Ноябрь 1812 года, окрестности Смоленска.

Брюно Дарю́ принес ведомости после завтрака. К тому времени император успел прочитать пару утренних донесений, справиться о здоровье Даву и Нея, приказать дать свежих лошадей двум штабным. Лишних выпроводили.

— Итог? — коротко бросил Бонапарт.

Дарю назвал цифру — столько суточных рационов удалось наскрести по смоленским магазинам.

Император быстро прикинул в уме и нахмурился.

— У вас ошибка в расчетах.

— Я бы и сам рад ошибиться, сир.

Следом пошел фураж. Тут дела обстояли совсем скверно. Овес лошади съедали быстрее, чем люди сухари, а далеко высылать кавалерию за заставы становилось опасно. В ближайших селах фуражиры находили выметенные дворы. Крестьяне оказались людьми понятливыми, скот угоняли в леса, зерно прятали глубоко в лесах.

Бонапарт провел пальцем по строке с мукой.

Под Можайском он сохранил армию. Отказ Кутузова от генерального сражения тогда дал плоды, десятки тысяч солдат уцелели, пушки сохранились, гвардия тоже. Теперь всю эту массу предстояло кормить смоленскими крохами.

— А будь нас тысяч на двадцать меньше?

Дарю сразу пересчитал срок.

Ответ императору не понравился. Он отодвинул ведомость. Армия существует для войны, тыл должен поспевать за ней, привычная истина. Сто тысяч способны смять почти любого противника и заодно выжрать за неделю то, чем небольшой гарнизон кормился бы месяцами.

Дежурный адъютант сунулся в кабинет с донесением с Дорогобужского тракта. Ночью русские обглодали транспорт с продовольствием. Конвой отбил первый наскок, потом из темноты полезли казаки. Часть телег пришлось бросить, чтобы вывести людей и оставшихся лошадей.

Дарю выхватил глазами цифры из рапорта и сразу исправил ведомость.

К полудню адбютант Даву принес следующую охапку неприятностей. На западе Давыдов откусил кусок транспорта. В другом месте фуражиры наконец раскопали крестьянский схрон, только порадоваться мешкам не успели: налетела казачья сотня. Командир бросил добычу и увел людей.

Сеславин действовал иначе, его конница висела на хвосте и почти не лезла в серьезную драку. Несколько дней назад один корпус изменил маршрут уже после утренней диспозиции, к вечеру русские разъезды объявились возле новой дороги. Кто передал сведения, пока не выяснили. Бонапарту не хватало Бертье, приходилось многое самому делать.

Последний рапорт касался человека, которого французские штабные еще летом записали в покойники, — Кульнева.

Теперь генерал снова мелькал. С регулярной кавалерией он брался за цели покрупнее тех, что были по зубам обычным партизанским партиям. Накануне Кульнев занял переправу на боковой дороге. Французский транспорт спешно завернули южнее, колонна вытянулась, хвост отстал. Через пару часов отставшие фуры растащили казаки. Говорят, он без ног был, но русские не сдаются, особенно этот…

— Мост удержали? — спросил Наполеон.

— Кульнев ушел до подхода нашей пехоты.

— Умно.

Это раздражало, русский генерал не собирал красивые реляции о стойкости. Придержал колонну, заставил ее дать крюк и исчез прежде, чем французы успели прижать его к воде.

После обеда император выехал за западную окраину Смоленска. С ним отправились Коленкур и несколько ординарцев.

До высоты над Красненским трактом оставалось немного, когда Коленкур посмотрел на голый гребень и предложил оставить эскорт внизу.

Наполеон прищурился. Наверху офицеры держались по одному. Плотных групп почти не было. Еще месяц назад возле командующего обязательно толклась бы нарядная куча штабных и адъютантов. Пули, доставшие Даву и Нея, отучили французов от красивых сборищ. Уж Бертье и Мюрата он потерял, а это сильно ударило по его штабу. А слухи о пленении самого Наполеона так и не удалось задушить в зародыше.

— Снова мерещатся русские стрелки?

— Береженого бог бережет, как говорят русские, сир, — отозвался Коленкур. — Особенно после…

Наполеон недовольно поморщился оговорке. Свита осталась у дороги. Выше Бонапарт поднялся только с Коленкуром и двумя ординарцами. На самом гребне тоже задерживаться не стал: осадил лошадь ниже склона и протянул руку за подзорной трубой.

Внизу тянулась дорога на Красный, забитая обозами, пушками и разрозненными батальонами. Настоящий снег еще не выпал, зато ночные морозы схватили осеннюю грязь. Земля встала колом.

На соседний холм карабкался штабной офицер. Один.

— А люди его где?

Коленкур сразу понял.

— Под холмом ждут.

Быстро учились, карты теперь разбирали во дворах, за стенами и кирпичными трубами сгоревших изб. Важные приказы посылали двумя курьерами по разным дорогам. Над рассказами о русских егерях, которые выдергивали командиров из солдатской толпы одним выстрелом, уже никто не смеялся.

Сам Бонапарт их понимал, особенно после плена.

Утром адъютант двадцать минут искал дивизионного генерала. На привычной высоте тот больше не показывался и теперь прятал штаб по дворам. Двадцать минут можно было простить. Потом еще десять терял курьер, еще четверть часа — артиллерийский офицер, и к вечеру штаб уже опаздывал катастрофически.

На обратной дороге Наполеон остановился возле артиллеристов. Исхудавшие кони надрывались, вытягивая орудия через мерзлые колдобины. У одной батареи недоставало почти трети упряжных. Командир, запинаясь, доложил о недельном падеже и добавил, что двух лошадей ночью увели прямо со стоянки.

Император выслушал и тронул поводья.

Вечером Дарю снова явился к Даву. На столе развернули карту дороги через Красный к Орше.

Спасения в самой Орше никто не ждал. До западных складов оттуда еще предстояло дотянуться. Зато армия получала крупный узел и возможность хоть как-то наладить подвоз. В Смоленске она только доедала последние запасы.

Русские спокойно сидеть тоже не позволяли.

Наполеон долго вытягивал из штабных состояние корпусов. Даву скрипел зубами, однако командовал, хотя рана мешала держаться в седле. Ней умудрился оставаться в строю. Гвардия цела. Пушек хватало. Французы все еще могли навязать большую драку.

Эту силу требовалось сохранить. Стачивать ее о ночные морозы под Смоленском было бессмысленно.

Весной война продолжится. Ближе к Вильне можно пополнить корпуса людьми из Европы, найти кавалерии новых лошадей, подтянуть припасы. Александр упрямился, и Бонапарт еще рассчитывал выбить из него эту дурь.

— С завтрашнего утра гоните обозы, — приказал он Даву. — Корпуса пойдут на Красный. Гвардию оставляю при себе.

Писарь ожидал формулировки для пакетов. Бонапарт немного помолчал.

— Пишите: армия отходит на зимние квартиры. Западнее Смоленска.

На этом разговор закончился. Все итак об этом знали, вся армия говорила, что именно к этому все и идет. Уж слишком все неудачно складывается для французской армии.

Ночью писари наштамповали приказы. Один корпус должен был утром выйти из Смоленска, занять Красненский тракт и держаться впереди, ближе к колонне. Первыми выгоняли обозы.

Курьер с этим пакетом успел отмахать верст десять.

У безымянной деревеньки французов перехватил русский конный разъезд. Рубка вышла короткой, одного офицера взяли живьем, второй остался захлебываться кровью на земле. Русский поручик сорвал с пакета сургуч, прочел приказ и присвистнул, добравшись до времени выхода корпуса.

Самого резвого коня тут же отдали вестовому.

К вечеру тот привез бумаги в главную квартиру Кутузова.

Перехваченный пакет доставили затемно. Поручик, снявший бумаги с пленного француза, быстро работал головой: приказ он прочел еще в седле и с порога ткнул дежурного в две строчки — время выхода корпуса из Смоленска и требование держать плотнее колонны.

Через несколько минут дежурный положил бумаги перед Карлом Федоровичем Толем. Генерал-квартирмейстер сверил время со свежими донесениями Сеславина, и потребовал большую карту.

Ближе к полуночи в избе стало нечем дышать. Багратион, Тормасов, Милорадович, несколько штабных. Последним вошел Кутузов и опустился на лавку возле печи.

— Читайте. Суть, — прохрипел главнокомандующий. — Куда корсиканец собрался.

Толь начал с трофейного приказа. Французский корпус выступал утром на Красный. Обозы уходили вперед, колоннам велено было сблизиться. Затем квартирмейстер разложил донесения партизан. Сеславин сообщал, что транспорты уже несколько часов тянутся на запад. Кульнев заметил фуры на боковых дорогах к Лядам. Давыдов прислал допросы пленных и крестьян: французские фуражиры рыскали западнее города, присматривая места для привалов.

Багратион дослушал и сразу рубанул:

— Раз обозы пошли, передовые дивизии уже на тракте. Бить надо сейчас, пока Бонапарт корпуса не стянул!

Милорадович горячо поддержал. Его разведка докладывала, что восточные подступы к Смоленску французы крепко держат, зато возле застав суеты стало заметно больше, арьергарды без конца меняются. Ударить сейчас и часть телег они бросят прямо у города.

Кутузов слушал чуть прищурившись.

— А сколько их там осталось? — тихо спросил он Толя. — Гвардия где?

Квартирмейстер пожал плечами: точных цифр нет. По словам пленных, гвардия при императоре. Даву и Ней после ранений прыть свою сдали, но командование сохранили. Артиллерию готовят к дороге. Сеславин видел плотные колонны, только ночью людей не пересчитаешь.

— Значит, полезем вслепую, — сказал Кутузов. — Корсиканец только спасибо скажет, если сунемся туда, где он нас ждет.

Багратион хлопнул ладонью по карте:

— Будем сидеть — уйдет!

— Надобно понять, куда он идет.

Толь подвинул шандал и повел пальцем по дороге через Красный, Ляды к Орше. Французам нужен был широкий тракт. Их тяжелые батареи с трудом ползли даже там; на проселках половина пушек осталась бы в первой же грязевой яме. Орша — это склады, перекресток дорог. А еще появилась бы надежная связь с западным тылом.

Тормасов наклонился к карте.

— Допустим, до Орши доползет. Много выиграет?

— Смотря сколько припасов там осталось, — ответил Толь. — В любом случае сытнее Смоленска. Дальше к западу ему будет легче.

Багратион исподлобья посмотрел на Кутузова.

— Значит, драка будет.

— Будет. — Он вздохнул. — Нам бы самим выбрать место.

После Можайска русская армия осталась цела и закрыла московскую дорогу. Александр о мире молчал. Бонапарт тянулся на запад с вполне боеспособными корпусами; дай ему спокойно перезимовать у Вильны, и весной на границу снова полезут свежие батальоны из Европы.

Такой передышки Кутузов давать не собирался. Толь очертил расположение русских корпусов южнее тракта. Идти за французами след в след — дело дрянное. Каждый день пришлось бы цепляться за их арьергарды среди подчистую разоренной земли, тогда как Бонапарт двигался бы по большой дороге и сам выбирал место для батарей.

Тормасов навис над картой.

— Через Ельню если?

Толь провел пальцем южнее французского маршрута и остановился на точке.

— Доброе. Отсюда коротко к Лядам. Если идти быстро, можем выйти поперек дороги.

— Пушки протащим?

Квартирмейстер назвал версты и примерное время. Тормасов пошевелил губами, пересчитывая, потом потребовал сведения о двух мостах через овраги.

— Успеем. Людей подниму до первых петухов. Тяжелый обоз оставлю позади.

Милорадович сразу понял свое место:

— Я останусь у тракта. Растянутся — ударю по хвосту. Пусть оглядываются.

Кутузов поднял ладонь.

— Только без горячки, Михаил Андреевич.

Людей у Бонапарта оставалось много. Даву и Ней свое ремесло знали. Зацепишься за арьергард слишком крепко — император успеет развернуть дивизии, подтащить батареи, и выбираться придется уже под ядрами.

— Я большой баталии раньше срока не хочу, надо осторожнее, — велел Кутузов.

Багратион повернулся к Толю:

— Корсиканец поймет, куда Александр Петрович идет. Развернется и навалится на него у Доброго. Что тогда?

Ответил Кутузов:

— Александр Петрович станет и будет держаться. Мы подойдем следом.

Тормасов усмехнулся в усы.

— Исполним.

Пугать Бонапарта одним обходным маршем никто не собирался. Французов еще хватало. Надо было заставить их драться за дорогу, задержать, вымотать — и отойти прежде, чем император навалит туда всю армию.

Палец Толя снова остановился у Доброго, затем сдвинулся к Лядам. Если Тормасов успеет перехватить эту дорогу, французам придется либо искать объезд для обозов, либо пробиваться через русские полки. В обоих случаях часы работали против них.

Дежурный протиснулся к столу с новой депешей Кульнева. Гусары обнаружили французские телеги на боковой дороге. Кутузов ответил сразу, приказал потревожить мост малыми силами, при появлении крупных колонн отходить. Давыдову — продолжать свою работу. Сеславину — глаз не спускать с гвардии и главных корпусов. Платову приказали тревожить фланги, казаков попусту не класть, пригодятся для отставших и переправ.

После этого главнокомандующий продиктовал диспозицию. Тормасов скрытно идет к Доброму. Милорадович остается возле большой дороги. Главные силы двигаются следом, чтобы успеть к Тормасову, если Бонапарт бросит против него крупные силы.

Багратион усмехнулся:

— А если француз побежит быстрее, чем мы думаем?

Кутузов поднял взгляд от засаленной карты.

— Тем лучше. Нам его из России выгнать надобно. Я русскими костями тракт мостить не собираюсь.

Тормасов гаркнул писарю и вполголоса начал диктовать приказ по корпусу: обозное барахло оставить, первой поднимать пехоту, следом артиллерию и конницу. Толь тем временем снова считал время выхода передовых частей. Кутузов слушал и время от времени задавал вопросы.

Разошлись глубоко за полночь. Тормасов задержался возле карты еще на минуту, сверил названия двух деревень и вытряс из штабных, какой мост Сеславин счел пригодным для артиллерии.

В сенях адъютант помог ему влезть в шинель.

— Трубить подъем, ваше высокопревосходительство?

— До Доброго еще топать и топать.

Когда изба опустела, Кутузов подозвал Толя.

— А теперь, Карл Федорович, главные силы пересчитаем. Сызнова.

Французы вышли из Смоленска еще затемно. Бонапарт погнал обозы вперед и приказал командирам корпусов держать колонны как можно плотнее.

К рассвету Красненский тракт забили пехота, пушки и фуры. Люди вымотались. Солдаты на ходу перевязывали тряпками сбитые ноги, кавалерия заметно поредела, строй все же держали. Офицеры гнали батальоны, артиллеристы вместе с лошадьми вытаскивали пушки из мерзлых колдобин, штабные на перекрестках с руганью расталкивали заторы и пропускали обозы вперед.

Великая армия еще умела кусаться, ее следовало дотащить до места, где найдутся хлеб и хотя бы несколько спокойных дней.

На штаб свалилась двойная работа. Раненого Даву часть дороги трясло в экипаже; в седло маршал садился, когда надо было самому увидеть позиции. Ней тоже стал осторожнее и разъезды чаще поручал дивизионным командирам. Оба оставались в строю, зато курьеры между колоннами загоняли лошадей одну за другой.

Сбои начались утром. Адъютант помчался с приказом на высоту и обнаружил там пустой холм. После Даву и Нея генералы быстро научились не торчать на виду. Пока курьер обшаривал окрестные деревни и наконец отыскал нужного командира, прошло двадцать минут.

Ругаться уже не имело смысла, распоряжение к тому времени выполнили. Час спустя другой курьер заметил у опушки всадников и сделал широкий крюк вокруг поля. Вторая депеша тоже опоздала.

Мистики в происходящем французские командиры не искали. Русские вывели вперед хороших стрелков и били по офицерам, канонирам, курьерам. Свиты похудели. Важные депеши отправляли в двух экземплярах разными дорогами. Командиры батарей больше не собирались кучей на виду.

Люди гибли реже, приказы ходили медленнее.

К полудню на Наполеона посыпались дурные вести. От большого транспорта отстал хвост, русская кавалерия налетела и увела лошадей, французская пехота добралась до места, когда их след уже простыл. Севернее тракта казаки гоняли фуражиров. Западнее серьезный конный отряд занял переправу и заставил очередной обоз петлять по проселкам.

Император выхватил у адъютанта последнее донесение. Офицер снова жаловался на Кульнева. При виде французской пехоты воскресший русский генерал спокойно отвел кавалерию. Преследовать его никто не решился. Транспорт потерял несколько часов.

Бонапарт бросил лист перед Даву.

— Опять ушел?

— Так точно, сир.

Кульнев задержал колонну и сохранил людей. Через несколько часов по отставшим фурам ударил другой русский отряд. Там хозяйничал Давыдов, платовские казаки или кто-то еще — императору было безразлично. Русские избегали большой драки с пехотой, зато всякий транспорт, сошедший с главной дороги, сразу начинал теряться.

Наполеону позарез нужен был Бертье, именно он филигранно решал вопросы передвижения войск без проблем.

После полудня донесения пошли уже от кавалерии погибшего Мюрата. Его разъезды один за другим натыкались на регулярную русскую кавалерию. Потом ординарец сообщил о плотной колонне пехоты, которая двигалась западнее прежних русских позиций.

У первого придорожного дома Наполеон спешился и приказал развернуть карты.

С востока держался Милорадович. Его авангард кусал французский хвост, благо, без особого рвения, лишь заставляя арьергард чаще останавливаться и разворачиваться. Южнее большой дороги становилось тревожнее, разведчики видели там все больше войск.

— Где Кутузова последний раз видели? — спросил Бонапарт, наклонившись над картой.

Даву указал район южнее Смоленского тракта.

Император несколько секунд молча рассматривал дороги.

— Расстояние до Красного. До Ляд. И покажите все дороги, которыми русские могут выйти нам поперек пути.

Наполеон занервничал. А ведь именно Бертье мог этот вопрос задать, более того, он раньше догадался бы о том, о чем начал подозревать сам Наполеон.

Офицер-топограф назвал несколько вариантов и остановился на Добром.

— Сколько им идти? — перебил Наполеон.

Тот быстро посчитал.

— Если вышли затемно и идут налегке, передовые части будут там к вечеру, сир.

Бонапарт сжал кулаки. Кутузов не собирался тащиться следом и долбить французский арьергард на каждой версте. Старик вел войска прямо к дороге на Ляды.

— Когда последний обоз пройдет Красный?

Даву назвал время.

— Тяжелые батареи?

С ними дело было хуже.

Осадные орудия еле-еле ползли, лошадей не хватало, на подъемах канониры сами брались за постромки. Если русские успеют к Доброму и двинутся дальше на Ляды, французам придется удерживать дорогу, пока за спиной тащатся пушки и фуры.

Назад в Смоленск дороги не было. На проселках армия тоже далеко не ушла бы: там одиночная телега вязла по ось, что уж говорить об осадной артиллерии.

Бонапарт приказал гнать обозы вперед сколько хватит лошадей. Корпусам — еще плотнее сжать интервалы. Гвардии — двигаться ближе к Красному. Евгению Богарне велели держаться так, чтобы с рассветом его людей можно было быстро бросить вперед. От мюратовской кавалерии — к ночи выяснить, сколько русских уже подошло к Доброму и где стоят их батареи.

Штаб писал приказы и тут же раздавал листы адъютантам.

— На каждую депешу по два человека, — добавил император. — Пусть едут разными дорогами.

Офицер пригнал измученную лошадь только к вечеру.

Русская пехота входила в район Доброго. За ней подтягивались новые части. На южной дороге разведчики видели артиллерию. Кто вел колонну, они пока не знали, зато линейные батальоны и регулярную кавалерию рассмотрели хорошо.

Бонапарт задумался, времени почти не осталось.

— Сколько до Доброго?

Офицер выпалил расстояние.

Император расспросил о грунте и отпустил его.

Полгода он тащился за русской армией, добиваясь большой битвы. Под Можайском Кутузов сохранил войска. Теперь старик сам подвел крупную колонну к дороге, по которой французам предстояло уходить.

Паниковать он не собирался, у Наполеона оставались гвардия, артиллерия и корпуса, способные драться всерьез. Если Кутузов успел прислать к Доброму только часть сил, утром их можно было вышибить с дороги.

Главный вопрос — сколько русских подойдет до рассвета.

Приказы ушли сразу. Гвардию поднять, лучшие из уцелевших батарей еще ночью подтянуть к Красному.

Последнее распоряжение получила кавалерия:

— До темноты найдите конец их левого фланга.

Адъютанты выбежали из избы. Бонапарт остался над картой и некоторое время барабанил пальцами по столу, снова считая расстояния до Доброго и Ляд.

Потом подозвал дежурного:

— Разбудить за два часа до первых петухов.

Тормасов выиграл у французов всего несколько часов.

Красненский тракт шел через Доброе к Лядам, дальше — на Оршу. Корпус Тормасова подошел с юго-востока и сразу занял пологие высоты южнее дороги. Вторую линию генерал отвел назад, скрыв от французской разведки. За спиной Бонапарта оставались Смоленск и Красный, впереди русские перекрывали дорогу. Главные силы Кутузов вел южнее. Багратион держался в резерве.

Полки вышли на позиции глубокой ночью после тяжелого марша. Солдаты грызли каменные сухари прямо в строю. Артиллеристы в темноте меняли павших пристяжных, проверяли колеса, подтаскивали ящики. С востока доносился шум французских колонн.

Пока Тормасов сидел на высотах, обозам Бонапарта оставались плохие дороги в стороне либо путь через русские позиции.

Еще до рассвета Наполеон подтянул к Красному лучшие батареи и самые крепкие части авангарда. Французские пушкари начали стрелять в темноте, ориентируясь по ответным вспышкам русских орудий. Но потом Тормасов велел не тратить заряды. Его батареи ответили только с рассветом, когда можно было разглядеть врага.

Французы пошли вдоль тракта и по южным полям. Первую атаку русские жестко отбили и отбросили батальоны назад. Перед второй Бонапарт подтянул к дороге дополнительные батареи. Именно там нужно было открыть проход для фур и пушек.

На левом фланге один из полков уже подавался назад. Кутузов дал одну резервную бригаду. Остальных людей уже Багратион оставил позади, хотя дважды дергал вестовых, выясняя, не изменилось ли распоряжение.

Свежая бригада дала Тормасову несколько драгоценных часов. Передовые батареи успели отвести, потрепанные полки привели в порядок. Французы снова остановились.

Наполеон потребовал у штаба ответа: свободен ли тракт хотя бы для артиллерии?

Нет.

Тогда вперед пошла Молодая гвардия.

Избитые линейные батальоны отступили, пропуская гвардейцев в медвежьих шапках. Те двинулись под прикрытием плотного артиллерийского огня. Тормасов к тому времени уже сделал главное, он полдня удерживал дорогу и заставил французов бросить сюда лучшие части.

Оставаться на первой линии дальше становилось не выгодно. В полки отправили приказ отходить.

Почти всю артиллерию вывезли. Два орудия сели осями в разбитую колею так крепко, что расчеты выбились из сил и плюнули на них, уцелевших лошадей увели.

Пехота отходила через деревню, южнее тракта. Один батальон зацепился за крайние избы, и Багратион сразу послал туда свежую бригаду, прикрыв отход остальных.

К полудню французы вошли в Доброе и заняли придорожные высоты. Тормасов отвел корпус южнее, на выбранную заранее позицию. Дорога к Лядам наконец открылась.

Уцелевшие французские батальоны встретили Молодую гвардию хриплыми криками. Офицеры хлопали друг друга по плечам. Русские уступили тракт.

Почти одновременно восточнее, возле самого Красного, ударил Милорадович.

Бонапарт увел к Доброму часть сил, и французский хвост ослаб. Русские батареи били по колоннам на марше. Пехота заставила арьергард развернуться обратно к Смоленску. Возницы всполошились, несколько фур сцепились осями и закупорили дорогу. Подходящие с востока части остановились следом.

Севернее показался Платов. Французам пришлось снимать пехоту и туда.

Несколько интендантов попытались увести ценные телеги по проселкам. У ближайшей переправы их встретил Кульнев. Он дождался, пока батальоны охранения развернутся, немного потревожил их и ушел в лес. Обозным пришлось возвращаться к большой дороге — прямо в затор.

До самых отставших добрались люди Давыдова. Резали постромки, угоняли коней, хватали все, что можно быстро унести, и исчезали.

Возле Доброго Даву отправил адъютанта с приказом перенести огонь одной из батарей. Курьер не доехал. Второй пошел в обход и потерял почти полчаса. За это время русские канониры снялись с высоты и увели орудия к Тормасову.

Первого вестового французы нашли позже. Пуля вошла точно в лоб.

Штабные почерк узнали. После полудня Багратион ворвался в ставку Кутузова. Полки на второй позиции уже успели немного прийти в себя.

— Михаил Илларионович, дайте резерв! — с порога потребовал князь. — До темноты вышибем их из деревни!

Кутузов потребовал свежие донесения.

Толь прочел рапорт Милорадовича о пленных и брошенных фурах, потом доложил о Платове. От Кульнева пришла весть: французские телеги застряли возле Красного.

Светлейший выслушал и заявил:

— Людей поберегите, князь Петр Иванович. Завтра понадобятся.

Багратион посмотрел в сторону Доброго. Драться хотелось до одури, однако он выполнил приказ и резерв остался на месте.

К вечеру над деревней висели французские знамена. Бонапарт добился своего: тракт к Лядам снова был открыт. После утреннего боя французские солдаты вполне могли считать, что русских вышибли с позиции.

Только двигаться по этой дороге становилось все тяжелее.

Милорадович продолжал давить арьергард. Платов висел севернее обозов. Партизаны снимали отставших. Несколько тысяч человек остались у Доброго, новые лошади легли в упряжках, вдоль тракта тянулись брошенные и разбитые фуры.

С наступлением темноты Наполеон велел трубить марш на Ляды.

Утром в опустевшее Доброе вошли русские конные разъезды. Французы покинули высоты, за которые накануне заплатили кровью. Кутузову осталось только занять деревню.

Через несколько дней Бонапарт напишет в бюллетене, что Великая армия отбросила русских и пробила себе дорогу к Орше. Кутузов сообщит Александру в Петербург: неприятель продолжает отходить на запад, теряя людей, пушки и обозы.

И оба, что характерно, не соврут.

Наполеон забрал кусок мерзлой земли и открыл дорогу, а Светлейший сберег армию. И пока французские генералы с гордостью пересчитывали дырки в знаменах, отмечая тактическую победу, стратегический итог вырисовывался до банального просто. Победившей Великой армии оставалось только уносить ноги.