И, правда, Жозефина. Значит, не почудилось. После пережитого мозг, конечно, мог выкинуть что угодно. Тут в коридоре рявкнул Ватель, кто-то грубо огрызнулся и так распахнул дверь, что та ударилась о стену. Сомнения отпали.

Вошла Жозефина, задержалась на пороге, окинула взглядом мое состояние. Потом посмотрела на Ренара. Лицо у нее не сразу закаменело, несколько секунд она просто молчала, и в кабинете сделалось совсем уж тихо.

— Кажется, мы договаривались, что мне доложат о состоянии русского барона.

Следом протиснулся Ватель:

— Ваше Величество, но…

— Допрос окончен? — перебила она.

Ренар ответил:

— На сегодня — да.

Жозефина подошла, я попробовал изобразить светскую улыбку — зря, ох зря. Стоило дернуть плечом, как под ключицей полоснуло такой резью, что в глазах потемнело.

— Мое почтение, Ваше Величество, — выдавил я.

Она опустила глаза на стянутые ремнями руки.

— Снимите с него это.

Ренар и бровью не повел. Ватель показал жестом полицейскому:

— Отвяжите.

Полицейский дернул пряжку, ремень ослаб, и руку словно сунули в кипяток: кровь пошла по пережатым сосудам, пальцы закололо до искр. Со второй кистью управились быстрее. Ладони я осторожно опустил на колени и попробовал согнуть пальцы.

Гнутся.

Средний на правой мелко дрожит.

Еще раз.

Трясется, скотина.

Вот это уже погано.

Жозефина отчитывала Вателя, Ренар что-то цедил в ответ, а я уставился на кисть. До сих пор в голове помещались только боль и лютое желание не вырубиться. Теперь туда пролезло еще кое-что: ювелир без одного работающего пальца останется без ремесла. Насовсем.

— Господин Григорий?

Голову пришлось все-таки поднять. Рядом топтался мужичок лет пятидесяти. Лицо знакомое — мелькал в свите императрицы.

— Ее Величество изволила привезти личного врача, — встрял Ватель.

— Дай ей Бог здоровья, — буркнул я.

Эскулап потянулся ко мне, собираясь щупать. Ну уж нет, насиделся. Уперев правую ладонь в подлокотник, я с усилием поднялся.

Меня тут же повело. Пришлось пошире расставить ноги и замереть, пока в висках бухал колокол. Левое плечо ныло. Врач сунулся поддержать, я отмахнулся.

— Сам.

Благо, спорить он не стал.

До соседней комнаты было пять шагов, там было удобное креслице, не знаю зачем, но мысленно я дал себе обещание, что посижу на нем, а не в пыточном. Прополз я походкой паралитика, возле двери еще и приложился больным плечом о косяк. Сквозь зубы высказал все, что думаю о местной архитектуре, однако до стула добрался и уселся своими силами.

Охренительное, оказывается, ощущение. После ремней — как роскошь.

Лекарь начал с запястий: осмотрел содранную кожу. Содранную? Вот это я умудрился «отрешиться». Он велел пошевелить пальцами и принялся колоть подушечки.

— Здесь?

— Чувствую.

— Здесь?

— Тоже.

Средний палец отзывался вяло. Я велел ткнуть еще раз. Врач надавил сильнее.

— Есть.

Хорошо, отпустило хоть немного.

Потом он заставил сжать ладонь. Проверил большой палец, поскреб ногтем по коже и перешел к левой руке.

— Жить будут, — изрек наконец. — Но сегодня нужен абсолютный покой.

— А завтра?

— Завтра посмотрим.

— Док, мне руки нужны каждый божий день.

Он глянул поверх очков:

— Вот чтобы они у вас были, до завтра ими не шевелите. Понятно?

Стандартная врачебная страшилка, а на душе полегчало. Запрет всего до завтра звучал оптимистично.

Жозефина с кем-то громко и яростно ругалась за дверью.

С плечом вышло хуже. Рубаху пришлось рвать по шву — снять ее обычным способом я бы не смог. Кожу содрало, под ключицей наливался здоровенный синяк. Когда врач полез прощупывать сустав, терпения хватило секунд на десять. Потом я выдал по-русски трехэтажную конструкцию, подробно охватившую самого лекаря, его родственников и методы лечения.

Руку он отдернул.

— Вам больно?

— Нет, блин, стихи читаю от избытка чувств.

За дверью насторожилась Жозефина:

— Что там?

— Медицинский термин. По-русски.

По интонации она, похоже, разобралась.

Дальше доктор действовал осторожнее, кости целы, вывиха нет. Холод, повязка, покой. Остальное он предложил записать уже в Мальмезоне.

— Пишите всё, как есть, — отрезала Жозефина.

Ренар дождался, пока врач отойдет, и подошел сам.

— Допрос на сегодня окончен. Ватель оформит бумаги на возврат пленного. Материалы остаются у меня.

Ни «простите», ни «ошибочка вышла». Прямо профессионал.

— Экзекуции закончились? — уточнила Жозефина.

— Больше вопросов к нему сегодня нет.

— Славно.

Сегодня? Сдурел, галл?

Я наконец дотянулся до воды. Стакан взял правой рукой. Пальцы опять затряслись, вода плеснула на штаны. Пристроил поудобнее, глотнул. Вроде лучше.

Лекарь нахмурился:

— Уймите руку.

— Я пью вообще-то.

— Вы пальцы проверяете.

Вот шельма глазастая.

— Одно другому не мешает.

Он отобрал стакан и поставил подальше, спорить не хотелось.

В соседней комнате Ренар сгребал со стола бумаги, я видел через приоткрытую дверь. Сверху лежал испорченный протокол — тот самый, где я успел нацарапать: «Саламандра вертел вас всех на…»

Сыщик взял лист, прочел незаконченную строку и совершенно спокойно убрал его в папку.

Я едва не заржал. В голос нельзя — плечо отвалится. Зато воображение нарисовало переводчика, который с утра полезет по словарям выяснять, на какой именно оси Саламандра собирался вращать французскую полицию и какое отношение эта операция имеет к стратегии Кутузова.

Первый смешок за весь день. Дышать и то стало легче.

Вернулся Ватель.

— Бумаги готовы. Едем.

Вот теперь слово дошло. Ремни уже сняли, лекарь пообещал сохранить пальцы, однако всё это еще тянулось одним длинным продолжением допроса.

А сейчас — едем.

Поднимался я осторожно. Врач опять появился сбоку, предлагая локоть. Я остановил его свободной рукой.

— Доктор, начну заваливаться — ловите. Пока не надо.

— Как бы поздно не было, — проворчал он.

По коридору пришлось красться, после каждого шага пережидая головокружение. Оглянуться на допросную не подмывало.

Ну ее к лешему. Насмотрелся.

Особенно паршиво было без трости. На лестнице я вцепился правой рукой в перила, левую прижал к ребрам. Каждая ступень отзывалась в плече.

На улице уже смеркалось. Жозефина с Вателем ждали возле крыльца.

После кабинетной вони холодный воздух шарахнул по лицу. Я остановился и втянул его полной грудью.

И стоял, глупо улыбаясь.

Я был на улице. Никто не требовал ответа, никто не тянулся к ремням. На мостовой орал извозчик, женщина собирала лотки, мимо прошел мужик с каким-то свертком под мышкой. Обычный вечер. Ему глубоко плевать на мои неприятности.

В экипаж Жозефины я забрался своими силами. Кое-как, со второй попытки, зато без помощников.

Она устроилась напротив. Кучер тронул лошадей, и первые несколько минут мы ехали молча. За окном проплывали улицы. Отпускало паршиво, рывками: то хотелось ржать, то вырубиться, то проверить, не скачет ли кто-нибудь следом.

— Ваше Величество, — хрипло сказал я. — Спасибо.

Жозефина посмотрела на меня.

— Я обещала узнать, как вы. Мне ничего толком не ответили. Спустя пару дней тоже. Пришлось ехать самой.

Вот так, без пафоса и счета за спасение. Просто объяснила.

Я уже открыл рот, собираясь добавить еще что-нибудь, и вовремя его закрыл.

Не надо портить. Остаток пути проехали молча. Правую ладонь я положил на колено и по очереди сводил большой палец с остальными. Дрожь понемногу стихала.

Когда показались знакомые силуэты Мальмезона, я обрадовался им. Забавная штука жизнь: еще пару дней назад дворец казался золотой клеткой. После полицейского кресла он казался домом.

У крыльца кучер осадил лошадей. Вылезал я долго, прижав левую руку к груди и чуть не споткнувшись на подножке. И все-таки встал на землю своими ногами.

У входа полегчало.

Всё. Отбился.

Дорвавшись до своей комнаты, первым делом потребовал еды. Увязавшийся следом лекарь опять вознамерился мучить плечо, однако я так уставился на поднос с бульоном, хлебом и холодным мясом, что эскулап благоразумно отступил.

После застенков Ренара обычная стряпня шла за пищу богов. Ложку держал двумя пальцами, стараясь не расплескать бульон: средний то и дело мелко подрагивал.

Доктор это тоже заметил.

— Пощадите кисть хотя бы до утра, господин ювелир.

— Есть ли что щадить.

Он тяжело вздохнул и занялся повязкой.

Утолив первый голод, я позволил стянуть с себя рубаху. На запястьях уже темнели широкие браслеты от ремней, левая рука выше груди почти не поднималась.

Плевать, сейчас меня интересовала правая кисть.

— Дайте иглу, — хрипло попросил я.

— Зачем?

— Нитку вдеть.

Врач скептически свел брови.

— Вы же ювелир.

— Побуду портным сегодня.

Слуга принес швейную шкатулку, я выудил самую тонкую иглу, отхватил кусок темной нити и упер локти в столешницу.

Первая попытка ушла мимо ушка. Мысленно обложив матом весь французский сыск, выдохнул и прицелился снова.

Есть. Протащил нитку. Скрутил крохотный узел, подцепил ногтями, распустил. Потом повторил. Средний палец подрагивал, движения сделались вязкими, словно кисть за ночь состарилась лет на двадцать. Однако холод я чувствовал. Шероховатость нити тоже. Силу нажима — тем более.

Выкуси, Ренар. Не дождешься.

Иглу я бросил на стол, добрался до кровати и мгновенно отрубился.

Через полтора часа над кроватью деликатно покашливал управляющий. Рожа постная, вид донельзя озабоченный. Видать, слухи уже успели расползтись по дворцу.

— Что с мастерской? — спросил я вместо приветствия, разминая затекшую шею.

— Господин Ватель велел не трогать полицейские печати до особого распоряжения.

Добро пожаловать, называется.

— Инструмент хоть на месте?

— Всё, что оставили после прошлого обыска, сударь. Ищейки только осмотрелись и сургуч на двери налепили.

О, «ищейки»? Видать слуги тоже не очень довольны как со мной обошлись. Лестно.

Управляющий повернулся к двери, потом замешкался.

— Да, сударь. Ее Величество изволит принимать гостей. Отменять вечерний салон в день вашего… благополучного возвращения она сочла излишним.

— Это что, смотрины в мою честь?

— Полагаю, в том числе.

Просто блеск. Тебя крутят в полицейском кресле, а вечером изволь натянуть парадный сюртук.

Ладно. Мог бы сейчас гнить в сыром подвале.

Я поплелся умываться. Простая вода и чистое полотенце казались роскошью. За окном царила совершенно будничная суета: садовник распекал мальчишку возле роз, кухарки волокли корзины с зеленью, вдалеке мелькали горничные.

После полиции Мальмезон сделался очень даже уютным местом.

Ближе к сумеркам явился Ватель. После цирка с ремнями светских разговоров не хотелось обоим. Он кратце перечислил условия: до особого распоряжения всё остается по-прежнему. Мастерская опечатана. Переписка проходит через цензуру. Захочет Ренар задать новые вопросы — получу их через Вателя.

— Ясно.

Он ушел.

Вскоре снова пявился эскулап, осмотрел меня, поцокал языком и милостиво дозволил сползти в салон. Условия простые: плечо беречь, при дурноте сразу отправляться в постель.

Спорить не стал. Лимит упрямства и правда закончился.

С парадным сюртуком пришлось повозиться. Левую руку втягивал в рукав по миллиметру, шипя сквозь зубы, пока слуга осторожно расправлял ткань на больном плече. Белые манжеты надежно прикрыли багровые полосы на запястьях.

Из зеркала хмуро пялился бледный мужик с потухшей рожей, лет на пять старше паспорта. На обывателя допросной он, к счастью, уже не походил.

У двери вспомнил про швейную шкатулку. Вернулся, вытащил ту самую иглу и с ходу провел нитку через крошечное ушко.

Идеально. Молодой организм быстро справляется с ранами.

Снизу доносились голоса, шарканье подошв, клавесин. Впервые за эти безумные дни вокруг будут люди, которым плевать на мои показания.

Оставалось пережить светский раут с отваливающимся плечом и не упасть в обморок на ковер императрицы.

В салон я спустился с опозданием. Первые минуты честно изображал светского льва, хотя выходило паршиво. Парадный сюртук давил на перебинтованное плечо, левую руку постоянно тянуло прижать к ребрам.

Эскулап вдобавок отмерил на вечер ровно один бокал вина. Жозефина ворковала с гостями у камина. Я успел раскланяться с двумя знакомыми дамами, выслушал пожелания здоровья от расфуфыренного хлыща и уже высматривал кресло помягче.

У окна кто-то бросил несколько слов по-русски.

Смысла я даже не разобрал — родная речь порадовала.

Обернулся и встал истуканом.

У высокого окна стоял мужчина в парадном мундире, с бокалом в руке. Французский офицер рядом что-то ему рассказывал; собеседник слушал, чуть склонив голову набок.

Я уставился на него и он поймал мой взгляд. Француз еще говорил, но мужчина уже смотрел поверх него прямо на меня. Извинился и двинулся навстречу.

Я тоже пошел, насколько позволял организм.

Кто первым плюнул на светские приличия, уже не помню. Толстой крепко сгреб меня в охапку, я обнял его в ответ.

Плечо полыхнуло так, что перед глазами поплыло.

Плевать.

Последние недели вокруг меня крутились десятки людей, расспрашивали, копались в голове, ловили слова. А этому человеку объяснять ничего не требовалось.

— Ну ты даешь, — выдохнул Толстой мне в ухо.

Я хрипло рассмеялся и тут же скривился.

Он мгновенно отпустил.

— Черт. Где?

— Слева.

— Понял.

Отступив на полшага, оглядели друг друга. По-хорошему, стоило сразу спросить про Отряд, Россию, плен, войну — вопросов скопилось на несколько часов.

Вместо этого я почему-то потянулся и поправил ему воротник.

— Живой, значит.

Толстой криво усмехнулся.

— И ты, смотрю, тоже пока не помер.

В носу предательски защипало. Я отвернулся к столику с напитками и сделал вид, будто безумно заинтересован хрусталем. Тихо выругался.

Федор Иванович промолчал.

Когда снова повернулся, рядом уже стояла Жозефина. Вид у нее был чрезвычайно довольный.

— Подумала, что сегодня вам будет особенно приятно увидеть графа Толстого, барон Саламандра.

На шутки сил не осталось.

— Спасибо, Ваше Величество. Огромное спасибо.

Она слегка склонила голову.

— Оставлю вас. Полагаю, вам есть что обсудить.

Дождавшись, пока Жозефина отойдет, я наконец спросил:

— Ты как здесь очутился?

— Ее Величество прислала приглашение.

Мы перебрались в нишу. Соглядатай, что удивило, не пошел за нами. И это странно. Граф сунул мне бокал, взял второй себе.

Я уже собрался расспросить про наших, когда неподалеку Жозефина, представляя кому-то нового гостя, отчетливо произнесла:

— Генерал-майор граф Толстой.

Я медленно повернул голову.

Толстой невозмутимо смотрел поверх бокала.

— Что? — спросил он.

— Серьезно?

— Что именно?

— Какой чин сейчас назвала императрица?

— Она представила меня гостям.

— Федор Иванович…

У этой сволочи на роже уже проступало совершенно неприличное удовольствие.

— Государь произвел меня в генерал-майоры.

Я оглядел его с ног до головы.

— Ваше превосходительство…

— Гриша…

— Прошу нижайше простить, ваше превосходительство!

Я шутовски поклонился.

— В сумерках субординацию не разглядел.

Толстой страдальчески закатил глаза.

— Я хотел сказать тебе позже, даже шутку придумал, а ты…

— Зря-с. От подчиненных такие вещи скрывать грешно.

— Ты мне не подчиненный.

— Вот сейчас было обидно.

Он расхохотался, и я наконец улыбнулся.

— Забавно выходит, — сказал я. — Меня в плену сделали штабс-капитаном. Тебя — генералом.

— Есть такое.

— Французы удивительно полезны для карьеры.

Толстой салютовал бокалом.

— Смотри им этого не говори. Еще счет за постой выставят.

Отсмеявшись, мы минут десять просто трепались, перебивая друг друга и перепрыгивая с одного на другое. До войны так и не добрались.

Потом Толстой внезапно замолчал.

Я потянулся за бокалом и заодно задрал манжету. На запястье показалась багрово-синяя полоса.

— Покажи, — жестко сказал граф.

— Там смотреть не на что.

— Григорий.

Спорить было бесполезно. Я сдвинул рубашку выше.

Толстой осторожно взял меня за кисть. Лицо у него сразу потемнело.

— Кто?

— Долго рассказывать. Жить буду. Доктор даже плечо обещал вернуть в рабочее состояние.

— Руки целы?

— Перед выходом нитку в иголку вдел. С первого раза.

Он кивнул, дальше не стал расспрашивать.

Мы посидели. С Толстым это получалось легко, никаких мучительных пауз, светской возни, попыток срочно заполнить тишину любезностью.

Через некоторое время он бросил:

— Жозефина вовремя успела?

Я прищурился.

— Откуда знаешь?

— Пытался вытрясти душу из Парижа и выяснить, в какой подвал тебя уволокли.

Тут пришлось слушать внимательно. Еще пару дней назад новоиспеченный генерал попросил одну светскую даму следить за слухами вокруг русского пленника в Мальмезоне. Когда я пропал, ее знакомые быстро выяснили адрес. Потом туда сунулся человек Жозефины и вернулся ни с чем. Тогда Толстой поднял шум.

— Мне всё это сразу не понравилось, — пояснил он. — Передал сюда записку.

— Через ту же мадам?

— Ага. В ее салоне полно людей, которые бывают у императрицы.

— Шустро.

— Париж — большая деревня. Так что сплетни тут…

Я покачал головой.

— После этого Жозефина и поехала?

— Что она решила после записки — понятия не имею. Увидел ее только здесь.

Выходит, меня вытаскивали сразу с двух сторон. Императрица разозлилась из-за полицейских отписок, Толстой тем временем дергал знакомых, понятия не имея, что происходит в кабинете Ренара.

— Спасибо, Федор.

Он отмахнулся.

— Брось.

— Тогда передай большое человеческое спасибо своей даме.

— О, а это передам.

На том и закончили. Без речей о дружбе и прочей торжественной чепухи.

Господи, как же хорошо снова говорить по-русски. С Толстым можно было сказать «дурость», послать всё к лешему и спокойно жить дальше.

— Давай еще выпьем, — попросил я.

Он посмотрел на мой бокал.

— Себе налей. — буркнул я. — Буду смотреть и завидовать.

— Эскулап запретил?

— Ага, одна тара на вечер.

Толстой с удовольствием отпил.

— Хороший врач, бережет тебя.

— Ваше превосходительство, генеральские эполеты сильнее портят ваш характер.

Он усмехнулся. К нам подвалил разодетый француз и поинтересовался, над чем мы так веселимся.

Толстой посмотрел на меня.

— Переводить будем? — спросил по-русски.

— Ни за что на свете.

Француз насупился и потребовал объяснений. Толстой невозмутимо поднял бокал в его сторону. Я устроился в кресле удобнее и вытянул ноги. Плечо дергало, зато рядом сидел живой Толстой. Генерал, чтоб его.

С таким раскладом можно было хотя бы час не думать о полиции.

Французский хлыщ перевода все-таки добился.

— Мы обсуждали особенности военной службы, — миролюбиво пояснил Толстой.

— С таким весельем?

— Меня взяли в плен полковником, — граф развел руками. — Нынче я генерал.

Француз несколько раз моргнул и повернулся ко мне.

— И вы?

— Меня брали скромным ювелиром. Теперь дослужился до штабс-капитана. Еще полгода подержите нас здесь, и придется срочно выдворять обоих ради вашей государственной безопасности.

Француз заржал, привлек внимание приятеля и принялся пересказывать ему. Кажется, весь Париж знал о наших чинах, поэтому не понятно почему этот человек удивлялся. Или не весь? Хотя с них станется, зажать такие вести, все же бьет по самолюбию.

За столом разговор быстро скатился с политики на обычную жизнь. Сначала кто-то спросил про русскую зиму, потом добрались до дорог. Через десять минут французы уже всерьез недоумевали, как мы выживаем в стране, где зимой можно отморозить уши, весной и осенью утонуть в грязи, а летом все дружно жалуются на жару.

— Очень просто, — пожал я плечами. — Ждем следующего сезона, чтобы ругать предыдущий.

Толстой усмехнулся.

— Похоже на правду.

Один офицер прицепился к выражению «где наша не пропадала», которое граф случайно ввернул в рассказ про какой-то марш.

Пришлось объяснять.

— Представьте: перед вами затея, и вы заранее знаете, что добра из нее, скорее всего, не выйдет.

— Тогда зачем ее начинать? — совершенно резонно спросил француз.

— С таким подходом вы русский язык никогда не освоите.

Толстой поперхнулся вином.

Жозефина со смехом велела оставить нас в покое, пока мы не добили французскую грамматику.

После второго бокала, который подсунул граф втихаря от лекаря, боль притупилась. Рядом сидел старый приятель, французские офицеры оказались вполне терпимыми людьми.

Чуть позже за столом всплыла свежая армейская депеша. Молодой адъютант с жаром принялся рассказывать, как при Добром русские варвары попытались перерезать Великой армии дорогу, после чего Бонапарт блестящим маневром разметал их и победоносно проследовал к Орше.

Мы с Толстым переглянулись.

— Только молчи, — процедил граф по-русски.

— Я еще слова не сказал.

— У тебя на лице все написано.

— Это румянец от бордо.

Адъютант услышал шепот.

— Господа, вам есть что возразить?

— Боже упаси, — ответил я по-французски. — На войне всякое бывает. Иногда армия выигрывает сражение, а потом почему-то всё быстрее идет на запад.

— Именно так! — просиял юноша.

Я повернулся к Толстому.

— Главное, карту к победному донесению не прикладывать.

Он фыркнул прямо в бокал.

— Гриша…

— Что? Отличная победа. После нее корсиканец опять двинулся на запад.

Толстой покачал головой.

— Может, это такой маневр?

— Ага. До самой Варшавы.

Тут нас обоих прорвало. Французы недовольно и наперебой потребовали перевод. Толстой замотал головой, я тоже отказался.

Защищать гений Наполеона никто особенно не рвался, и разговор ушел к армейским байкам. Седой полковник вспомнил, как в Италии заблудился в трех соснах и полночи вел батальон в противоположную сторону. Толстой ответил историей времен Суворова.

Жозефина, утомившись, велела нести десерт.

К тому времени мне было хорошо, просто хорошо. Я уже не следил за речью, содержимое фужеров видать ударило в голову.

Гости начали разъезжаться далеко за полночь. Толстой досидел почти до конца.

В холле мы договорились встретиться снова, хотя оба уже соображали с заметным запозданием.

— Завтра жду, — постановил я.

— Завтра ты будешь старадать с похмелья, уверен.

— Тогда послезавтра.

— Ага, посмотрим на твое поведение.

Он осторожно обнял меня, стараясь не задеть плечо.

— Рад, что ты живой, Гриша.

Он коротко хлопнул меня по здоровой стороне.

— И я.

На этот раз без шуток.

Проводив его экипаж, я поплелся к лестнице. Оставалось доползти до кровати, желательно без посторонней помощи.

На первом пролете меня нагнал лакей.

— Господин ювелир, Ее Величество просит вас задержаться.

Что, Жозефина хочет пожелать спокойной ночи? Я покорно пошел следом.

Лакей проводил меня в малую гостиную. Жозефина сидела там одна. Пропустив меня внутрь, слуга тихо прикрыл дверь.

Я с ее позволения опустился на стул напротив.

Полчаса назад за столом императрица смотрела совсем иначе.

Настолько иначе, что я даже протрезвел. Видать, сейчас мне предъявят счет…