот это плохо. Надеюсь, он не поймет насколько важна такая машина в будущих войнах. Но с другой стороны, а какая разница, он ведь не повторит. Бросят корсиканца в подвал и будут требовать от его армии сдачи в плен. Хотя, если Александр примет его как венценосного брата, что надеюсь не произойдет, то француз будет в почетном плену.

Мы как раз входили в поворот, когда Иван внезапно ойкнул. И при этом он как-то повел плечом, так вздрагивает ювелир, уловивший треск камня под штихелем за долю секунды до катастрофы.

Иван плавно осадил ход. Из-под переднего кожуха донесся звук трения металла о металл.

Было похоже на то, как бьет сорванный крепеж, когда узел уже не выдерживает нагрузку. Двигатель все еще тянул и «Аврора» ползла вперед, но я предчувствовал беду. И судя по всему, даже Иван ее учуял.

Увидев его посеревшее лицо, я почувствовал, как сердце провалилось куда-то в желудок. Машина с пленным императором на борту только что захрипела и несколько раз пыхнула, прежде чем окончательно заглохнуть.

Я хмуро посмотрел на французского императора, у которого на физиономии прояснялась самодовольная улыбка.