Декабрь 1812 г. Окрестности Москвы

Две пары рукавиц толку не давали, пальцы онемели от холода. К вечеру мороз окреп, снег стал сыпучим, полозья натужно заскрипели, а лошади заметно сбавили ход. Кучер то и дело спрыгивал с козел, ощупывал кнутовищем заметенный тракт и долго отбивал валенки, прежде чем снова забираться на свое место. Под меховой полостью сохранялись жалкие остатки тепла. Стоило Татьяне шевельнуть рукой или поправить воротник, и холод тут же пробирался под одежду.

Антипка ехал сбоку, так основательно закутавшись, что над грудой тряпья торчал только кончик носа.

— До утра на дворе остаться следовало бы, Лукьян Лукьяныч, — проворчал он нарочито громко, косясь на кучера. — Печь там добрая. Щи опять же дымились.

Татьяна усмехнулась. На последней остановке Антипка дважды едва не назвал ее барышней, после чего принялся картинно исправляться.

— В Москве отогреешься.

— В Москве батюшка первым делом тебе такую баню устроит — на всю зиму жару хватит.

Дальше Антипка умолк. Спрятав улыбку в воротник, Татьяна подумала об отце. Чем ближе становилась Москва, тем яснее представлялась встреча. Батюшка наверняка уже перебрал десяток наказаний, половину отменил в приступе нежности и придумал взамен другие, еще суровее. Впрочем, тогда удержать ее дома он всё равно бы не сумел.

Под дорожной одеждой Татьяна носила в петлице мундира серебряный Знак отличия Военного ордена на Георгиевской ленте, говорят сам Саламандра приложил руку к его созданию. Пальцы нащупывали крест сквозь ткань. Она пока не привыкла к его наличию, награду ведь получил Лукьян Якунчиков.

Сам бой, за который составили представление, уже расплывался в памяти. Это был один из тех боев до пленения. Тогда под офицером на полном скаку пал конь, скошенный французской картечью, и вестовой оказался посреди простреливаемой дороги. Вместе с каким-то солдатом Татьяна стащила раненого в кювет. Офицер бредил, путал слова, но про пакет сразу вспомнил. Спрятав бумаги за кафтан, Татьяна добралась до своей лошади и ушла под свистом пуль.

Красивого в той истории было мало. В памяти остались ругань раненого и хрип погибающего коня. Офицер выжил, свидетели нашлись, а командир распорядился составить представление на имя Лукьяна Лукьяновича Якунчикова, сын Лукьяна Прохоровича Якунчикова.

Потом случился плен, и к своим Татьяна Лукьяновна вернулась уже под собственным именем.

Тут и началась штабная канитель. В одном ведомстве лежало представление на храброго кавалериста, в другом копились отчеты о пленной девице, служившей в мужском платье. К французским показаниям добавились рапорты из Отряда, и вскоре кто-то наверху вполне резонно пожелал узнать, кого именно собираются жаловать.

Татьяна ожидала, что представление попросту отменят, тревожило другое. Взыскание за обман она бы стерпела, высылку домой тоже, а ярость отца переживала и прежде. Хуже было бы услышать от чиновников: Лукьяна Якунчикова никогда не существовало, следовательно, и его службы как бы тоже. А она дорожила именем брата.

На допросах ее терзали вопросами о сообщниках, переодевании и способах скрывать пол. Один штабной чиновник забрался в такие интимные подробности, что Татьяна мрачно предложила внести в протокол заодно количество пуговиц на ее нижней сорочке. После этого господа военные резко утратили интерес к ее белью и вернулись к обстоятельствам службы.

Раскаяния от Татьяны так и не дождались. Солгала? Разумеется. Пошла в армию под чужим именем? Иначе первый же начальник отправил бы ее домой.

Несколько дней французы, свидетели и командирские рапорты существовали для нее в виде бесконечных бумаг и новых вызовов. Потом доклад отправили «на самый верх».

Вскоре Татьяне приказали явиться к Государю.

Вот тогда сделалось по-настоящему страшно. Перед неприятелем всегда находилось занятие: зарядить ружье, проверить подпругу, перевязать раненого. Перед Александром Павловичем она не могла найти себе занятия.

К аудиенции мундир привели в порядок. После плена Татьяна осунулась, и прежняя одежда оказалась велика в плечах и поясе. Новый мундир шить не стали. Пожалуй, так даже лучше: старый хотя бы принадлежал настоящему Лукьяну.

Когда Татьяну ввели в кабинет, Александр Павлович читал бумаги. Она остановилась на положенном расстоянии и поклонилась. Государь еще несколько мгновений изучал ее, после чего спросил:

— Татьяна Лукьяновна Якунчикова?

— Да, Ваше Императорское Величество.

— Под именем Лукьяна Якунчикова вы состояли в строю с начала кампании?

— Да, Ваше Императорское Величество.

— Начальство ведало?

— Нет, Ваше Императорское Величество.

Александр Павлович обратился к бумагам.

— Стало быть, первыми догадались французы.

Добавить к этому Татьяне было нечего. Государь расспросил об Отряде, о людях Толстого и о том злополучном дне с депешей. Она отвечала, Александр Павлович уточнял, кто принял пакет, как далеко находились позиции и кто еще видел раненого офицера.

Закончив с вопросами, государь отложил бумаги.

— Вы осознаете, что самовольное поступление женщины на службу под вымышленным именем должно иметь последствия?

— Осознаю, Ваше Величество.

— Тем не менее отзывы ваших командиров весьма лестны.

Татьяна опустила глаза. От похвалы щеки запылали. Александр Павлович еще раз просмотрел представление.

— Здесь значится Лукьян Лукьянович Якунчиков.

Спина у Татьяны одеревенела.

— Так меня знали в Отряде, Государь.

Император хмуро взглянул на нее.

— Именно поэтому представление останется в силе.

Татьяна не сразу поверила услышанному. Адъютант подал футляр, государь вынул серебряный знак на Георгиевской ленте, и перед ней разом встали промерзшие ночи, загнанные кони, дорожная грязь и имя «Лукьян Лукьяныч», которое за эти месяцы почти сравнялось с собственным.

— Лукьян Якунчиков, — произнес государь.

Татьяна едва не гаркнула по-солдатски: «Я!»

Пришлось буквально прикусить язык. За месяцы службы она привыкла отзываться именно так.

Александр Павлович вручил ей награду. Пространных речей он разводить не стал, скупо похвалил за службу, распорядился внести знак в бумаги на имя, указанное в представлении. Задал несколько вопросов об Отряде и пленении Наполеона, но она отвечала скупо. Махнув рукой, он обратился к секретарю:

— И чтобы об этой истории — ни слова.

На том аудиенция закончилась.

Антипка ждал снаружи и крест заметил сразу. Сначала долго его разглядывал, потом спросил:

— Выходит, дали?

— Дали.

Татьяна провела большим пальцем по серебру.

Антипка довольно крякнул и не стал больше расспрашивать.

Награда занимала почти все ее мысли. Но каждый раз, нащупывая крест сквозь ткань, Татьяна вспоминала Григория.

Насколько она знала, он находился во Франции. Она ехала домой живой, пережив войну и плен, с наградой на груди. Григорий, ради которого когда-то пришлось сменить платье на мундир и броситься следом за армией, оставался у французов, и никто толком не мог сказать, что с ним происходит.

— Лукьян Лукьяныч, — позвал Антипка. — Гляди-ка.

Впереди снег весь был изборожден полозьями. Встречные обозы попадались всё чаще, деревни следовали одна за другой, а в зимних сумерках различались знакомые купола.

Татьяна выпрямилась и долго смотрела вперед. Москва была рядом.

Миновав последний постоялый двор, она стала узнавать места. Сначала показалась церковь, у которой когда-то меняли лошадей, затем знакомая развилка, дальше потянулись деревни, куда батюшка частенько наведывался по торговым делам. До Москвы оставалось несколько верст. Вместе с радостью всё чаще вспоминался прежний дом, каким он стал после гибели брата.

Она погрузилась в воспоминания. Весть о Лукьяне в тот день привезли вечером.

Отец сперва отказывался верить. Дважды расспросил посыльного, заставил записать имена всех, кто находился рядом с сыном в последний час, а на рассвете сам уехал.

Вернулся лишь на следующий день. Татьяна встретила его в передней и сразу поняла, что спрашивать больше не о чем.

Матушка всё-таки вышла из гостиной.

— Нашли?

Отец посмотрел на жену.

— Нашли.

Тело им не показали. После боя и долгой дороги для опознания оставались одежда да несколько примет, которые батюшка помнил с Лукьяновых детских лет. Брата похоронили, поиски прекратили.

Через неделю матушка перестала спускаться к завтраку.

Сначала Татьяна пыталась вернуть ее к обычной жизни. Повар готовил любимые блюда хозяйки, днем дочь читала ей городские новости, уговаривала спуститься хотя бы к обеду. Иногда мать соглашалась, садилась за стол, рассеянно слушала разговоры, а через несколько минут спрашивала, пришла ли почта от Лукьяна.

Однажды она велела поставить для него прибор.

Татьяна успела убрать лишнюю тарелку перед самым появлением отца.

Вскоре матушка слегла окончательно. Врачи рассуждали о нервической слабости, советовали целебный воздух, прописывали порошки и поездки. Хозяйство перестало ее интересовать. Всё чаще она просила дочь просто посидеть рядом.

Как-то после обеда Татьяна вошла в спальню и застала мать в полусне.

— Лукьян, — прошептала та, — передай отцу, что завтра я спущусь к завтраку.

Татьяна села на край постели.

— Передам, маменька.

Через минуту мать уже называла ее Танечкой и просила поправить подушку.

Батюшке Татьяна об этом случае ничего не сказала.

Отец переживал утрату по-своему. Вставал в прежний час, ездил по делам, принимал приказчиков, проверял счета и разносил виноватых за нерасторопность. Только он не говорил больше о будущем.

Прежде за ужином батюшка мог часами рассуждать, куда отправит Лукьяна весной, какие дела доверит ему через год и какую долю предприятия передаст сыну позднее. Теперь ел молча и сразу уходил к себе.

Татьяна занялась делами от необходимости, бумаг накопилось столько, что отец уже не успевал со всем управляться. Однажды она нашла ошибку в расчетах приказчика и показала батюшке. Потом сама разобралась, отчего задержался караван со стеклом.

Постепенно ее присутствие при разговорах с мастерами сделалось привычным, благо отец дал ей достаточное образование.

Сперва отец держал книги при себе. Как-то вечером подвинул к ней одну и попросил проверить итог. Через неделю на столе Татьяны лежала уже вторая.

Приказчики дольше привыкали к новому порядку.

Один продолжал цедить объяснения с тем снисходительным видом, какой приберегают для людей недалеких. Татьяна выслушала его, нашла в расчетах спрятанные издержки и положила отчет перед отцом.

На следующий день батюшка распорядился, чтобы все счета по этому направлению проходили через дочь.

После этого приказчик удивительно быстро научился объясняться с Татьяной.

Так у нее появились собственные обязанности: документы, поставщики, мастерские, расчеты. То, чем прежде должен был заниматься Лукьян. Татьяна запоминала фамилии поставщиков, разбиралась, из чего складывается цена, следила за сроками и долгами.

О жертве она тогда не думала. Рассудила проще: отцу нужен человек, которому он может доверить дело. Рядом была она. Но при этом, она старательно пыталась заменить родителям умершего сына. А ведь и она потеряла брата, но родители так упивались своим горем, что в итоге потеряли дочь. Он стала убеждать себя, что сможет заменить им сына, чтобы приглушить их боль. И в какой-то мере у нее получилось.

Родственницы по старой привычке заводили разговоры о женихах. Татьяна слушала, иногда соглашалась на визиты, ходила на званые вечера и через полчаса замечала, что мысленно проверяет какой-нибудь счет или вспоминает утренний разговор отца с подрядчиком. Переезжать в чужой дом хотелось всё меньше.

Тогда же в делах Якунчикова появился Григорий.

Поначалу Татьяна относилась к нему настороженно. Отец чересчур легко увлекся его затеями, а после смерти брата всякая новизна вызывала у нее подозрение. Григорий толковал о зеркалах и оптике, а Якунчиков-старший слушал с привычным прищуром.

Однажды отец вернулся домой раньше обычного и, даже не сняв сюртука, велел кликать приказчика. Батюшка потребовал счетную книгу и тут же принялся высчитывать будущую прибыль.

Татьяна стояла в дверях и едва удерживала улыбку.

Сколько месяцев прошло с тех пор, как она видела отца таким — сердитым, увлеченным, деятельным. А всего-то понадобились цветные трубки Григория.

Вскоре батюшка уже планировал производство, обсуждал образцы и стоимость оправы, снова засиживался над делами допоздна и по утрам требовал свежие расчеты. Во время вечерних визитов Григория они могли битый час разбирать цену материалов, качество стекла и работу мастеров.

Татьяна обычно сидела неподалеку с книгой.

Читала при этом мало.

Григорий разговаривал с отцом совсем иначе, чем остальные знакомые. После смерти Лукьяна люди рядом с Якунчиковым привыкли понижать голос, старательно обходили тяжелые темы и вечно смотрели на него с жалостью. Григорий жалеть никого не собирался. Дурную цену он называл дурной, плохого мастера бранил за плохую работу, отцу возражал прямо и по делу.

И батюшка отвечал ему искренностью. Татьяна впервые обнаружила, насколько привыкла к Григорию. За ужином она прислушивалась к его разговорам, несколько раз поглядывала украдкой, а потом рассердилась на себя и пораньше ушла к матери.

Дальше скрывать интерес от самой себя становилось всё труднее. По походке Григория Татьяна различала, когда он измотан работой, по голосу — когда доволен результатом. Знала, какой чай он предпочитает, замечала, когда в разговоре с батюшкой тот уже нашел решение и продолжает рассуждать скорее из упрямства.

А после похорон матери Татьяна взяла на себя дом и хозяйство. Вечера проходили за книгами рядом с отцом, днем приходилось разбираться со слугами, поставщиками, мастерами и родней. О замужестве она перестала думать, ведь уехать — значит оставить батюшку одного и отдать дело в чужие руки.

Такого будущего Татьяна для себя уже не хотела.

Григорий в эту устроенную жизнь никак не помещался. Именно он вернул отцу прежнюю хватку, заставил снова увлечься делом, строить планы и сердиться из-за плохо выполненной работы вместо того, чтобы молча сидеть за ужином. Сам Григорий, вероятно, значения этому не придавал. Для Татьяны оно оказалось огромным.

С собственными чувствами дело обстояло хуже. Просить у него обещаний она не собиралась, годами ждать, пока он что-нибудь заметит, тоже не умела. Григорий жил своими замыслами, приезжал, уезжал и никаких планов на нее, судя по всему, не строил.

Несколько дней Татьяна возвращалась к одной и той же мысли и каждый раз пугалась собственной наглости.

Замуж она идти не собиралась. Отца оставлять тоже. От Григория ей хотелось одного — хотя бы однажды получить то, о чем потом можно будет вспоминать всю жизнь. После этого никаких прав, просьб и обещаний.

Так она объясняла себе свой замысел.

В тот вечер, когда еще мать была жива, Татьяна заранее всыпала щепотку снадобья. Много позже, вспоминая тот вечер, она возвращалась именно к этим нескольким минутам. Порошок ей раздобыла доверенная женщина, уверявшая, что средство помогает при бессоннице. Сколько требуется крепкому взрослому мужчине, Татьяна понятия не имела. Пришлось отсыпать на глаз, совсем немного.

Остановиться еще было можно.

Выплеснуть чай в кадку с лимоном, позвать слугу, велеть заварить свежий. Позже, оставшись одна, Татьяна наверняка высмеяла бы собственную дурь и постаралась забыть о ней. Григорий выпил бы обычного чаю и отправился спать.

Татьяна ничего этого не сделала.

Свою будущую жизнь она представляла достаточно ясно. Дом, мастерские, счета, отцовское дело теперь составляли ее мир. А позднее, после смерти матери, она только убедилась, что именно так и должна пройти ее жизнь — в служении роду вместо брата. Замужество подразумевало переезд и необходимость устраиваться уже в чужой семье, тогда как свое место возле отца Татьяна отвоевывала слишком долго.

Григорий в эту жизнь не входил. Поэтому одна ночь казалась выходом. Она же не просит никаких клятв, признаний и разговоров о будущем. Утром каждый продолжит жить по-прежнему.

Так, по крайней мере, Татьяна тогда решила.

В тот вечер Григорий выпил много этого чая.

Татьяна позднее перебрала множество оправданий. Одиночество. Горе. Любовь. Страх навсегда потерять Григория. Собственная готовность воспитать ребенка, если появятся последствия.

Стоило вспомнить его тяжелые веки и затуманенный взгляд, и все эти доводы становились мелкими.

В ту ночь выбирать мог только один человек — Татьяна.

А утром Григорий ничего не помнил.

Свое обещание самой себе она выполнила, никаких намеков и притязаний. Долгое время Татьяна даже гордилась тем, что ничего от него не потребовала. Потом эта гордость стала приносить всё меньше утешения.

Через несколько недель по утрам начала подкатывать дурнота. Сначала Татьяна списывала ее на усталость и недавнее горе, пока однажды запах завтрака не вызвал настоящую «дурноту».

Старая повитуха, знавшая добрую половину московских семейных тайн, осмотрела ее и подтвердила догадку. После ухода женщины Татьяна заперлась в комнате.

О риске она знала с самого начала. В ту ночь просто решила, что от одной встречи вряд ли что-нибудь случится.

Но случилось. Ребенок мог быть только от Григория.

О позоре Татьяна подумала позже. Сначала отчаянно захотелось к матери. Войти в ее спальню, сесть в ногах и рассказать всё до последнего слова. Матушка наверняка пришла бы в ужас, потом потребовала врача, повитуху, еще одного врача, подняла бы весь дом и уже к вечеру распоряжалась бы судьбой будущего младенца.

Татьяна представила это слишком ясно и закрыла лицо ладонями.

Маменька внука так и не увидела.

Как-то на поздних сроках, ближе к сносям, она заставила себя встать и отправилась к отцу.

Якунчиков сидел в кабинете над счетами.

— Батюшка, мне нужно сказать тебе одну вещь.

Отец перестал писать и поднял голову.

Татьяна выпалила:

— У меня будет ребенок.

Якунчиков долго молчал. Потом отложил перо и поднялся.

— Кто отец?

— Это сейчас не важно.

Батюшка отвернулся к окну. Татьяна ждала крика, проклятий, расспросов, но вместо этого через несколько мгновений прозвучал вполне будничный вопрос:

— Он знает?

— Нет.

— Так скажи ему.

— Я не хочу.

Теперь отец посмотрел на нее с явным недоумением.

— Он что же, отказался венец принять?

— Мы об этом не говорили. И я ничего просить не стану.

Якунчиков открыл было рот, передумал и потянулся к колокольчику.

В тот же день он велел позвать врача и ту самую повитуху. Комнату рядом со спальней Татьяны вскоре освободили под детскую, а закупками для младенца батюшка занялся с такой деловитостью, с какой обычно готовил новый торговый контракт.

Об отце ребенка они больше не заговаривали. Татьяна искренне надеялась, что он не связывает его с Григорием. Просто безликий отец его внука.

Московские кумушки со временем всё заметили, родственники зачастили с расспросами, однако отец умел пресекать подобное одним взглядом. Хуже пришлось с бумагами для внебрачного ребенка, особенно когда Якунчиков решил дать внуку свою фамилию. И с этим он в конце концов справился.

Татьяна почему-то была уверена, что родится мальчик.

Мальчик и родился, крепкий, голосистый, с отличным аппетитом и совершенно непонятным пока лицом.

Татьяна долго разглядывала припухшие щеки, нос, лоб, пыталась отыскать хоть что-нибудь от Григория и наконец сдалась.

Новорожденные, как выяснилось, походили прежде всего на новорожденных.

— Гриша, — прошептала она.

Татьяна боялась, что это имя выдаст тайну отцовства, но назвать его по-другому она не могла. Отец первые дни осторожничал, будто боялся навредить малышу своим присутствием, заглядывал в детскую словно по хозяйственной необходимости. Продержался недолго.

Через несколько недель кормилица уже получала от него выговор за малейший сквозняк, кухарка — за недостаточно теплое молоко, а лекаря Якунчиков требовал к внуку при каждом подозрительном чихе.

Однажды Татьяна застала батюшку возле колыбели. Гришка спал, а дед сидел рядом и вертел в пальцах кусочек цветного стекла.

— Запоминай, парень, — наставлял он младенца. — За такое стекло больше полутора рублей платить не смей. А кто три просит — тот либо шельма, либо в деле не смыслит.

Гришка во сне махнул кулачком. Татьяна отошла от двери, пока отец ее не заметил. В такие минуты особенно трудно было вспоминать Григория. Рядом рос его сын, Якунчиков уже мысленно обучал внука торговле, а сам отец ребенка понятия обо всем этом не имел.

Татьяна выбрала за него. Из детской заплакал Гришка. Она вошла, взяла сына на руки и прижала к себе. Отказаться от него ради исправления прежней ошибки она всё равно бы уже не смогла.

Постепенно ее жизнь снова обрела распорядок. Утром Татьяна занималась делами отца, днем — домом и Гришей.

Из того, что знала Татьяна выяснялось, что появились заказы, никак не связанные со стеклом. Григорий и его управляющая Варвара в письмах стали расспрашивать о верховых лошадях, армейской упряжи, ценах на дорожные припасы. Потом принялись выяснять состояние дорог на запад.

После этого сомнений почти не осталось: Григорий ладился на войну. Да и все ее знакомые только о войне и говорили. Все к этому шло.

Глубокой ночью Татьяна вошла в детскую. Кормилица задремала возле колыбели с шитьем на коленях. Гриша спал, запрокинув голову и прижав маленькую ладонь к щеке.

Татьяна присела рядом, поправила одеяло и несколько минут смотрела на сына.

Она уже всё решила. Теперь надо убедиться, что Гришка останется в надежных руках. Кормилица жила в доме постоянно и знала привычки ребенка лучше любого лекаря. Батюшка во внуке души не чаял: сам проверял, тепло ли в комнате, следил за молоком, по три раза на дню спрашивал о здоровье. Денег хватало, слуг тоже.

Здесь Гриша будет сыт, ухожен и любим. Татьяна повторила это про себя еще раз. Потом наклонилась и поцеловала сына в лоб. У двери пришлось остановиться. Оставить собственного ребенка оказалось труднее, чем представлялось днем среди хлопот и приготовлений.

Однако если Григорий действительно собирался на войну, Татьяна хотела быть рядом. Готовилась она в строгой тайне. Лошадь подобрали в отцовской конюшне. С оружием помог человек, служивший Якунчиковым еще при жизни Лукьяна.

С именем вышло проще, чем ожидалось. «Лукьян» годами звучало в этом доме. Отец произносил его за столом и в кабинете, мать звала сына из соседних комнат, родня обсуждала его будущую женитьбу.

Теперь оставалось научиться откликаться. Батюшка узнал обо всем за два дня до отъезда. После обеда он зашел в ее покои и застал дочь за сборами. На кровати лежали мужской кафтан брата, походная сумка и сапоги. Татьяна пересчитывала монеты.

Отец остановился на пороге.

— Это для кого же приготовлено?

Татьяна затянула кошель.

— Для меня.

Батюшка подошел к кровати, потрогал сукно кафтана и поднял глаза.

— Куда путь держишь?

— На запад.

Несколько мгновений он молчал. Лицо стало жестким.

— За ним?

— Да.

Якунчиков прошел от стола к окну, повернул обратно. Татьяна ждала. Наверное, сейчас перед ним снова стоял Лукьян, однажды уже уехавший на войну и домой больше не вернувшийся.

Отец остановился.

— А Гришка?

— Останется на тебя.

Якунчиков медленно сел на стул.

За окном перекликалась дворня, в коридоре прошел кто-то из слуг. Отец смотрел в пол. Татьяна первой заговорила:

— Кормилица надежная. Лекарь дом знает. Денег с избытком. Ты рядом…

— Всё, значит, учла? — спросил батюшка.

— Поеду.

Они тогда поругались сильно. Но она все равно поступила по-своему.

Единственное, на что она согласилась, это иметь под рукой Антипку, который сейчас сидел рядом, только дорога шла уже в обратную сторону. Антипка ей здорово помог, он учил ее мужицким делам, защищал, подсказывал, как голос менять, как одежу носить. Без него она бы точно не смогла сохранить свой секрет.

У заставы пришлось застрять среди повозок. Из города тянулись груженые сани, навстречу пробирались крестьянские дровни. Татьяна жадно смотрела по сторонам.

Знакомый придорожный дом, а у следующего перекрестка приказчик возле лавки зазывал покупателей точно так же, как прежде. Батюшка когда-то посылал сюда за гербовой бумагой. Над церковью блестел крест. По заснеженной мостовой мальчишка тащил корзину с горячими калачами и орал так, что его наверняка слышали через два квартала.

Москва занималась обычными московскими делами. Антипка сперва комментировал едва ли не каждую вывеску. Когда сани свернули в их район, он замолчал.

Татьяна тоже больше не разговаривала.

Знакомая ограда. Дом купца-сутяжника, с которым батюшка годами бранился из-за складов. Еще один перекресток.

Дальше начиналась их улица.

Татьяна уже открыла рот, собираясь попросить кучера ехать медленнее, и тут же передумала. Несколько лишних минут ничего уже не меняли.

У ворот Якунчиковых кони остановились.

Челядь во дворе сразу заметила сани. Кто-то закричал, несколько человек побежали к дому. Антипка первым спрыгнул в снег и протянул руку, однако Татьяна выбралась сама.

От ворот до крыльца оказалось всего несколько шагов.

Дались они тяжело. Отец вышел навстречу прежде, чем Татьяна успела снять шинель. За время ее отсутствия батюшка сильно сдал. Скулы заострились, под глазами потемнела кожа. Старый домашний сюртук, который прежде надевался лишь по утрам, теперь сидел на нем непривычно свободно.

Сначала отец посмотрел на мужской кафтан, затем на грубые сапоги дочери. Наконец заметил серебряный крест на Георгиевской ленте.

— Вернулась… — выговорил Якунчиков.

Ответить Татьяна не сумела. Батюшка обнял так крепко, так, что заболели ребра. Татьяна уткнулась лицом ему в плечо, вдохнула знакомый запах и закрыла глаза.

Из соседней комнаты подал голос ребенок.

Татьяна сразу отстранилась. На пороге стояла кормилица с Гришей на руках.

Сын изменился. Щеки округлились, волосы отросли, взгляд стал внимательным и серьезным. Тот ребенок, которого Татьяна столько раз представляла по дороге домой, оказался меньше настоящего Гриши.

Кормилица подошла и передала мальчика матери.

Татьяна прижала его к себе, шепча:

— Гришенька… Гриша…

Мальчик нахмурился и долго изучал незнакомое лицо. Потом отвернулся и потянулся обеими руками к кормилице.

Татьяна крепче прижала его к себе, чтобы руки не дрогнули.

— Отвык, матушка, — виновато проговорила женщина. — Мал еще, не взыщите.

Гриша немного повозился, обнаружил пуговицу на материнском мундире и принялся сосредоточенно крутить ее пальцами.

Татьяна гладила сына по мягким волосам и вспоминала ту ночь, когда ушла. Тогда ей казалось, что главное — догнать Григория. Быть рядом. Помочь ему. Если понадобится, спасти. А потом вернуться сюда, в этот дом.

Домой она вернулась.

Татьяна еще раз посмотрела на сына, и удерживаться больше не получилось. Слезы потекли по щекам. Она поцеловала Гришку в макушку и тихо сказала:

— Прости, Гришенька. Отца твоего я не уберегла.