Быстро скомкав снятый с плеч плащ, Фигнер швырнул его под корни, одет он был во французский мундир. Он черпнул ладонью грязь и мазнул по щеке. Движения стали нетерпеливыми.

Он глянул на карету и осклабился.

Перед дракой люди скалятся по-разному: пьяно, зло, а может и испуганно. Но тут в глазах горел такой огонь, хотелось схватить его за ворот и не пущать к дороге. Там, в двадцати саженях, сидела его личная, выстраданная добыча, к которой этот безумец годами шел.

Граф тоже уловил этот оскал. Предостерегающий жест ладонью: остынь.

Фигнер стер улыбку, но сумасшедшинка во взгляде никуда не делась. Дождавшись очередного вопля со стороны брода, он пригнулся и направился к тракту.

Выкатился он оттуда в пыли, с расхристанным воротом, вылитый штабной посыльный, загнавший лошадь и потерявший остатки субординации. Бешено махая руками то на брод, то в сторону леса, он сорвал глотку на чистейшем французском:

— Батарея! Там русские пушки! Карету вправо! Уводи, чтоб вас черти подрали!

Ближайший ординарец инстинктивно натянул поводья, жандарм у дверцы вскинул карабин, пара всадников позади уже начала разворот.

— Кто послал⁈ — рявкнул офицер от правого колеса.

— У брода засада! Ваш сучий проводник вывел вас под огонь врага! Вправо бери, кому говорю!

Подыгрывая, наш подставной проводник упал на колени и принялся истово креститься. Причитал он настолько жалко, что я чуть сам не поверил в его ужас. Француз отборно выругался, ординарец заорал на кучера, тот рванул вожжи. Упряжка сбилась с шага, забив копытами.

Дюрок развернулся к «посыльному». В его прищуре плескалось больше злости, чем страха. Бросив что-то жандарму, он вопросительно зыркнул на ординарца, тот развел руками и ткнул перчаткой в сторону маячащих за низиной казаков.

Несмотря на риск схлопотать пулю, Фигнер подошел еще ближе. Азарт никуда не делся, разведчик просто упрятал его поглубже. Перекошенный от крика рот, злющие глаза, ему физически нравилось танцевать на краю пропасти.

Я подал знак, старший стрелец передал по цепочке: готовиться.

Лукьян вцепился в трос. Берег отбитые ребра, поэтому встал вполоборота, уперевшись ногами в землю, и тянуть одним только корпусом не стал. А Антипка коршуном налетел сбоку, отпихнул плечом помощника и перехватил веревку поближе к себе.

Эту ловушку сработали еще в темноте. Со стороны тракта сосну подпилили, забили клинья, а трос вывели в низину под маскировку из травы. Изначально деревяшка должна была отрезать арьергард от курьера, но пришлось на ходу переиграть, надо прищемить хвост гвардейцам императора.

Первый клин выскочил, второй засел в древесине. Топор ухнул по обуху, рукоять скользнула. Антипка сдуру рванул трос раньше времени, но Лукьян застопорил веревку, гася рывок. Секундная пауза и короткая отмашка.

Взяли разом.

Надпиленный ствол нехотя накренился. Зараза! Крона запуталась в соседнем дереве, удерживая махину на весу. Живот свело судорогой, еще чуть-чуть и французы срисуют нашу лежку. Скривившись от боли, Лукьян дернул канат на себя, Антипка грязно выругался сквозь зубы и навалился всем весом, да еще и стрельцы поднажали.

С треском ломающихся веток сосна упала поперек тракта.

Упала, правда, паскудно, верхушка съехала к канаве, оставив щель, в которую при должном везении мог протиснуться один всадник. Двое конвойных успели проскочить. Третий осадил жеребца прямо перед ветками, а четвертый с маху влетел ему в круп. Задний строй бестолково брызнул в стороны.

Фигнер блестяще сыграл на этой заминке.

— Пушки! — орал он, тыча в упавшее дерево, словно оно доказывало его бредни. — Дорога отрезана! Уводите карету!

Офицер у колеса потребовал назвать полк, Фигнер подскочил к коню, поливая француза отборным матом и размахивая руками. Он сеял самую настоящую панику, очень виртуозно заговаривая зубы. Офицер открывал рот для вопроса, но рядом уже вопил ординарец, упряжка бесновалась, жандарм захлопывал дверцу, а тыловики матерились у поваленной сосны.

Смотреть на этот танец было до одури страшно. Фигнер отшатывался ровно в ту секунду, когда француз тянулся к нему, и снова бросался под копыта при малейшей попытке повернуть карету.

Снайперы нервно ждали приказа у расчехленных стволов. Пахомов гонял перекрестье оптики с офицера на кучера и обратно к дверце. Первый номер уже взял свою цель, второй ловил в просвет ветвей натянутые вожжи. Ожидание приказа выжигало нервы. Еще бы — не абы кого загнали в капкан. Надеюсь зверь не растерзает охотников.

У просеки Лукьян быстро перетасовал людей. Ваня придвинулся к рычагу запуска двигателя. Пока пневматика молчала, внимание французов было приковано к бесноватому Фигнеру.

Опасность с фланга никуда не делась, Денис отвлек часть поляков, но голова колонны все еще давила. Любая заминка у кареты грозила обернуться бойней. Безумно хотелось заорать: «Давай!».

Дюрок снова сунулся в окно кареты, отрывисто бросив что-то внутрь. Кучер пытался выровнять лошадей в образовавшейся после падения дерева толкучке. Жандарм вскинул оружие, дергано выбирая мишень. Рустам закрыл окно своим конем. Силуэт в сером сюртуке внутри экипажа даже не шелохнулся.

Разведчик снова взвыл про русскую засаду. Только теперь в его глотке прорезалась радость. Этот хрип выдавал с головой: дай сейчас психу волю, он голыми руками кинется рвать дверцу кареты.

Моя рука взмыла вверх.

Гвалт у тракта слился для меня в единый шум. Окружающий мир сузился. Арьергард застрял у сосны, часть поляков отвлеклась на Давыдова. А конвой раскололся: кто-то поверил в сказку про пушки, остальные орали друг на друга.

Толстой что-то жестикулировал, не совсем понимая почему потеряны рычаги управления Отрядом. Как же горестно, что возможно из-за всего этого потеряю единственного настоящего товарища в этом мире.

Я резко опустил ладонь. Пахомов получил свой приказ на атаку при первой возможности.

Из кустов по правую руку донесся звук работающей пневматики. Офицер у ближней дверцы конвульсивно дернулся, выпустил поводья и навалился грудью на конскую шею. Пытаясь отдать команду, он вскинул руку, но окровавленные пальцы бессильно скользнули по ремню. Ошалевший жеребец шарахнулся боком прямо в толчею у колеса. Два ординарца, потеряв командира из виду, позабыли о приказах и кинулись вылавливать из седла раненого начальника.

Пахомов уже отмахивал второму номеру.

Выстрел из канавы слился с дальним треском карабинов на фланге. Вскрикнув, кучер схватился за пробитое плечо. Правая вожжа выскользнула из пальцев, левую он сжал от боли. Одна лошадь задрала морду, едва не ломая дугу, вторая подалась назад, молотя копытами по раскисшей колее. Жандарм у правого колеса бросился виснуть на удилах. Второй конвойный притер своего жеребца вплотную к дверце, закрывая экипаж от Фигнера и кустов.

Карета никуда не сдвинулась. Расчет снайпера оказался ювелирным: вырубить управление, но не позволить упряжке понестись вскачь. Вокруг экипажа сразу образовалась давка из мечущихся лошадей и орущего Дюрока.

Третий стрелок снял конвойного с карабином. Тот только успел вскинуть ствол, как пуля швырнула его к подножке. Мертвое тело свалилось, французы ошалело крутили головами, выискивая ориентиры — пороховой дым и грохот. Но вокруг и без того стоял кромешный ад: вопли у брода, пальба Давыдова, храп лошадей и надрывный мат Фигнера про мифическую батарею. Наши пневмозвуки в этой какофонии тонули.

— Лешие! — истошно завопил по-русски кто-то у брода. — Лешие бьют!

Ближайший пехотинец судорожно перекрестился, бормоча про чертей. Несколько всадников инстинктивно втянули головы в плечи, уставившись на верхушки деревьев, хотя снайперы затаились у самых корней. Слухи о проклятых русских ружьях уже гуляли по их лагерям, будто бы эти монстры прячутся в кронах. Теперь эти байки щедро окропили кровью прямо у них на глазах.

Пахомов отдал знак менять позицию. Первый номер ужом скользнул к соседнему кусту. Второй набросил ткань на дульный срез и подтянул к себе запасной баллон, а третий передал оптику соседу. Опыт бойни при Удино многому научил, такая механическая рутина спасала нас.

Мы с Ваней выскочили из кустов. Иван, видать, понял замысел и бросил «Аврору» и стало рядом как в старые добрые времена, прикрывая меня. До кареты оставалось саженей двадцать, от силы пятнадцать. Справа Пахомов с парнями обороняли тракт, а слева, от просеки с машинами, выдвинулся Лукьян. По уму он должен был стеречь коридор отхода, но боковым зрением я уловил его маневр, он оттирает меня плечом с левого фланга, прикрывая собой.

Рявкнуть на него времени не оставалось. За деревьями уже мелькали уланские пики, а арьергард бесновался у поваленной сосны. Пространство сузилось до четырех болевых точек: карета впереди, снайперы в канаве, Лукьян слева и кусты графа за спиной. Посыплется одно и сдохнем все.

Иван обошел меня на полкорпуса. Он всматривался в карету. Мечущиеся вокруг французы существовали для него как досадные помехи.

Антипка дернулся было следом за своим подопечным, но старший стрелец грубо рванул его за плечо, ткнув стволом в сторону низины:

— Куда лезешь⁈ Держи фланг!

Он заскрежетал зубами, вскинул карабин в сторону поляков, не сводя при этом отчаянного взгляда со спины Лукьяна.

Фигнер продолжал виртуозно привлекать внимание французов, но кажется, они перестали его слушать. Маскарад трещал по швам. И все же псих-Фигнер выторговал нам те самые секунды на перебежку.

Дюрок выхватил саблю, отрывисто рявкнув что-то внутрь экипажа. Мамелюк Рустам справа осадил коня, закрыв грудью окно, и потянулся за оружием. На смуглом лице застыла абсолютная и фанатичная готовность резать любого, кто сунется к карете. Псы вроде него реагируют на угрозу рефлексами, не дожидаясь приказов.

По отмашке Пахомов снова выжал спуск, сменив угол. Улан у заднего колеса охнул и завалился набок, закупорив выезд из давки. Дорога подарила нам еще пару шагов.

Первым до козел долетел здоровенный стрелец из лукьяновских. Ухватив раненого кучера за ворот кафтана, он сдернул его вниз, освобождая вожжи. Иван уже стоял у дверцы. Я пристроился справа, Лукьян вклинился слева, выставив ствол так, чтобы контролировать и мамелюка, и затор у поваленной сосны. Звук работающей пневматики подарил раненного Рустама, бессильно падающего к нашим ногам.

— Берем живьем, — процедил я.

Ваня зыркнул на меня и взялся за ручку. Весь мир сжался для меня до его пальцев и тонкой щели между створкой и рамой.

Внутри дернулась тень.

Грохнул обычный, пороховой выстрел с облаком сизого дыма и бьющим по ушам хлопком, несоизмеримым с шепотом нашей пневматики.

Стрелец отшатнулся и осел в грязь у подножки. Пальцы бессильно разжались, парень завалился под колесо. Из-под пробитой груди в раскисшую колею толчками хлестала кровь.

Иван даже не дрогнул, втянул голову в плечи и снова дернул замок. Пороховая гарь резала глаза. Лукьян подошел вплотную ко мне, наводя ствол на правую сторону кареты.

— Лукьян, держи фланг! — рявкнул я.

Он сдал назад на полшага, контролируя дорогу, но отходить не стал. Убью дурака, если выберемся. Если.

А конвой начал приходить в себя. Жандарм спихнул поводья соседу и выхватил пистолет, ординарец ткнул пальцем в сторону нас.

Я навалился на дверцу рядом с Иваном. Кто-то внутри держал засов. Сквозь деревянную обшивку доносилось загнанное дыхание. На расстоянии вытянутой руки от меня сидел Бонапарт. По крайней мере, человек, которого все признаки выдавали за императора.

Но мамелюк Рустам очухался и сориентировался. Он метнулся к карете, буквально впечатываясь в обшивку. Готов закрыть хозяина своим раненным телом. В кулаке тускло блеснуло короткое лезвие, зажатое обратным хватом — самое то для мясорубки в тесноте.

Я только успел дернуть плечом, как Иван принял мамелюка на бедро.

Сцепились они страшно, Рустам бил со злостью, норовя распороть Ване руку. Иван бросил засов, перехватил чужое запястье и звучно впечатал кисть фанатика в борт, мамелюк вывернулся, саданул рукоятью по предплечью, дернул Ивана за ремни на груди. Началась грязная возня.

— Конвой, к карете! — надрывался Дюрок, указывая саблей направление. Двое ординарцев появились слева, третий полез через раненого офицера. Соберись они в единый кулак — и нам конец.

Снов звук работающей пневматики из кустов.

Дюрок охнул, выронив саблю, клинок звякнул о ступицу. Зажав простреленное предплечье, обер-маршал отшатнулся. На ногах устоял, но команды скомкались.

Ваня снова впечатал мамелюка в обшивку. Тот извернулся, попытался пырнуть снизу. Иван принял удар на бедро и прижал руку с ножом к дереву. Я ткнул набалдашником трости по запястью Рустама — скользнуло, удар вышел смазанным, но на долю секунды сбил мамелюку дыхалку, Ване этого хватило, чтобы вернуть контроль.

Из-за дверцы донеслась хлесткая фраза. Рустам рванул с утроенной силой.

Створка распахнулась и Наполеон шагнул на подножку.

Пистолет в его руке расслабленно смотрел стволом вниз. Одет он был в серый походный сюртук, перемазанный по подолу грязью. Был он невысоким и плотным. Вокруг бесновались кони, хрипел конвой, у колеса стыла кровь нашего стрельца, а этот корсиканец одним своим появлением заставил весь мир заткнуться.

Меня переполнило такой мальчишеской и щенячьей радостью, что стало тошно. У подножки истекал кровью наш парень, Иван насмерть бился с Рустамом. А у меня внутри всё пело. Русским жгли Москву, гробили армии, а мы сейчас держали за горло живой символ этой войны. При этом взяли там, где не справлялись империи. Пальцы затряслись предательской дрожью.

Император оглядел поле боя, взгляд скользнул по Ивану с мамелюком, зацепился за ствол Лукьяна. Снайперов в кустах он не видел, зато безошибочно вычислил сектор обстрела. На секунду задержался на бесноватом Фигнере в грязном мундире.

И наконец, уставился на меня. Пришлось заставить себя дышать спокойнее.

Соберись, Толя, перед тобой стоит гениальный хищник, который даже с петлей на шее искал слабину. Явно ведь прикидывал, кого задавить авторитетом, а кого купить.

— Назовитесь, — бросил он по-французски. — Кто старший?

Слова предназначались не только мне, этот тон привел гвардию в чувство. Бонапарт не торговался, он будто покупал себе время одним лишь фактом своего существования.

Лукьян притерся плечом к моему локтю.

Я вышел к нему, сжимая трость в правой руке. Уверен, Пахомов сейчас держит корсиканца на прицеле. После тычка в мамелюка набалдашник очистился от грязи, и бронзовая саламандра сверкнула в пороховой мгле. Я чуть приподнял ее.

Взгляд Наполеона прикипел к моей трости.

Точнее, к саламандре на набалдашнике. Заминка длилась жалкие доли секунды, но в такой мясорубке даже половина вдоха решает всё.

Неужели он узнал?

Он вылез из кареты, чтобы парализовать нас своим авторитетом и заставить споткнуться хоть на секунду. Фокус почти сработал пока он не увидел саламандру.

Дуло пистолета всё еще смотрело вниз, но ствол дрогнул поворачиваясь ко мне. Я едва не осклабился.

Меня захлестывает эйфория, мы прижали живого Наполеона. Но покажи я ему сейчас эту мальчишескую радость, он вычислит слабину.

— Так это вы, — процедил он по-французски.

Сказано было тихо, но я уловил микроскопическую паузу перед последним словом. Корсиканец нахмурился.

Я решил «подшутить» над ним. А что, бесит он меня, имею право.

— Я предупреждал. Но вы всё равно перешли Неман.

Он промолчал.

В ушах гулко бухала кровь. Адреналин жег вены, требуя действий, но мозг оставался холодным. Один неверный приказ, и живой Бонапарт превратится в мертвого, а труп императора был нам не нужен.

Наполеон вернул контроль над лицом фантастически быстро. Для любого другого — феноменально, но для него самого — непростительно поздно. Суеверный фаталист увидел бы в этом крах всех планов. Бонапарт увидел в этом тактическую проблему, которую следовало решить.

— Сколько вас? — бросил он.

Я промолчал.

— Где ваш командир?

Я снова промолчал. Бонапарт скосил глаза на Дюрока, затем уставился на меня.

— Вы хоть осознаете, на кого подняли руку?

Ему были нужна пара секунд, за которые жандарм успеет обойти колесо, ординарец зайдет мне во фланг, а мамелюк высвободит нож.

Я разгадал этот маневр поздно, взгляд, как примагниченный, висел на его пистолете. Классическая ошибка.

Лукьян направился мне наперерез и с хряском впечатал приклад ружья по руке с пистолетом, снизу вверх, впритирку к моему локтю.

Император дернулся, пальцы разжались. пистолет звякнул о подножку и улетел в грязь под колесо.

Тело инстинктивно сжалось в ожидании выстрела, которого так и не случилось, ладони перехватили трость дувуручным хватом. Лукьян глухо сипел.

— Назад, — процедил я.

Он отступил на полшага, оставшись прикрывать мой бок.

Спорить бессмысленно. Лукьян будет торчать здесь живым щитом до упора. Если выберемся — сгною на гауптвахте. Сейчас он свое право отстоял.

Рустам взревел раненым зверем и навалился на Ивана всем весом. Механик уперся подошвой в ступицу, вдавил запястье мамелюка в борт и рванул плечо вниз, блокируя рывок к императору. Лезвие с мерзким скрежетом проехалось по деревянной обшивке, Иван перехватил руку с ножом еще выше. Они резались молча, и от этой тишины мороз драл по коже: ни мата, ни воплей, только натужный хрип и чавканье грязи под сапогами.

Очнувшийся Дюрок хрипло рявкнул на жандармов. Суматоха кончилась. До них наконец дошло, что это не случайный налет на обоз. Русские диверсанты прижали императора к борту, выбили оружие и берут его живьем.

Рустам взвился пружиной, к хозяину. Но Иван держал намертво. Уперев сапог в ступицу, Ваня задрал кисть мамелюка выше плеча и с мерзко вывернул наружу. Фанатик ударил плечом, попытался поднырнуть, всем корпусом давя к подножке, где замер его безоружный император. Нас для мамелюка больше не существовало — только Бонапарт и спасительная дверца.

Всё происходило в жуткой тишине. Рустам бил жестоко: норовил достать кадык, целил в суставы. Иван молча принимал удары на корпус, менял хват и методично впечатывал тело телохранителя в деревянную обшивку. Поймав долю секунды, он подсадил мамелюка на бедро, дожал вывернутую кисть и рубанул предплечьем по руке с клинком. Нож выскользнул из пальцев, со звоном срикошетил от подножки и плюхнулся в жижу рядом с пистолетом.

Один из лукьяновских стрельцов, дежуривший у канавы, сорвался с места, выхватывая тесак. Он видел в мамелюке. быструю, яростную, готовую в любую секунду сорвать нам весь план.

— Добить⁈ — просипел парень.

На долю секунды мне нестерпимо захотелось рявкнуть: «Режь!». Убрать эту собаку — и Ивану развяжут руки, и спесь с Наполеона слетит, и у дверцы станет просторнее. Но труп верного Рустама у ног императора мог спровоцировать конвой на такой отчаянный, самоубийственный бросок, что никакая пневматика их не остановит. Мертвый мамелюк был искрой в пороховом погребе.

— Живьем! — рыкнул я. — Обоих берем!

Стрелец сплюнул. Иван тянул из-за пояса широкий ремень, мягкая воловья кожа, двойная пряжка, длинный свободный конец. Мы готовили эту сбрую для штабного курьера, чтобы спеленать его и закинуть в «Аврору», пока охрана хлопает ушами. Имя Бонапарта тогда никто даже вслух не произносил. А теперь этот ремень щелкал у его кареты.

Ваня пеленал мамелюка. Вывернутую кисть за спину, рывок второго локтя, петля вокруг талии — чтобы перебирать ногами мог, а броситься на помощь хозяину уже нет. Рустам отчаянно боднул затылком, впечатавшись Ивану в ключицу, попытался зубами вцепиться в рукав.

Лукьян молча ткнул ему ствол под ребра.

— Замри, — процедил он.

Послышался выстрел из пневматики и рука, держащая пистолет, ослабла. Пистолет Наполеона упал. Мы за доли секунды навалились на французского императора, который ответил нам отборным французским матом. Фу, сударь, а еще император — ругается как сапожник.

Внутри всё пело. Как у старого ювелира, который годами точил штихель вслепую, а сейчас вдруг увидел, что алмаз раскололся идеально, гранечка к гранечке. До одури хотелось заорать, стукнуть тростью по измазанному грязью колесу, рассмеяться им всем в лицо. Получилось!

Радость шарахнула по Отряду невидимой волной. Никто не заорал, не бросил шапку в грязь, но я всё видел. Видел, как стрелец с тесаком вдруг растянул губы в безумной улыбке и тут же спрятал лицо в воротник. Как дернулась скула Пахомова. Как Фигнер, получив очередную зуботычину, хрипло расхохотался. Внутри каждого из нас сейчас палили салютные батареи.

Стрелец накинул петлю выше локтей императора. Бонапарт уже не сопротивлялся, но и не облегчал задачу. Позволил стянуть ремень на поясе, оставив кисти спереди. Два жестких рывка для проверки. Император даже не поморщился, лишь окинул меня таким взглядом, что я почти услышал приговор, который он уже вынес каждому из нас.

Рустам, даже спеленутый, снова рванулся к хозяину. Иван впечатал его плечом, сунув конец ремня стрельцу. Теперь мамелюка вели двое. Лукьян держал дистанцию у моего плеча.

Дюрок орал сорванным голосом, стрелки и до него добрались.

Взять двоих пленников вместо одного — это двойной куш и тройной риск. Связанные идут медленнее, отвлекают лишние руки. Но бросить Рустама значило оставить за спиной фанатика, который порвет нам глотки. Поэтому взяли троих.

— Тянем к головной «Авроре»! — крикнул я.

Иван пихнул мамелюка вперед.

Группа конвоирования направилась от кареты к просеке.

Иван вел Рустама на коротком поводке, перехватив ремень у самого узла. Мамелюк семенил ногами, но малейшую попытку дернуться в сторону хозяина Ваня жестко гасил ударом плеча. За их спинами маячил стрелец с взведенным карабином.

Наполеона тащили ближе ко мне. Руки стянуты спереди, дополнительный страховочный ремень на талии. Затянуто так, чтобы корсиканец мог идти сам.

Снайперы Пахомова откатывались перебежками. Один бьет, второй меняет позицию, третий прячет линзы в чехол. Конвой у поваленной сосны вяз после каждого хлесткого щелчка: падали, тащили раненых, вслепую палили по кустам. Сам Пахомов отступал последним. Баюкая раненую руку, трубу тащил сам. Разглядев стянутые ремнями запястья императора, он на секунду дернул щекой и тут же отмахнул стрелку на канаву.

От тракта, пятясь, отходил Фигнер. Французский маскарад уже мешал ему. Увидев спеленутого Бонапарта, Фигнер на миг стал похож на человека, хлебнувшего чистого спирта. А затем снова заорал, тыча французам в сторону давыдовских казаков.

Шагая рядом с пленником, я изо всех сил держал лицо.

Внутри полыхал пожар. Хотелось скалиться так, чтоб кожа на скулах трещала. Хотелось трясти каждого встречного за грудки: смотри, вот он, живой, в кандалах, наш! Но вокруг трещали затворы, а французы уже ломились через бурелом. Эту радость приходилось сжимать в кулаке, как раскаленный кусок металла — разожмешь пальцы, и спалишь к чертям весь Отряд.

Месяцы и даже годы каторжного труда слились в этот грязный смоленский тракт. По русской грязи, в воловьих ремнях, топал лично Бонапарт.

Корсиканец быстро обрел голос.

— Вы даже не представляете, на что пойдет моя армия ради меня, — процедил он.

Корсиканец давил своим главным калибром — непобедимой армией. Он требовал, чтобы я видел в нем бога войны, за которым сейчас развернется вся эта стальная махина.

— Ровно на это мы и рассчитываем, — бросил я.

Взгляд Бонапарта неуловимо изменился. Минуту назад я был для него сумасшедшим мастеровым, но сейчас… Что-то неуловимое промелькнуло в его взгляде.

Уголок его губ дернулся, но улыбкой это не было.

— Далеко не уйдете.

Я промолчал. Это мы еще посмотрим. Наполеон Бонапарт в плену у моего Отряда. С ума сойти.

Оставалась сущая мелочь: увезти эту добычу так, чтобы сегодняшний день не стал последним в истории Отряда.