С утра вид у меня был такой, будто всю ночь я бился на дуэли с собственными эскизами и умудрился проиграть. При каждом движении плечо отбивало тупую чечетку, кисть задеревенела от пера, зато сон улетучился.

После завтрака, убрав все три наброска, я отправился к Жозефине.

Принимала она в малой гостиной. Французская императрица сидела за письмами, рядом дымилась чашка чая, и все вокруг дышало уютом. Едва я вошел, она отложила письмо и нахмурилась, быстро оглядев сначала мое лицо, потом папку и снова лицо.

— Вы в постели-то ночью были, Григорий?

— Был, Ваше Величество. Заглядывал ненадолго.

— И долго длился этот визит?

У нее хорошее настроение, это хорошо. Пришлось признаться, что со сном как-то не задалось. Жозефина отложила оставшиеся письма, явно собираясь напомнить и про советы врача, и про покой для больной руки.

— Вы же сами просили подумать над заказом, — перехватил я инициативу.

— Но не до рассвета же!

— Хорошая идея — капризная гостья. Бросишь на полпути, потом ищи ее…

Жозефина указала на кресло. Всерьез ругатьсяя императрица, похоже, не умела, однако за моим плечом следила с беспокойством. Я сел и положил листы с эскизами на стол.

— Заказ я беру.

— Ну, хоть бессонница была не напрасной.

— Вот сейчас и выясним.

Начал я со «Света». Жозефина придвинула лист поближе. Некоторое время мы молчали: в хороших парюрах она разбиралась вроде бы неплохо. На рисунке диадема, серьги и колье составляли единый гарнитур. Крупные бриллианты я собрал ближе к лицу, оправу сделал предельно легкой, почти призрачной.

— Хотите пустить в дело старые камни? — спросила она.

— Если позволите. Докупим новых совсем немного. Старая огранка здесь даже пригодится, камни разные, и каждому в этом кружеве найдется свое место.

Жозефина осторожно провела пальцем вдоль линии колье, почти не касаясь бумаги.

— Издалека покажется, будто на коже осела роса.

— В том и задумка. Шаг-другой — металл теряется, остается один блеск.

Она снова посмотрела на диадему. Уголки губ едва дрогнули.

— Красиво, Григорий. По-настоящему красиво.

— Но?

— В таком гарнитуре только для государственного портрета сидеть. А их у меня, — она вздохнула, — уже девать некуда.

Возразить было нечего, ночью та же мысль успела и меня посетить, хотя где-то внутри теплилась надежда, вдруг императрица окажется менее требовательна к собственному величию?

— Значит, «Свет» не подходит?

— Для этого случая — да.

Я накрыл первый рисунок вторым. Розу Жозефина сразу узнала.

— Мальмезон?

— Он самый.

Конструкцию бутона пришлось отдельно объяснять. При движении цветок должен был слегка вздрагивать, будто живой, основную ветку я собирался закрепить жестко, чтобы хозяйка могла спокойно танцевать и не ждать от украшения какой-нибудь подлости посреди бала.

Жозефина придвинула лист ближе.

— А что с цветом?

— Хочу развести оттенки. В середине сделать гуще, темнее, к краям дать нежнее. Только сначала придется перетряхнуть ваши шкатулки и посмотреть, чем нынче богаты парижские лавки.

— Рубины?

— Они, шпинель, розовые топазы. Можно пустить немного мелких бриллиантов, чтобы поймать свет. Здесь важнее общий тон, цена каждого камня погоды не сделает.

«Розу» Жозефина долго не выпускала из рук. Я уже прикидывал, что придется искать в первую очередь, когда она все-таки положила рисунок на стол.

— Будь мне нужна просто брошь, — сказала она очень серьезно, — на этой я бы и остановилась.

Пару секунд я переваривал столь вежливо поданный отказ.

— Вы ведь просили украшение, Ваше Величество.

— Да. Только, кажется, сама толком не понимала, чего прошу. — Она снова покосилась на цветок. — Здесь все верно. Вчера мне хотелось вещи лично для себя, и вы ее придумали. Значит, ошиблась я в самом желании.

Приятно, конечно, узнать, что мастер не сплоховал. Вопрос, правда, от этого никуда не делся.

— Третий смотреть будем?

— Обязательно.

«Жемчужную вуаль» она изучала подольше. Поворачивала лист, просила показать, где заканчивается ожерелье, как пойдут нижние ряды. Пришлось встать и показать: верхняя нить ложится у основания шеи, ниже жемчужные дуги спускаются к ключицам. Крайние застежки я собирался спрятать в складках платья и прикрыть бриллиантовыми накладками.

— Хотите сказать, — прищурилась Жозефина, — по наследству такую вещицу уже не передашь? С другой женщины она попросту сползет?

— Снять можно без труда. Только сидеть будет как чужое платье. Я каждый изгиб под ваши плечи вымерял.

— И под вырез?

— Да. Платья меняйте сколько душе угодно, лишь бы крой оставался похожим.

Жозефина поднялась и остановилась перед зеркалом, то поглядывая на рисунок, то примеряя его к собственному отражению.

— Ну-ка, покажите еще раз нижний край.

Я снова обозначил линию на своих плечах. Она сразу кивнула.

— Такого у меня точно не было.

— Это добрый знак?

— Добрый.

После судьбы первых двух эскизов радоваться я не спешил. Жозефина вернулась в кресло, разложила перед собой все три листа и надолго задумалась. Плечо тем временем разнылось и мне пришлось осторожно менять положение руки, пытаясь хоть немного его утихомирить. Наверное это все от бессонной ночи, организму нужен покой и энергия, а я его загонял в творческом угаре.

— Я должна извиниться, Григорий, — сказала она.

Вот уж чего я не ожидал.

— Это еще за что?

— Вы всю ночь трудились, исполняя мой каприз, а утром выясняется, что каприз был… неверным.

Я усмехнулся.

— Обычное дело. Заказчик — существо переменчивое.

— Часто вам так «везет»?

— Регулярно. Хороший мастер за такое не дуется. Начинает расспрашивать.

Жозефина улыбнулась, потом снова посмотрела на эскизы — уже совсем иначе, собранно.

— «Свет» хорош для церемоний. Розу я у вас рано или поздно вытребую. А «Вуаль» заставила задуматься, сколько вообще существует способов носить камни. Все три работы удачные.

— И все-таки ни одной вы не выбрали.

— Потому что каждая крутится вокруг меня.

Я нахмурился.

— Вы и просили личную вещь.

— Вчера мне именно этого и хотелось. — Жозефина сдвинула «Розу» к остальным. — Сегодня уже мало.

Никогда не пойму женщин.

— Хорошо. Тогда давайте разбираться, чего вам хочется на самом деле.

— Пожалуй.

Минуты две мы молча сидели. Жозефина перебирала эскизы, я прикидывал, куда ее теперь занесет. Утешало, что четвертый вариант прямо здесь пока никто не заставлял рисовать.

Наконец она подняла глаза.

— Скажите-ка, Григорий, вы умеете делать только то, что женщина может на себя надеть?

Поддела она меня знатно. Даже любопытно стало: это уже вызов?

— Одними украшениями мое ремесло не ограничивается. — Я сдержал раздражение. — Только зачем вам, женщине, заказывать ювелиру вещь, которую нельзя надеть и показать свету?

Жозефина понимающе усмехнулась и придвинула ко мне чистый лист бумаги.

— Вот это нам и предстоит выяснить.

По старой привычке начали со шкатулки. Я успел наметить крышку с эмалевыми вставками и несколько хитро устроенных отделений, когда Жозефина покачала головой.

— Полноте, Григорий. Шкатулок у меня на три жизни вперед.

Спорить не хотелось. Я перечеркнул набросок двумя резкими линиями и предложил раму для портрета.

Жозефина искренне рассмеялась.

— Помилуйте! Если в Мальмезоне появится еще один мой портрет, гости заподозрят меня в нескромности.

Я нахмурился. Перебирать кабинетные безделушки пришлось долго. Вскоре стало ясно, что мы ходим по кругу. Дорогой ларец, хоть всю императорскую казну на него изведи, останется ларцом. Кубок, так густо усыпанный камнями, что пить из него боязно, со временем отправят в шкаф.

Жозефина остановилась у окна. Я остался в кресле и покрутил перо между пальцами. За стеклом лежал застывший зимний сад: дорожки чисто выметены, на голых корявых ветвях толстым ровным слоем держался снег.

— Я хочу оставить здесь что-то свое, — проговорила она, не оборачиваясь.

— В Мальмезоне?

— Именно. Чтобы это не досталось дочери как часть наследства и не вышло из моды вместе с очередным платьем. Хочется, чтобы через сто лет вещь по-прежнему видели здесь.

Наконец все сошлось. Потому и не годились три ночных эскиза: «Свету» требовался бальный зал, «Розе» — определенное платье, «Вуаль» я вообще вымерял по ее плечам. Каждая работа слишком связана была с самой Жозефиной, с лицом, фигурой, манерой носить платье.

— Тогда вам прямая дорога к скульптору.

— Скульпторов у меня предостаточно.

— К живописцу?

— Григорий, не паясничайте.

— Понял. Портреты вас не удовлетворяют.

Она вернулась к столу и посмотрела на меня.

— Мне нужна работа ювелира.

Вот теперь стало интересно. Даже идея зародилась. Я перевернул лист и несколькими штрихами наметил низкое овальное основание. От него вверх пошли тонкие линии будущих ветвей.

— Небольшая композиция, высотой и шириной в стену этой комнаты. Больше делать не стоит.

— И что же это?

Еще раз покосившись на заснеженный сад, я ответил:

— Мальмезон.

Жозефина придвинулась ближе. Под пером появилась ветка, за ней несколько листьев и едва раскрывшийся бутон.

— Возьмем растения, без которых Мальмезон уже трудно представить. Розы, само собой. К ним еще два-три узнаваемых вида. Только изображать придется точно, со всеми изгибами и прожилками. Пусть кажутся живыми.

— Из камня?

— Отчасти. Усыплем каждый лепесток бриллиантами. Стебли отольем в золоте, листья местами покроем эмалью. Где подойдет — пустим серебро. Камни пригодятся для цвета и света, понемногу.

Жозефина не сводила глаз с наброска.

— И растения вы будете рисовать с натуры?

— Можно. Только возни много.

— У меня есть Редуте.

Карандаш едва не выскользнул из пальцев.

— Тот самый Пьер-Жозеф Редуте?

— А у вас есть на примете другой мастер ботанической иллюстрации?

Ну конечно. Чего еще ждать? Жозефина могла просто послать за человеком, чьи альбомы через два века станут настольными у ботаников, художников да еще и у половины ювелиров, которым взбредет в голову заняться цветами.

— С его рисунками дело пойдет гораздо быстрее.

— Я распоряжусь, чтобы вам дали все, что касается растений Мальмезона.

Старый мастер из двадцать первого века, которого я последние дни усердно держал на коротком поводке, тут же оскалился и потянулся к работе. Перед глазами уже возникало темное каменное основание, золотые побеги, розы разных сортов с полупрозрачными эмалевыми лепестками, кое-где — мелкие бриллианты, будто капли воды. Симметрия здесь только все испортит; нужен свободный рисунок, как у настоящего куста. При желании можно туда вместить и механику подрагивания листьев и даже музыку…

— Работа затянется надолго, — сказал я и опустил перо.

— Насколько?

Пришлось считать. Рисунки Редуте сильно помогут, однако дальше нужны модели. Понадобится первоклассный золотых дел мастер, эмальер с тонким чутьем на полутона, камнерез, огранщики. Сотни деталей. Подгонка. Переделки. Снова подгонка.

И всю эту ораву придется свести так, чтобы никто не загубил работу остальных.

Вот же ж…

С колье еще можно запереться в мастерской и почти все вытянуть самому. Здесь такой фокус не пройдет. Один возьмет литье, другой выпилит листья, третий займется эмалью. Каждый из этих лучших мастеров Франции увидит, как я веду большую работу, как делю ее между людьми, в каком порядке свожу части.

Французские ювелиры — зубры, да и без моих уроков мастера от Бога. Показывать им еще и то, чему я учился в другом веке, совершенно не хотелось. Русский пленник французской казне подарков не обещал.

Я положил перо. Решение далось тяжко.

— Нет.

Жозефина приподняла бровь.

— Что вам не нравится?

— Все нравится. Вещь выйдет выдающаяся. Потому и отказываюсь.

— Я вас не понимаю, Григорий.

— На нее уйдут месяцы.

— Если начать сейчас, к весне закончим.

Ее спокойная уверенность раздражала. В голосе уже было решены и весна, и работа, и даже то, что я по-прежнему буду исправно сидеть в Мальмезоне с инструментом в руках.

— К весне меня здесь не будет, надеюсь.

Жозефина медленно выпрямилась.

— Простите?

— Я собираюсь вернуться в Россию.

— Вы, кажется, забываетесь. Помните о своем положении.

Боль в плече вдруг прострелила до локтя. Остатки терпения исчезли вместе с ней.

— О своем положении, Ваше Величество, я помню так хорошо, что зубы сводит.

— Тогда с чего вы решили, что к весне будете свободны?

— Хочу вернуться домой.

— Одного желания маловато.

— Потому и говорю: собираюсь. Подорожной у меня пока нет.

Жозефина отвернулась к окну, постояла так немного и прищурилась.

— Вы говорите о весне так, будто Франция уже проиграла войну.

— А вы говорите так, будто меня навеки приписали к Мальмезону.

Голос против воли пошел вверх. Жозефина ответила тем же:

— Я предлагаю вам великую работу! При чем здесь тюрьма?

— Я пленник. Если мне на месяцы вперед назначают работу в доме, который я не могу покинуть по своей воле, разница для меня невелика.

Она осеклась.

Вот и добрались до сути. Главную причину я все же оставил при себе, обучать французских ювелиров своим приемам я не собирался. Хватит того, что они уже успели подсмотреть. Обойдутся. Ума у них своего хватает.

Жозефина посмотрела на незаконченный рисунок.

— Стало быть, вы отказываетесь?

— Да.

— От собственной идеи?

— От работы. Масштаб я уже прикинул: времени уйдет море, людей понадобится еще больше.

— Вы невыносимы, Григорий.

Я отодвинул бумаги с ночными набросками.

— Вполне возможно. Зато этот невыносимый человек пока сам решает, на что потратит остаток жизни.

Жозефина резко поднялась.

— Довольно.

Я встал следом.

— Согласен.

— Надеюсь, завтра вы будете сдержаннее.

Вот тут стоило прикусить язык, вот только Остапа понесло…

— Завтра я все еще буду русским пленным. А за кротость нрава поручиться не могу.

Несколько секунд Жозефина смотрела на меня. Я поклонился и пошел к выходу.

— Григорий.

У самой двери пришлось остановиться.

— Рисунки забыли.

Я оглянулся на лист с овальным основанием и первыми ветвями.

— Оставьте себе, Ваше Величество.

— С чего такая щедрость?

— Вы хотели вещь, которая навсегда останется в Мальмезоне. Пока большего предложить не могу.

Жозефина ничего не ответила.

Дверь я прикрыл чуть громче, чем позволяли приличия. Пусть подавятся этой макулатурой. То же мне, нашли себе раба.

Заключительный том цикла тут: https://author.today/reader/636281/6083162