Передо мной стоял палач, причем какой-то карикатурный. Мужчина лет сорока пяти, крепко сбитый, коротко стриженный, с засученными рукавами рубахи, он держал окровавленные щипцы. Руки у него были рабочие: широкие ладони, короткие ногти. Несколько раз дернув пряжку и проверив кожу, он повернулся к Ренару:

— Какое плечо?

— Правое. Старая рана.

Незнакомец обошел кресло, попробовал спинку на прочность и велел жандарму принести еще два широких ремня.

Несколько секунд я переводил взгляд с него на Ренара, пытаясь уложить происходящее в голове. Потом рассмеялся, сначала тихо себе под нос, а через мгновение уже закашлялся, пытаясь унять хохот. Видимо, нервы решили выбрать самый неподходящий способ разрядки.

— Что вас так развеселило? — осведомился Ренар.

— Любуюсь торжеством французской инженерной мысли. Ларош ломал голову, как сберечь мои руки, а вы пригласили умельца, который сейчас займется прямо противоположным.

Незнакомец даже головы ко мне не повернул. Приняв ремни у жандарма, он придирчиво выбрал тот, который надежнее крепился к каркасу.

— Никто не собирается лишать вас возможности работать, — ответил Ренар.

— Тогда у вас странное представление о бережном обращении с полезными специалистами. Представьте: ваш император возвращается, интересуется результатами визита своих людей в Мальмезон, а ему предъявляют ювелира, который чашку удержать не способен. С удовольствием послушал бы ваши объяснения.

На императора я, разумеется, не рассчитывал. Пока Бонапарт выбирался из России, Савари со своими ищейками мог провернуть со мной что угодно. Меня занимал вопрос попроще: оставалась ли у Ренара черта, через которую он побоится переступить? Похоже, искать её следовало уже где-то позади.

— Врач проследит за вашим состоянием, — отрезал инспектор. — Министерству нужен ответ лишь на один вопрос. Кто связывает вас с Отрядом?

— Никто.

— Кто передает им сведения, полученные вами во Франции?

— Никто.

— Кто получает от вас советы?

— Тоже никто.

Тем временем незнакомец освободил левое запястье, осмотрел кожу и застегнул новый ремень чуть свободнее. С кистями он действительно обращался осторожно. Зато правый локоть отвел назад и жестко закрепил.

После этого светские беседы закончились.

В плече полыхнуло. Втянув воздух, я приготовился к последствиям: сбитому дыханию, бешеному пульсу и остальным прелестям, которыми прежнее тело после определенного возраста расплачивалось за подобные издевательства. Сейчас вышло иначе. Сердце колотилось сильно и ровно, а через пару вдохов голова снова работала вполне сносно. Молодость, хоть какой-то плюс.

Ренар повторил тем же голосом:

— Кто передает ваши слова в Россию?

Ответив довольно грубовато, я плотно закрыл глаза. Надо занять голову чем-нибудь привычным и знакомым до последней мелочи.

Работой.

Я ухватился за воспоминание о старой платиновой броши. Хозяйка когда-то опустила футляр на мой верстак и с порога объявила, что украшение досталось ей от прабабки. Центральный бриллиант едва держался, а предыдущий «мастер», судя по результату, припоя не жалел.

Тогда с инструментом я не торопился, сначала следовало всё осмотреть; с этого начиналась любая сложная работа.

Под микроскопом открылось полное безобразие. Ажурный участок перегрели, металл повело, два крапана торчали под нелепыми углами, у основания третьего тянулась трещина. Извлечь центральный камень и сохранить оправу представлялось той еще задачкой. Спешка здесь была ни к чему.

К локтю прикоснулись, и я вернулся в комнату.

Незнакомец совсем немного изменил положение руки и от плеча до предплечья прошило такой болью, что брошь вместе с мастерской выпала из головы.

— Кто передает сообщения? — продолжал Ренар.

— Уже отвечал.

— Ответьте еще раз.

— Никто.

Я усилием воли пытался отрешиться. Надо было вернуться к броши. Восемь крапанов вокруг центрального камня, два после кустарного ремонта уже никуда не годились, третий пока держался, хотя трещина дошла почти до основания. Потяни бриллиант вверх чуть сильнее, оправа развалится, заодно прихватит с собой камень.

Хозяйка тогда капризничала и требовала закончить к вечеру. Пришлось объяснить масштаб проблемы, благо клиент уразумел.

Весь первый день ушел на зарисовки и разметку повреждений. Потом пришлось выточить стальную опору, готовые приспособления к такой изуродованной вещи не подходили.

Ренар спросил что-то о Даву. Знакомая фамилия заставила открыть глаза.

— Что?

— Когда вы узнали о нападении на штаб маршала?

— В Мальмезоне.

— От кого?

— Гости пересказывали армейские письма.

Он назвал несколько фамилий. Две я знал, третья ничего мне не говорила. Ренар следил за лицом, ожидая хоть какой-нибудь реакции. Я упорно пытался вспомнить с какой стороны я начал разбирать ту проклятую брошь?

Слева. Конечно, слева. Там платину почти не задел перегрев.

Первым снял небольшой боковой камень. Два крапана пришлось понемногу отгибать, придерживая оправу самодельной опорой, и лишь после этого продвигаться к центру. С платиной, которую до тебя уже успели испортить, торопливость дорого обходится — это известный урок. Одно лишнее движение и потом объясняй хозяйке, почему фамильная драгоценность прекратила свое существование на твоем верстаке.

Незнакомец снова взялся за локоть. Я сбился. Нужно отрешиться от боли.

Слева снял маленький камень. Дальше-то что?

Ренар опять заговорил об Отряде.

— Канала нет, — выдохнул я.

После бокового камня открылся доступ к одному из дефектных крапанов. Его я освобождал по доле миллиметра, постоянно проверяя трещину под линзой.

Человек за спиной действовал молча и явно знал свое ремесло. Натяжение менял понемногу, угол руки тоже. Запястья оставались свободными, пальцы слушались, зато раненое плечо напоминало о себе при каждом движении. Рубаха на спине уже промокла. Глаза я упрямо держал закрытыми.

Не понимаю чего они от меня хотят? Лучше крапан. С ним хотя бы понятно, что делать.

Тонкий инструмент под край, опора в левой руке, правой по миллиметру отводишь металл. С перегретым участком лишнее усилие добавляло работы.

На чем остановился? Первый слабый крапан. Сначала левый край, потом мелкий камень, после него появляется доступ к центральной оправе.

Ренар официально назвал мой чин и снова принялся задавать те же вопросы. Его слова постепенно смешались с тяжелым дыханием человека за креслом. Плечо болело, правда пальцы по-прежнему слушались.

Плевать. У меня оставалась брошь, и центральный бриллиант я еще не достал.

В тот первый день он так и остался в оправе, и решение оказалось правильным. Лет на двадцать моложе я наверняка полез бы напролом из одного упрямства. С возрастом такая дурь проходит. Когда руки начинают суетиться, отходишь от верстака, завариваешь кофе и занимаешься чем-нибудь другим.

— Кто связывает вас с людьми Отряда? — спросил Ренар совсем рядом.

Чего? Открыв глаза, я увидел инспектора почти в прежней позе.

— Никто.

Отвали от меня, француз, я вспоминаю. Глаза снова закрыл. Центральный камень, восемь крапанов. Маленький бриллиант слева уже снят, доступ к изувеченному участку открыт.

Ту мастерскую я почему-то помнил лучше квартиры, в которой тогда жил. Верстак у стены, лампа-пантограф, справа аккуратные ряды коробочек с камнями. Очки я разыскивал по нескольку раз за день и девять раз из десяти находил возле собственного локтя. И это было так забавно. На полке годами стояла чашка с кофейным налетом такого возраста, что впору было заводить для него отдельный паспорт.

Наверное, после моей смерти она там и осталась. Неплохое наследство следующему хозяину кабинета.

Человек за креслом резко подтянул ремень. В плече снова полыхнуло, и брошь снова пришлось собирать в памяти.

Восемь крапанов, два ослабленных, один с трещиной. Заходить слева.

Заказчица звонила через день. Первый звонок я выдержал достойно. Во время второго вежливо объяснил, что работа ювелирная. На третий долго смотрел на телефон, выбирая между гонораром и удовольствием высказать даме всё, что думаю о срочном ремонте вещи, которая пережила нескольких ее предков.

Гонорар победил.

— Пока я сам не наберу, можете не приезжать, а отвлекать звонками и вовсе не советую, — сообщил я самым светским тоном, на какой был способен.

Странная ведь дама, я ей обозначил десятидневный срок, так какой смысл вонить через день? Глупая мадам.

Подействовало. Три дня тишины…

— Господин Григорий.

Пришлось открыть глаза. Рядом с Ренаром теперь стоял Ватель. Он листал мои прежние показания и размеренно постукивал пальцем по бумаге.

— В Мальмезоне вы получали сведения раньше официальных бюллетеней. От кого?

Во дурной. Сказать, что позвонили или по электронной почте прислали? Нет, не поймет, глупый.

— От гостей.

— Имена?

Я отправил его невежливым способом к дворецкому Мальмезона, если таковой имеется. Ватель сразу принялся выяснять, откуда получали сведения сами гости.

— Понятия не имею.

— Подумайте.

— Думаю. — Я закрыл глаза, а через минуту услышал недовольное фырканье. Ладно, не буду томить. — Не помогло.

Еще некоторое время он копался в бумагах, затем вернулся к ранению Даву. Я отвечал почти автоматически. Голос охрип, каждое новое слово раздражало все сильнее, и хотелось чтобы эти двое наконец ушли и позволили вернуться к броши.

Следующий вопрос Вателя прошел где-то краем сознания.

Первую опору я тогда запорол. Подвел снизу, посмотрел в микроскоп — и мастерская услышала несколько выражений, от которых даже нынешние парижские жандармы могли бы покраснеть. Еще волос в сторону, нагрузка пришлась бы прямо на трещину. Великолепная работа опытного мастера, ничего не скажешь.

Вторую опору пришлось вытачивать с уступом. Четыре примерки, долгая подгонка. Когда оправа наконец села как следует, можно было добраться и до центрального камня уже.

К губам поднесли стакан. После нескольких глотков стало понятно, насколько пересохло в горле. Жандарм убрал воду слишком быстро.

Вот жмоты они тут все, честное слово.

Ладно, сначала брошь. С обратной стороны центральной оправы обнаружились настоящие залежи припоя. Предыдущий мастер вновь услышал от меня ряд обсценных слов. Повстречайся он мне живым, первым делом я спросил бы, за что именно он так возненавидел платину. Потом посоветовал бы выбрать другое ремесло.

Обычный нагрев окончательно испортил бы ажур. Надо было работать точечно, понемногу освобождая камень и одновременно укрепляя основание.

— Кто передает ваши советы русским офицерам? — спросил Ренар.

— Никто.

— Отряд действует от вашего имени. Вы ими командуете?

— Там служат взрослые офицеры. Сами разберутся.

Настырная сволочь.

Постепенно я перестал разбирать вопросы. Гораздо важнее был крапан. Я боялся собственной ошибки, чуть сильнее надавишь и хрупкая стенка оправы пойдет следом за поврежденным участком.

Цена камня все-таки мешала. Тогда я поднялся из-за верстака, прошелся по мастерской, допил холодный и горький кофе и только после этого вернулся. Пришлось несколько раз напомнить себе, что работать надо с металлом, а цифры пусть подождут.

Подвел инструмент, проверил опору и осторожно нажал. Потом остановился и посмотрел под увеличением.

Еще немного.

Человек за спиной резко изменил положение моей руки. На добрых десять секунд я потерял и мастерскую, и брошь. Перед глазами поплыли мутные пятна, плечо обожгло, рубаха совсем промокла. Несколько ровных вдохов помогли прийти в себя. Старое тело после такого номера, пожалуй, уже запросило бы врача, а скорее уж священника. Но нынешнее выдержало.

Молодость, чтоб ее. Мечтаешь снова получить свои двадцать лет, а потом выясняешь, что пользоваться подарком будут в том числе вот таким образом. Обидно, однако.

— Назовите посредника, — потребовал Ренар.

Фокусировать взгляд на нем пришлось с усилием.

— Какого именно?

— Того, кто доставляет сведения в Россию.

— Найдете — познакомьте. Хоть узнаю, кто работает на меня.

Ренар промолчал.

Зря съязвил. Впрочем, поздно.

Вернемся к крапану. Требовалась накладка. Сначала я собрался взять пластину потоньше, чтобы работа выглядела изящнее. Потом представил другого мастера лет через тридцать. Он вскроет мой ремонт, увидит эту экономию и наверняка помянет неизвестного деда крепким словом.

Стало жалко собственной посмертной репутации, поэтому платину я взял поосновательнее, на две десятых толще. Подогнать получилось только с третьего раза. Первую заготовку пришлось выбросить, вторую я испортил сам, слишком рано уверовав в успех. С третьей уже справился.

Ренар продолжал спрашивать. Я отвечал коротко и постепенно перестал различать, кому именно — ему или Вателю. Мысли занимала накладка: две десятых миллиметра, подвести снизу, проверить посадку, снять, поправить край, снова примерить.

— Кто в России принимает ваши распоряжения? — в очередной раз спросил Ренар.

— Я тогда взял платину на две десятых толще.

Все трое замолчали.

Я открыл глаза. Ренар смотрел на меня. Ватель перестал перелистывать бумаги. Даже человек за спиной повернул голову.

Да уж… я действительно произнес это вслух.

Сначала стало неловко, потом меня опять разобрал смех. Правда он быстро перешел в тяжелый кашель, однако лица собеседников делали ситуацию только смешнее.

— Что именно вы взяли? — осторожно спросил Ватель.

Свободной рукой я махнул в сторону.

— Оставьте. Работа вспомнилась. Ничего такого.

Ренар осведомился, понимаю ли я вообще, где нахожусь.

О, с этим как раз никаких затруднений. Так что иди-ка лесом, господин хороший.

Снова закрыв глаза, я вернулся к броши. На сборку ушло еще несколько дней: камни требовалось поставить обратно, металл выправить, замок проверить. Заказчица долго рассматривала украшение у окна, потом приколола его к платью и посмотрелась в зеркало. Я ждал хотя бы пары слов.

— Хорошо, — сказала она.

Вот так. Скуповато, да. Ее имя я потом забыл, а это «хорошо» годами помнил.

Когда к плечу снова прикоснулись, Ренар с Вателем тихо совещались у стола. Через некоторое время Ватель вышел и вернулся с охапкой исписанных листов.

Дождавшись его, инспектор произнес:

— Принесите признание.

Ватель положил перед Ренаром четыре листа. По короткому жесту инспектора человек-палач немного ослабил ремень на плече. Этой малости хватило, чтобы получаить почти удовольствие от отсутствия дикой боли.

— Прочтите, — сказал Ренар и придвинул бумаги.

Читать оказалось трудно. Буквы расплывались, приходилось возвращаться к началу строк, однако общий смысл разобрать удалось. Надо отдать французской канцелярии должное: сочинители там служили талантливые.

Согласно первому пункту, еще до пленения я обучил Отряд самостоятельно выбирать цели, включая штабы и курьеров. Во втором утверждалось, что и в Париже я продолжал руководить своими людьми, получал депеши из России и передавал ответы через некоего «неустановленного посредника». О, удобненько. Имени нет, лица тоже, зато арестовывать в его поисках можно сколько угодно. Третий пункт касался моего ремесла: безделушки и подвески якобы служили шифрами, а гости Мальмезона читали в них сведения о поражениях французской армии.

До строки о Жозефине я читал почти равнодушно.

Ей отвели роль невинной жертвы обмана. Императрица, дескать, видела во мне талантливого ювелира и понятия не имела, чем занимается русский пленник у нее под боком.

Жозефину решили выставить дуррой?

Я посмотрел на Ренара.

На последней странице оставили место для подписи. От меня надо было поставить имя под всем этим сочинением.

Ренар налил воды и сам поднес стакан к моим губам.

— Подпишите, и я доложу министру, что дальнейшее пребывание здесь бессмысленно. После его распоряжения вы сможете вернуться.

Пил я медленно, стараясь растянуть каждую каплю.

Вернуться хотелось. Смыть с себя грязь, переодеться, избавиться от рубахи, присохшей к плечу, съесть что-нибудь приличное. Потом лечь в чистую постель и несколько часов провести в тишине, где никто не спрашивает про Отряд.

А еще была мастерская.

Ради возможности снова взять щипцы, сесть и почувствовать инструмент в пальцах я сейчас многое бы отдал.

Я перечитал строчку о «неустановленном посреднике».

Стоило поставить подпись, и полиция получила бы человека, которого можно назначить по своему усмотрению. Им оказался бы любой гость, поговоривший со мной пять минут, любой слуга, передавший записку, любой знакомый, приехавший в Мальмезон. Потом из него вытянут следующую фамилию, затем еще одну, пока нужная русская сеть наконец не появится на бумаге.

Ренар молчал и ждал. Торопить меня ему было незачем. Он прекрасно понимал, чего мне сейчас хочется сильнее всего.

— Императрицу больше не побеспокоят? — спросил я.

— Если вы подтвердите ее неосведомленность, у министерства не останется оснований для обвинений.

Хитрый ответ. Ренар гарантировал только доклад министру и возможное возвращение. Свободу никто даже не упоминал.

— Освободите руку.

По знаку Ренара жандарм расстегнул ремень на запястье, а человек за креслом немного изменил положение локтя. Я осторожно сжал кулак. Большой палец слушался, указательный тоже. Средний слегка подрагивал, однако перо удержать должен.

Мне протянули его.

И тут снова вспомнилась брошь. Последний крапан я тогда не решался прижать минут десять. Всё уже было сделано как надо, накладка сидела плотно, бриллиант стоял плотно, оставалось одно движение. Я сидел над ним и медлил, как начинающий подмастерье, которому впервые доверили дорогую вещь. Причина была смешная — слишком хорошо всё получилось, и портить результат страшно вдвойне.

В конце концов я разозлился на себя, выругался, нашел очки и прижал металл.

Готово.

Сейчас работа предстояла проще. Зато цена промашки выросла.

Обмакнув перо в чернильницу, я размашисто, во весь лист, вывел:

«Саламандра вертел вас всех на…»

Ренар заметил, что я пишу поперек текста, и дернул бумагу к себе. Перо сорвалось с листа, оставив на полях жирную кляксу.

Я посмотрел на недописанную фразу, потом на Ренара и наконец на Вателя, который вертел лист в руках, пытаясь разобраться с кириллицей.

Сдержаться не получилось. Я снова расхохотался и почти сразу закашлялся от боли. Особенно смешно стало, когда Ватель повернул бумагу боком, видимо надеясь, что русский язык с другого угла сделается понятнее.

Глаза заслезились. Каждый спазм отдавался в плече, однако свою цену за этот маленький праздник я считал вполне приемлемой.

Ренар сохранил спокойствие. Он забрал лист у Вателя и подал знак человеку за креслом. Жандарм снова застегнул ремень на запястье. Смех уже почти закончился, сил на него тоже не осталось.

Главное, написать я успел.

Пока Лемер затягивал пряжку, я пытался восстановить дыхание.

Из коридора донеслись громкие голоса. Снова? Какое-то дежавю.

Сначала я решил, что после бессонной ночи и нескольких часов в этом кресле уже начинаю «слышать» галлюцинации. Однако спор за дверью продолжался. Жандарм кому-то возражал, его собеседник отвечал коротко и явно привык к тому, что распоряжения выполняют с первого раза. Потом послышались быстрые шаги и резкий приказ.

Ренар повернулся к двери. Ватель вышел разобраться, однако спор только приблизился.

Под ложечкой неприятно потянуло. Человек, решивший вот так пройти через охрану, должен был обладать либо огромной властью, либо столь же огромной глупостью.

Второе отпало через несколько секунд.

За мужским баритоном прозвучал женский голос.

Жозефина?