Когда слуга вышел, в комнате стало тихо, в голове еще бродило вино, плечо нудно тянуло, а стоило моргнуть, так перед глазами тут же всплывала довольная физиономия Толстого.
Внимательно присмотревшись ко мне, Жозефина нарушила молчание.
— Вы устали… Если хотите, поговорим утром.
— Завтра лекарь прочитает мне лекцию о вреде пьянства, — отозвался я. — Боюсь, после этого настроение будет не ахти.
Она чуть усмехнулась:
— А сейчас вы понимаете, о чем я говорю?
— Вроде да. Но если вдруг перейду на русский, зовите врача.
— Тогда я рискну.
Я осторожно сменил позу, чтобы лишний раз не дергать больное плечо. Жозефина начала без предисловий:
— Вы помните украшения, которое сделали для меня?
— Конечно.
Пришлось покопаться в памяти. «Зеркало»? Да, там был запрос на мой полет фантазии, я и разгулялся. А еще вещь-память о любви и Наполеоне. А последний заказ до «Саламандры» мне не ловко вспоминать, там Коленкур меня спровоцировал.
Следом Жозефина припомнила двумысленности всех моих заказов для французской императрицы. Чем дольше она перечисляла мои художества, тем меньше хотелось улыбаться. По отдельности каждая выходка казалась безобидной, нашел изящное решение, допустил легкую вольность. Из уст Жозефины, собранные один за другим, эти эпизоды складывались в неприглядную наглую картину.
— Вам хоть одна из этих вещей не понравилась? — спросил я.
— Нравились все. Именно поэтому я продолжала к вам обращаться.
Вот так, ни упрека, ни желания припереть меня к стенке.
— И я даже ждала, что вы опять придумаете что-нибудь, — продолжила она. — За этим было интересно наблюдать. Потом вы стали позволять себе больше.
К чему она клонит, я прекрасно понимал. Всю свою злость я тогда выплеснул на Коленкура. Но он сам виноват, напросился. А нечего было Элен трогать.
Хм… Элен… Я грустно улыбнулся. Мне ее не хватало.
Жозефина продолжила.
— Я знаю, какую роль там сыграл герцог де Виченца. Он и сейчас, вероятно, скажет, что действовал правильно. Возможно, на его месте многие поступили бы так же.
Мы ненадолго замолчали, я вспомнил этот заказ. Намек читался до того прозрачно, что граничил с угрозой. И носить эту угрозу пришлось женщине, вообще не причастной к интригам Коленкура. Тогда я мнил себя остроумным борцом. Но сидя в кресле напротив императрицы, смотрел на ту историю уже иначе.
— Вы ведь всё поняли? — спросил я.
— Сразу.
— И ничего не сказали.
— А что следовало сказать? Вы были разгорячены. Герцог тоже перестарался. Раздувать эту историю дальше не имело смысла. Да и как женщина я понимаю вас, все же Коленкур немного перешагнул грань дозволенного.
Стало по-настоящему паршиво. Уж лучше бы она устроила громкий разнос, ведь на прямой наезд легко огрызнуться, сославшись на обстоятельства.
— Вы довольно терпеливая заказчица, Ваше Величество.
— Иногда.
Она улыбнулась. Старую историю благополучно замяли.
Следом речь зашла о «саламандре», и тут меня окончательно прижали к ногтю. Уверив, что украшение ей нравится и носит она его с удовольствием, Жозефина дала понять: мою привычку превращать ювелирную работу в эдакие манифесты она видит насквозь.
— Каждый сплетник в ней находит свое, — буркнул я.
— В этом и была ваша забава?
Я хотел отшутиться, однако вопрос прозвучал не раздраженно, пришлось признать:
— Отчасти.
— Я так и думала.
Жозефина посмотрела на меня с легким весельем. Все мои тонкие игры с заказами она читала как открытую книгу.
— Забавно, — крякнул я. — До сегодняшнего вечера мне казалось, что я очень сложный человек.
— Вы сложный. Просто довольно последовательный.
Тут меня прорвало на смех. Плечо отозвалось резкой болью, так что пришлось ограничиться кривой улыбкой.
— Зачем вы всё это вспомнили?
— Потому что хочу заказать еще одно украшение.
Что? Серьезно? Я никогда не пойму женщин, ни-ко-гда.
Слух меня явно подводил, подобное заявление звучало дико.
— У меня?
— Конечно.
— Ваше Величество, вы последние четверть часа объясняете, почему нормальный человек давно нашел бы другого ювелира.
— Я говорила совсем не это. Мне нравятся ваши работы.
Вот так просто и никакого второго дна. Ей действительно импонировало мое ремесло.
Я вспомнил утреннюю камеру с допросами, и возникло вполне циничная мысль: сама вытащила меня из полиции, значит, пришла забирать должок.
— Если речь об утреннем…
Жозефина нахмурилась, сходу уловила направление моих мыслей.
— При чем здесь это?
Я осекся. Несколько секунд она смотрела на меня, потом вздохнула.
— Григорий, я поехала за вами потому, что обещала узнать, что с вами происходит. Мне перестали отвечать, и я решила проверить сама. К украшению это отношения не имеет.
От этого стало еще неудобнее. Я-то уже успел выстроить в голове циничную расчетную сделку, тогда как она ничего подобного, похоже, даже не предполагала.
— Хорошо. Что вы хотите?
— Пока только узнать, согласитесь ли вы выполнить мои условия.
Требования звучали безобидно вроде. От меня требовалась вещь по силам любому толковому парижскому мастеру, созданная из местных материалов и обычным инструментом.
Меня это вполне устраивало, дальше условия стали жестче.
Жозефина попросила обойтись без скрытых надписей, предупреждений, политических намеков и прочих загадок, назначение которых приходится объяснять гостям. Когда она отдельно упомянула саламандру, я не выдержал и усмехнулся.
Последним условием стало обязательное утверждение эскиза. Окончательный вариант тоже выберет она.
Я прищурился.
— То есть вы можете не принять эскиз?
— Могу попросить изменить.
— Даже если я считаю его хорошим?
— Хорошим… Тогда объясните мне, почему так считаете. Я послушаю.
Ничего возмутительного здесь не было, клиенты всю мою прежнюю жизнь вечно ковырялись в чертежах, двигали камни и меняли размеры. Просто от Жозефины я почему-то ожидал другого подхода.
Дождавшись, пока я переварю услышанное, она припечатала:
— На этот раз сделайте то, о чем вас попросили.
Схалтурить я не боялся, в качестве своей работы нисколько не сомневался. Просто весь арсенал гостя из двадцать первого века Жозефина жестко отсекла: эпатажные выходки, хитрости, удовольствие наблюдать, как местная публика ломает голову. Оставались металл, камни, руки и голова — словом, голая профессия.
— Что за украшение? — поинтересовался я.
— Если согласитесь, завтра обсудим, но я рада буду и вашим предложениям, коль они будут.
— А если откажусь?
— Значит, найду другого мастера.
Она сказала это совершенно лишенным драматизма тоном. Я медленно поднялся. Хмель бил в голову, побитое тело требовало закончить сегодняшний день, а с ответом меня никто не гнал.
— У меня есть время до утра?
Она удивленно посмотрела на меня, видимо, не рассчитывала на столь скорый ответ.
— До утра.
Пожелав императрице доброй ночи, я вышел в коридор и медленно направился к своей комнате.
Отказаться было проще всего. Пальцы после полицейских ремней только-только начали сгибаться, мастерская находилась под надзором, да и Ренар явно не закрыл мое дело. К тому же изрядно бесило само условие, профессионально связавшее мне руки во всех любимых местах.
Уже на лестнице я живо представил Жозефину в одном из ее строгих темных платьев и невольно прикинул, какой камень там смотрелся бы лучше. Пролетом ниже уже мысленно выгибал форму оправы.
Вслух я еще ничего ей не обещал, хотя, похоже, эта формальность волновала только меня.
У дверей своей комнаты я уже знал ответ: утром соглашусь. После этих пыток строить из себя оскорбленную гордость не хотелось. Жозефина вытащила меня из каталажки просто потому, что сочла это правильным, отказавшись привязывать свое заступничество к заказу. Значит, должок придется отдавать иначе — сделать вещь, с которой она не захочет расставаться.
Избавление от сюртука с помощью слуги превратилось в пытку: левую руку приходилось жать к ребрам, отбитое плечо саднило даже от прикосновения рубахи. Опустошив стакан воды, я повалился на кровать. После допросов с пристрастием, явления генерала Толстого и хмельного вечера организм просил об отключке.
Честно выделив ему на это минут десять, я снова уставился в потолок.
Перед внутренним взором маячила Жозефина. Я вспоминал ее образ, высокая прическа, открытая линия шеи, блики свечей на коже. Прямо над ее волосами уже прорисовывалась тонкая дуга бриллиантов. Валяться дальше не имело смысла.
Я зажег пару свечей. Придерживать бумагу левой рукой было неудобно, пришлось придавить край листа тяжелой книгой. Несколько проверочных линий показали, что пальцы, слава Богу, слушаются, и вскоре я уже работал всерьез.
Механические секреты, политические шпильки и прочие фокусы, сделавшие мне имя, отпадали. Даже саламандры попали в черный список. Отличные условия. Раз заказчица требует классики, обойдемся и так. В моем распоряжении собственный опыт.
Начал я с диадемы — для девятнадцатого века идеи абсолютно банальной. Местные ювелиры собирают такие вещи превосходно, а в каких-то сугубо ручных техниках наверняка дадут мне фору; строить из себя Прометея с зажигалкой я не собирался. Мое преимущество крылось в другом. За плечами осталась целая жизнь, в которой вещь строили под конкретное лицо, посадку головы и вырез платья, температуру света и даже дистанцию до зрителя. Местные мастера тоже чувствовали эти закономерности, я же привык учитывать их все сразу.
Я набросал схематичный контур, овал лица, линию роста волос, посадку глаз. По бокам легли два крупных камня. Небольшая поправка — чуть выше.
Салон. Жозефина поворачивается к собеседнику. Пламя свечи справа ловит грань бриллианта на виске. Миллиметр движения — вспыхивает соседний камень. Если правильно рассчитать интервалы, зритель с пары шагов перестанет вычленять отдельные минералы, и вспышки сольются для него в единый сияющий нимб над прической. Металл пойдет только на каркас. Демонстрировать публике золотые лапки оправы ни к чему.
Набросав еще россыпь точек, я отодвинул чертеж. Перебор. Диадема потяжелела, приобретя вид «дорохо-бохато-скушна», и половину пришлось стереть.
В прошлой жизни мне с лихвой хватило ходячих витрин, когда публика оценивала бюджет изделия, каратность и только в конце замечала саму женщину. Сейчас надо было заставить камни работать на Жозефину, чтобы хозяйка не превратилась в бархатную подставку для бриллиантов.
С серьгами разобрался быстрее. Длинные подвески сразу отправились в утиль, при небольшом росте и тонкой шее массивные капли утяжелят лицо, визуально потянув его вниз. В работу пошел аккуратный солитер у мочки и два камня поменьше под ним. Обычное шарнирное соединение обеспечит нужную подвижность, при каждом кивке нижние бриллианты будут менять угол, улавливая свет. В этом любой подмастерье в Париже разберется, думаю, что является плюсом.
Колье заставило попотеть. Парадный вариант пришлось перечеркнуть почти сразу: на бумаге смотрелось роскошно, однако носить всё это предстоит живому человеку. Вспомнился крой ее вечерних платьев с открытыми плечами. Центральный камень ушел ниже, к самой яремной впадине, потянув за собой расходящуюся к ключицам линию более мелких минералов.
Отодвинув эскиз на край стола, я мысленно поместил Жозефину в бальный зал. Крупная вспышка на груди первой захватывает внимание, затем бриллиантовая дорожка ведет взгляд вверх, к лицу, где в игру вступают серьги, а над ними — диадема.
Захотелось немедленно проверить игру света вживую. Я поднес лист к свечам, меняя угол наклона, и через секунду уже усмехался над собственной глупостью: чернила на бумаге не заискрились, хоть ты в трубочку его сверни. Пришлось вернуться на стул.
За час непрерывной работы плечо одеревенело. Размяв ноги хождением из угла в угол и прикончив остатки воды, я снова уселся. Винный туман в голове рассеялся, а когда перо предательски выскользнуло из непослушных пальцев, пришлось устало поднять его и чертить дальше.
Наступил черед материалов, и тут обнаружилась главная засада эпохи.
В двадцать первом веке ювелирный дом просто разослал бы дилерам требования к нужным камням и терпеливо собирал подходящий комплект. Здесь такой фокус не пройдет. Старинная ручная огранка всегда плясала от сохранения массы сырья, поэтому два камня одинакового веса могли выглядеть дальними родственниками. Один вытянут бочонком, второй стремится к квадрату, у третьего завалена площадка, четвертый желтит, зато при вечернем освещении выдает сумасшедшую игру.
О точных допусках можно было забыть, в лучшем случае передо мной вывалят содержимое фамильных шкатулок и предложат собирать комплект из того, что есть. И эта мысль вызвала острый приступ профессионального азарта.
Самый чистый и крупный пойдет в центр колье, вытянутые камни лягут ближе к ключицам, поддерживая изгиб формы. Угловатые огранки пригодятся для жесткой линии диадемы, теплые оттенки придется группировать, чтобы одинокий желтоватый бриллиант не смотрелся грязным пятном на фоне снежной белизны соседей.
Если императрица откроет доступ к своим запасам, работы хватит за глаза. Наверняка в ее сундуках пылятся устаревшие гарнитуры, пустить которые на слом не составит труда. Плюс парижские торговцы. При должной сноровке управляющий сможет пустить слух по знакомым домам, вдруг кто-то согласится хотя бы показать интересные экземпляры. Скупать всю Францию никто не собирался, такие бюджеты не потянет даже Жозефина. Зато ее имя откроет двери.
Прикинув итоговую каратность, я тихо присвистнул. Диадема сожрет десятка два солидных камней и приличную горсть обсыпки, колье потянет еще больше. На этом фоне серьги выглядели студенческой поделкой.
Перо снова зашуршало по бумаге. Я детализировал касты, размечал места под крупные камни, выводил плавный переход к мелкой россыпи. Вернувшись к диадеме, вычеркнул еще два бриллианта. Роскошь этого гарнитура должна строиться на точной геометрии.
Вскоре на столе веером лежали готовые эскизы. Отодвинув свечу на край, я отступил на пару шагов, оценивая масштаб.
Если удастся добыть сырье и собрать его по этим чертежам, эффект будет сногсшибательным. При каждом повороте головы Жозефину окутает живой шлейф света. Секретов будущего здесь нет, местные ювелиры смогут разобрать гарнитур и прекрасно поймут всю техническую часть. Скопировать его для другой заказчицы окажется сложнее, потому что вся геометрия строилась под конкретную анатомию.
И всё-таки что-то противно сверлило мозг. Я снова посмотрел на схематичный овал лица в бриллиантовой раме — и наконец сообразил.
Я нарисовал Императрицу, монументальную фигуру для парадного портрета, официальных приемов и демонстрации статуса. Металл подчеркивал власть и богатство.
А ведь напротив меня в кресле сидела другая женщина — та, что лично вломилась в полицейский участок, хмурилась, глядя на следы от ремней, и просила сделать вещь лично для нее.
Собрав листы в стопку, я поплелся к кровати. Проект вышел мощным, в прежней жизни я бы вцепился в него, но что-то мне не нравилось.
Повалившись на кровать, я честно попытался уснуть. В темноте под веками почему-то настойчиво всплывали виды Мальмезона. Спустя десять минут бесплодных попыток отключиться пришлось с тяжелым вздохом вставать и снова тянуться за бумагой.
Почему-то воображение представило Мальмезон и Жозефину среди растений, вдали от парадных комнат.
Даже сейчас, поздней осенью, в разговорах то и дело всплывали оранжереи и рисунки роз. Я едва не подпрыгнул, но вовремя себя одернул. Буквально пару часов назад тебе прямым текстом объяснили, как сильно заказчица устала от украшений с авторским подтекстом. Ты, кажется, проникся, раскаялся, а теперь придумал очередной символ — мало нам саламандры, давайте еще и розу приплетем.
Подумав немного, я сообразил, что банально к себе придираюсь. Никакого скрытого ребуса здесь нет: Жозефина искренне любила эти цветы, сама их выращивала и могла часами обсуждать новый сорт без всякой оглядки на глубокие ювелирные смыслы. Если кто-то спросит о причинах такого выбора, ответ уложится во фразу «ей просто нравится». Этого вполне достаточно.
Первый набросок, банальный цветок, пара листьев и короткий стебель, вышел жалким. Добротная брошь для зажиточной парижанки не соответствовала размаху, который позволяла мне императрица.
Воображение подсказало только что срезанную для букета ветку с асимметрично раскрытым цветком: туго скрученные внутренние лепестки, слегка отогнутый наружный край. Снизу расположились два листа, сбоку — небольшой бутон. Композиция размером почти с ладонь должна была лечь на платье по диагонали от середины корсажа к плечу, сохраняя возможность перенести крепление выше, к самой прическе. Вот это уже походило на стоящую вещь.
Набросав силуэт императрицы в вечернем платье, я «примерил» розу к линии корсажа. Цветок откровенно терялся на фоне ткани, поэтому пришлось сдвинуть его к открытому плечу, чтобы стебель повторил изгиб выреза. Всё равно чего-то не хватало. Через несколько минут вспомнилась техника «en tremblant», это когда детали украшения, лепестки цветов или крылышки бабочек, крепятся на тканые подвижные пружины или качающиеся микрошарниры.
Местные мастера освоили ее задолго до моего появления, сажая часть оправы на тонкую пружину. Делать розу, которая непрерывно тряслась бы на груди, как паралитик, я не собирался. Куда изящнее посадить на жесткий крепеж основную ветку, оставив легкую подвижность только бутону и краю распустившегося цветка. При шаге бутон будет едва заметно кивать, малейший поворот корпуса изменит угол розы, и грани поймают свет, снова притягивая взгляд.
Вариант со сплошной красной заливкой меня не устраивал, живой цветок устроен хитрее: к сердцевине оттенок сгущается, ближе к краям светлеет. Такой переход придется собирать из разных минералов: в центр посадить плотные розово-красные рубины, вокруг них мягкую шпинель, на внешние лепестки пустить светлые топазы. Зрителю будет плевать на геммологические термины, если мозаика даст плавный переход от насыщенного ядра к прозрачным краям. После нескольких штрихов на эскизе цветок наконец приобрел нужный объем.
Замостить листья одинаковыми изумрудами вышло бы слишком скучно, поэтому один из них я загнул вверх, подставив под воображаемый свет, второй спрятал в тень под лепестки. Для контраста потребуются камни разных тонов, причем часть поверхности лучше перекрыть прозрачной зеленой эмалью по золоту, чтобы ветка не утонула под сплошной драгоценной чешуей. У внешнего лепестка появилась крошечная точка бриллианта, изображавшая оставшуюся после полива каплю воды. Сперва я добавил было вторую, но тут же убрал. Одиночной белой вспышки на фоне рубинов вполне достаточно — надо без тайных посланий, просто красиво. После истории с саламандрами это уже прогресс.
Разминая затекшие ноги, я прошелся по комнате, игнорируя болью плечо и ноющую шею. Благо мозги работали как часы, и, вернувшись к столу, я занялся механикой сборки.
Каркас ветки отольем из золота, под цветок пустим тонкую основу, скрытую под камнями, бутон посадим на шарнир. С креплением самой розы придется повозиться: сначала выточить черновой вариант из дешевого сплава и на нем подобрать пружину. Технология для местных ювелиров вполне прозрачная, зато подбор камней я решил оставить за собой.
Имея дело с десятками цветных минералов, гнаться за чистотой каждого не обязательно, важнее правильно его посадить. В старых гарнитурах наверняка пылятся рубины и шпинели, годами не видевшие света из-за неудобных пропорций, плюс парижские дилеры охотно подкинут на выбор пару коробок. Работу можно разделить: эмальеру отдать листья, мастеру-золотарю — каркас, а самую сложную часть с окончательным отбором и монтажом камней я заберу себе. И надежнее, и интереснее.
Я снова посмотрел на эскиз. Розовый переход минералов возле открытой кожи, темная сердцевина цветка, зеленые оттенки на листьях наконец сложились как надо. При шаге бутон едва заметно вздрогнет, при повороте корпуса роза изменит наклон и на секунду высветит крошечный бриллиант на лепестке. Выставлять напоказ металл и наваливать караты ради нулей не надо. Получалась живая драгоценная ветка, сделать которую будет трудно. Этого хватило, чтобы выбор склонился в ее пользу.
Положив рядом чертеж бриллиантового «Света», я сравнил оба варианта. Первый проект требовал точного расчета и прорвы камней, поэтому бросался бы в глаза на любом парадном приеме. С розой получалось иначе. Неискушенный гость мог пройти мимо, кто-то более внимательный обязательно зацепился бы взглядом. Я прекрасно понимал, за какой из двух заказов возьмусь с большим удовольствием, хотя от бриллиантов отказываться тоже не хотелось.
По часам выходило, что за столом я просидел куда дольше запланированного, хотя за окном всё еще стояла ночь. Любой разумный человек на моем месте отполз бы в кровать. Я даже успел собрать листы и потушить одну свечу, когда я вспомнил Жозефину с открытой линией плеч.
Для такого выреза нужна иная конструкция украшения, так что пришлось придвинуть к себе очередной чистый лист.
Я схематично набросал плечи Жозефины, хотя на этом по-хорошему следовало остановиться. Два проекта за ночь при отбитом плече и строгом запрете лекаря на любые нагрузки — результат более чем достойный. Перо уже упало на стол, тело приготовилось отползти в кровать, но эскиз снова зацепил внимание. Открытая шея, тонкие ключицы, светлая ткань платья, а ведь в таком виде императрица чаще всего блистала на вечерних приемах.
Первая линия жемчуга легла вокруг шеи, вторая спустилась ниже, очерчивая ключицы, две последующие дуги разошлись к плечам. Получился до смешного дорогой золотой невод. Я скомкал испорченный лист и взялся за новый.
Раньше мне доводилось работать с украшениями, выходящими далеко за рамки обычных ожерелий. Композицию выстраивали с учетом шеи, плеч, кроя платья и даже прически, связывая драгоценность с обликом женщины. Технологическая магия отсутствовала, мастера моего века просто привыкли отталкиваться от анатомии человека и уже под нее подбирать конструкцию.
На свежем чертеже у самого горла остался короткий жемчужный ряд, от которого вниз спустились три легкие дуги. Верхняя нить вторила линии ключиц, средняя провисала чуть ниже, нижняя расходилась к краям открытых плеч. Самые крупные жемчужины я поместил в центр композиции и плавно уменьшал их к периферии, а пространство между ними заполнил редкими бриллиантовыми искрами.
Картинка начала складываться. Императрица входит в зал, возле шеи мягко светится жемчуг, по коже расходятся его ряды, почти полностью скрывая золотой каркас. Изредка среди них будет вспыхивать мелкий бриллиант. При малейшем повороте головы или поднятой руке расстояние между нитями изменится, и рисунок тоже чуть сместится. Нужна была невесомая, подвижная сеть, рядом с которой на бумаге само собой вывелось название «Вуаль».
Оставалась сущая мелочь: заставить эту красоту работать в реальной жизни. Если просто подвесить ряды к центральному чокеру, через пару минут они сползутся к середине груди, а при ходьбе цепочки начнут путаться, возвращая нас к золотой рыболовной снасти.
Над крепежом долго ломать голову не пришлось. Два крайних ряда надо намертво прицепить к платью в районе плеч с помощью скрытых съемных застежек. Снаружи будет видна крупная жемчужина с бриллиантом, с изнанки ткань зацепит булавка. Французские мастера делают такие крючки с закрытыми глазами, зато украшение получит три точки опоры.
Добавив на схему вид сбоку, я проверил посадку при движении. При повороте головы верхняя часть слегка смещается, боковые фиксаторы удерживают нижние ряды и не дают им тянуть шею вперед, когда Жозефина садится. Для идеальной посадки придется работать вплотную с фигурой заказчицы: измерять обхват шеи, ширину ключиц, разлет плеч, а еще потом надо требовать конкретное платье с правильным вырезом. Подогнанная под одну женщину вещь будет провисать на любой другой даме. Местный ювелир легко скопирует знакомые застежки и цепочки, однако чужие размеры на новой клиентке дадут перекошенный результат. Здесь и скрывалось мое главное преимущество.
С материалом вырисовывалась не менее любопытная задача. В XXI веке, имея доступ к культивированному сырью, можно было подобрать идеально ровные сферы любого калибра. Старинный природный жемчуг диктовал свои условия, десяток удачно спаренных крупных горошин на антикварной нити уже считался везением. Но этот проект пожирал больше сотни.
Пересчитав ряды, я урезал аппетиты. Крупный калибр пойдет только в центр и к основанию шеи, сменяясь более мелкой россыпью к плечам, что попутно снизит общий вес и визуально облегчит композицию. Основные участки логичнее собрать на прочную шелковую нить, соединив их золотыми звеньями с бриллиантами: так жемчуг избежит постоянного трения о металл, а конструкция сохранит гибкость.
Искать идеально белую россыпь не имело смысла. Природный материал всегда гуляет по оттенкам от холодного белого до теплого кремового, и грамотный переход даст на коже более живой эффект. Бриллиантов потребуется самый минимум, только чтобы при свечах появлялись короткие белые вспышки. Впервые за эту длинную ночь стало по-настоящему жаль, что готовый результат существует только на плоском листе: такую конструкцию хотелось проверить на человеке.
В случае согласия Жозефины придется потрошить ее старые гарнитуры в надежде наскрести нужный объем, а при нехватке запасов — подключать управляющего, чтобы тот поднял на уши парижских торговцев, готовых вывернуть наизнанку сейфы. Сама возможность получить карт-бланш на разбор шкатулок французской знати кружила голову. До подобных природных жемчужин в своем времени я допускался в музейных перчатках, а здесь этот антиквариат еще пылился по сундукам.
Кисть сводило судорогой, ноющее плечо заставляло то и дело вставать и разминаться. Дважды сменив оплывшие свечи, я с усмешкой оглядел рабочий хаос, живо напомнивший мою мастерскую в ювелирном доме «Саламандра». Когда-то такие марафоны с бесконечной переделкой эскизов случались регулярно.
Когда за окном посерело, я отложил перо. Три готовых проекта легли в ряд. Бриллиантовый «Свет» накрыл розу, затем уступил место «Вуали». Оставшееся до рассвета время я провел, задумчиво тасуя эти листы.