Мы уже дошли до передней, когда Жозефина нагнала Вателя и потребовала документы. Комиссар нехотя достал сложенный лист с печатью Министерства генеральной полиции. Предписание в Париж, давать объяснения. Букет обвинений висел отличный: распространение панических слухов, работа на русскую разведку, утаивание чертежей неких адских машин.

Жозефина дочитала бумагу.

— Где его будут держать?

Ватель назвал адрес у западной заставы — как я потом узнал, один из тайных домов министерства. Жозефина тут же выставила условия, управляющий должен знать о моем прибытии, а мне отдадут сменную рубаху, теплый жилет и мазь для ран. Комиссар поморщился, но на вещи согласился, да и лекарство велел сдать конвойному.

— Господин Григорий остается русским офицером, — припечатала Жозефина. — Завтра жду от вас письма.

Ватель покладисто кивнул. Оба понимали, что эту партию разыграют люди повыше калибром, слишком далеко от Мальмезона.

Ювелирный инструмент остался в опечатанной мастерской. От управляющего я принял тощий узелок с вещами. Попрощавшись с Жозефиной, побрел к карете, опираясь на трость.

У крыльца ждали верховые, кучер и офицер конвоя. Ватель укатил вперед, а напротив меня уселся Лемер, бригадир жандармерии, эдакий хмурый унтер с цепким взглядом. Он сразу велел держать руки на коленях и предупредил, что остановок в пути не будет.

Спорить не хотелось. Жозефина, конечно, выбила мне человеческие условия, но по факту полиция технично выдернула меня из уютного плена прямо на этап.

У заставы встряли, караульные дотошно шмонали вереницу торговых телег, так что кучер аж вожжи натянул. Офицер конвоя спешился, подошел к переду. Говорили вполголоса, но было слышно.

Обсуждали, правда ли Смоленск проклят. Офицер в ответ выдал свежую сплетню. Якобы в Варшаве какой-то поляк разговорился с русским пленным, и тот назвал Смоленск Козельском. Французы историю знали плохо, так поляк растолковал: мол, была в древности такая крепость, где армию завоевателей семь недель в мясо рубили.

— Ну солдатня и подхватила, — протянул офицер. — Теперь кто во что горазд брешет. Один божится, что за Смоленском курьеры по кругу ходят. Другой колокола на пепелищах слышит. Третий вообще мертвого русского у версты видал.

В Мальмезоне чиновники спорили про фураж и логистику. А эти же искали чертовщину там, где просто сдохла система снабжения, складов нет, лошади пали, мне все логично, а им мистику подавай. Дурьё.

Кучер тем временем вспомнил газеты. Писали про русские летучие отряды — режут штабы, перехватывают почту. А графу Толстому прочат генерала.

— Толстой-то в Париже, — удивился кучер. — За что генерала?

— Он Отряд собирал. Русские говорят, дело живет.

— А этот… Саламандра?

Офицер приглушил голос, но я расслышал.

— Мутная история. В наших бумагах он уже штабс-капитан, газетчики пишут просто «капитан». Теперь болтают, царь ему новый чин дает. За машины и эту новую тактику.

— Какую еще тактику?

— Да наши сами придумали название. Засады на курьеров и штабных теперь зовут «тактикой Саламандры». Русские, поди, таких слов и не знают.

Я чуть не рассмеялся. Отличный расклад, Толстой организовал, Давыдов режет коммуникации, а французские сплетники слепили гения диверсий из ювелира. Сижу под конвоем, проверить ничего не могу — идеальный козел отпущения.

Лемер тоже грел уши. Дождавшись, пока офицер отойдет к караульным, жандарм подался вперед:

— Выходит, приказы им отсюда отдаете?

Я чуть глаза не закатил. Значит, погнали по второму кругу?

— Конечно, через спиртовую машину.

Лемер насупился.

— Да-да, в цилиндре сидит тульский черт, — продолжил я. — Закидываешь уголь, котел греется. Черт вылетает в трубу, мотается в Россию и тащит обратно сводку.

— Издеваетесь?

— Вам проще именно в это верить. Для нормальной связи нужны люди и почтовые тракты. А черт казне обходится дешевле.

Жандарм достал блокнот, чиркнул пару слов.

— Следователю в Париже это повторите.

Зря он так. От сарказма хоть на пару секунд отпустило.

С пропуском разобрались, кучер щелкнул кнутом. В парижской толчее карета еле ползла, пока не свернула в глухую кишку переулка. Трехэтажный дом, фасад без вывесок. Внутренний двор, пара карет министерства, оседланные лошади.

Лемер сдал меня типу в темном сюртуке. Тот сверился с толстым журналом, забрал бумажку-ордер и кивнул клерку — мой узелок унесли на второй этаж.

— Часы, деньги, бумаги? — дежурно спросил второй писарь, фиксируя время.

— Одежда и лекарство.

Он повертел пузырек с мазью, черканул в книге, вернул стекло Лемеру. Выдавать будут по запросу. Механизм тайной полиции работал как часы и без эмоций.

Перед лестницей велели вытащить ремень.

Я отдал его Лемеру. Тот сделал последнюю запись в блокноте. Я успел мазнуть взглядом по строке: «…фигурирует в донесениях об Отряде».

Больной? Что за чушь?

Следом конвойный толкнул меня к ступеням.

Кабинет на втором этаже был в полумраке. Лемер остался торчать за дверью, а меня сдали с рук на руки. Внутри всё было готово: за столом обосновались Ватель и незнакомый армейский офицер, сбоку, как стервятник, примостился писарь с очиненным пером. На столе — графин, стакан и пара свечей.

Офицер козырнул фамилией Бове, капитан Военного министерства. Ватель с ходу обозначил правила игры, пока идет проверка, я числюсь за тайной полицией. Сроки возвращения в Мальмезон пока не ясны.

Эх, Толя, Толя, что ж так не везет?

— Значит, пара дней может растянуться на недели?

— Это зависит от вашей сговорчивости, — отрезал комиссар, кивнув писарю. Тот начал скрипеть пером, фиксируя дату и имена. Говорить просили медленно, под запись.

Бове пошел в атаку первым, он действовал он как типичный штабной сухарь, которому поручили найти ошибку в документах. Сначала попросил порассуждать о том как идет война, мы разговорились, мне не сложно. Но потом он вцепился в то, что я упрямо считаю, что французы проиграют. На вопрос о доводах я пожал плечами и попросил включить здравый смысл. Наполеон привел десятки тысяч солдат и табуны лошадей. Любые, даже забитые под завязку амбары, такая саранча сожрет за несколько суток.

Капитан сунулся в интендантскую ведомость, я устало отмахнулся:

— Поделите эти цифры на количество ртов. Накиньте фураж для кавалерии. И не забудьте про тех, кто топал следом. Чтобы сделать такой вывод, шпионом при русском штабе быть не обязательно, достаточно базовой арифметики.

Дальше начались прощупывания. Капитан между делом вбросил, что маршал Даву оправился от раны и снова командует арьергардом. Проверка на вшивость? Или реальная новость? Толстой упоминал лишь, что маршал ранен.

Я слегка пожал плечами.

— Искренне рад за маршала. В салоне его здоровье бурно обсуждали люди, которые сами пороха сроду не нюхали.

А что? Были там такие, вон пусть у моих соглядатаев спросят. Бове коротко переглянулся с Вателем. Кажется, мою реакцию они так и не раскусили.

Свернули на тему Отряда. Кто принимает решения, пока Толстой в плену?

— Федор Иванович оставил за старших толковых офицеров. Они способны думать своей головой.

— Выходит, он заранее отдал приказ резать штабы?

— Любой грамотный командир натаскивает людей работать самостоятельно на случай потери связи с начальством.

Капитан снова попытался пришить мне авторство диверсий, но я стоял на своем. У меня возникла уверенность, что они знают, что я на самом деле за всем стою, уж слишком плотно меня опекали, но эта «тактика Саламандры» — термин французский. А это очень плохой звоночек для меня, могут и голову снести из соображений безопасности, с них станется. Хотя, не знаю я их законодательство, тут вроде как и пытки запрещены, тюрьмы должны быть цивильные. Вроде. А там, кто их знает…

В игру вступил Ватель, он придвинул ко мне переписанный лист. Старая полицейская разводка. Якобы Толстой уже раскололся и признал: какая-то авторитетная мадам таскала между нами записки, где я указывал старших офицеров как приоритетные цели. Не увидев «де Вилье», я сдержал ухмылку.

— Где подпись графа? — я постучал ногтем по бумаге.

— Это выписка из протокола.

— Значит, перед нами просто сочинение вашего писаря.

Комиссар пошел в лоб: носила мадам записки или нет? Сам факт полиция явно срисовала. Или нет?

— Слушайте, сами подумайте. Я в плену, связи с русской армии у меня всё равно нет. Да и как я буду командовать на таком расстоянии? Любой приказ устареет тогда, когда покинет стены Мальмезона. Серьезно, прекращайте глупостями заниматься.

Мне начинал надоедать этот цирк.

— Граф утверждает совершенно иное.

Во дурные.

— Положите на стол оригинал с его подписью, тогда и поговорим.

Ватель убрал бумагу. Могли сами состряпать, могли выбить из Толстого — я не успокоюсь, пока не узнаю наверняка. Писарь монотонно зачитал кусок допроса. Я заставил его вычеркнуть фразу, где меня назвали «создателем тактики», и вписать, что услышал этот бред сегодня утром от жандарма в карете.

Ближе к вечеру дверь распахнулась. Бове на полуслове захлопнул рот и подскочил со стула. Ватель угодливо пододвинул протокол подошедшему чиновнику, как только тот опустился в кресло.

Новый «игрок» назвался Ренаром. Инспектор при первой дивизии Дезмаре — серьезный калибр из политического сыска. Насосы и винтовки его вообще не интересовали.

— Месяц назад по Парижу пустили слух о смерти императора, — негромко начал Ренар, пробегая глазами строки протокола. — Заговор генерала Мале. Несколько полков поверили, а министра полиции едва не закрыли в камере. Поэтому теперь мы крайне нервно реагируем на тех, кто пророчит военные катастрофы.

О, вот теперь все понятно. Им шили политику.

Ренар перечислил салоны, где гости обсуждали мои ювелирные поделки. Орел с перебитой лапой. А на десерт мне прилетел бумеранг утреннего сарказма, конвойный растрепал шутку про тульского черта в караульной, и она уже доползла до министерства.

— Через пару дней весь Париж будет шептаться, что русский пленник руководит партизанами через дьявольский механизм. Вы понимали, какой резонанс вызовут ваши работы?

Да уж, некрасиво вышло. Я что-то не припомню заговоры в 1812 году, да и не силен я в истории Франции. Пришлось выкручиваться, говорил как есть.

— Не ожидал такого эффекта.

Я пожал плечами, поморщившись от легкой боли из заживающей раны.

Ренар бил в одну точку, выпытывал, кому я показывал эскизы, что конкретно носили заказчики, откуда узнал про сдачу Смоленска. Я ушел в оборону, подтверждая только то, что полиция и так знала.

— Вы ждете, что мы поверим в цепочку случайных совпадений? — инспектор прищурился.

— Я прошу отделять светские сплетни от реальных фактов. Я работал с камнем и металлом. Тайных смыслов в оправы не закладывал.

Ренар перечитал последнюю страницу и кивнул на перо. Я бегло проверил свои исправления и расписался на каждом листе. Бове сгреб бумаги и вместе с писарем вымелся из кабинета.

Инспектор дождался пока закроют замок, не спеша убрал со стола оставшиеся чистые листы, откинулся на спинку стула и сцепил на животе пальцы в замок.

— А теперь начнем сначала. И на этот раз — без бумаг.

Ох ты ж… Даже так?

Ренар резко подался вперед:

— Кто конкретно увозит ваши приказы в Россию?

Нет, он точно больной.

— Я не отдаю приказов. Офицеры Отряда находятся за сотни лье отсюда. Они сами выбирают цели.

Инспектор выслушал, не изменившись в лице и слово в слово повторил вопрос.

— Никто.

Ренар кивнул в сторону двери. Вошел Лемер. Через некоторое время вернулся Ватель и сразу взял быка за рога. Завел шарманку про инженеров Лароша. Зачем русским баллоны? Кто калибровал клапаны? Как чинить эту механику в полевых условиях? Я скармливал ему ровно то, что французы и так выпотрошили из данных об «Авроре». Нужна точность, грамотные мастера, постоянная отбраковка. Никаких конкретных допусков или секретов сборки я не назвал, даже перестал шутить про черта, что уже в плюс надо записать бедным галлам.

Карусель продолжилась. Вателя сменил Бове. Капитан выложил на стол заранее заготовленный список. Фамилии полетели одна за другой. Давыдов, Фигнер, пара штабных, какие-то случайные люди, вовсе незнакомый мне майор. После каждого имени Бове чеканил один и тот же вопрос: мог ли этот человек самостоятельно выбирать цель?

— Любой офицер в поле работает по ситуации.

Капитан назвал полковника, убитого еще до моего пленения. А следом — человека, про которого я краем уха слышал в Мальмезоне.

Я как раз потянулся за стаканом с водой и на долю секунды замер. К чему вся эта канитель? Допустим, они выведают какие-то технические детали, допустим я расскажу, что я что-то где-то и как-то организовал. И что? Казнят без личного утверждения Наполеона? Я сомневаюсь. По сути я его личный пленник. Поэтому они с меня пылинки будут сдувать. Я даже подуспокоился, расправил плечи.

Капитан чиркнул пером на полях. Снова взялся за ранение Даву. Знает ли русский царь, что Отряд совершает террор? И главное, кто выбил мне новый чин?

— Приказы подписывает император, — пожал я плечами. — Кто таскает ему бумаги на подпись, без понятия.

— Вас повысили, когда вы уже сидели у нас.

— Видимо, в Петербург ушло донесение о выполненном поручении.

— И о новых преступлениях Отряда?

О, да, исконно европейский подход, русские совершают «преступления», а сами они агнцы. Тьфу, чуть вслух не выругался.

Бове вытащил новый лист, выжимка из показаний Жозефины. Если верить тексту, она продолжала выставлять мои работы напоказ, прекрасно зная, как их толкуют в салонах. А дальше писарь министерства технично вывернул ее слова, якобы я специально выбирал форму украшений, чтобы подогревать слухи о крахе французской армии.

Я дважды перечитал строчки.

— Она утверждает, что это был мой умысел? Или признает, что сама не уследила за языками гостей?

Капитан предложил мне самому все объяснить. Я пустился в занудную ювелирную лекцию. Старая спайка на лапе орла. Естественные сколы на камне. Бове дослушал и с размаху припечатал все тем же вопросом про канал связи. На этот раз он пришил к делу мои поделки: раз через заказы приказы не передать, зачем русские назвали террор штабов «тактикой Саламандры»? Уж не в честь ли меня?

— Вы сами это придумали. — Я не удержался от шпильки. — Наши офицеры режут ваши штабы без красивых названий.

Бове встал. На стул снова опустился Ренар.

Время превратилось в кисель. Служащий дважды менял оплывшие свечи, хотя огарки еще коптили. За окном стояла ночь. Лемер выдавал воду только по кивку инспектора — ровно по паре глотков. Далеко за полночь принесли хлеб и кусок пересоленного мяса. Жажда после него скрутила горло, а воду Ренар придержал.

Морят, гады?

Инспектор завел шарманку с самого начала. Я повторял ответы, стараясь не менять формулировки. Ренар придрался: почему канал связи я описываю по-разному? То «канала нет», то «нет обратного пути», то «офицеры решают сами».

— Три разных ответа на три разных вопроса.

— Вопрос был один.

Он заставил меня прогнать всю историю по кругу. От Мальмезона до парижской камеры. Стоило мне сбиться в хронологии гостей — возвращал к началу. Ватель долбил механику, Бове сыпал фамилиями, Ренар искал контакты. И каждый цикл заканчивался осточертевшим вопросом про канал связи.

Плечо ныло, пальцы покалывало от долгого сидения. Я попросил размяться. Ренар кивнул, но велел не отходить от стола. Я сделал пару шагов, с силой разминая затекшие кисти. Лемер тут же рыкнул: «Сесть!». Я проигнорировал, задержавшись у темного окна. Жандарм грубо рванул меня за локоть.

Я отдернул руку. С ума сошел, болезный?

— Зафиксируйте ему кисти, — бросил Ренар.

Лемер впечатал меня в кресло и стянул руки широким кожаным ремнем. Зазор оставался — пальцы шевелились, кровь шла, но развести руки было невозможно. Я рефлекторно начал перебирать пальцами, втирая подушечку большого в остальные. Проверял моторику.

Кажется, этим идиотам сорвало крышу. А это плохо. Я лихорадочно соображал, как выкрутиться. Я до последнего считал, что меня не тронут. А тут такое…

Ренар уловил смену моего настроения.

Спустя полчаса в кабинет ввели врача. Тот деловито прощупал мое плечо, проверил локтевые сгибы, заставил поочередно сводить пальцы в кольцо. Долго разглядывал въевшуюся в кожу металлическую пыль и старые шрамы от штихелей.

— Он в норме, — отрапортовал лекарь. — Переутомление, ему нужен сон.

Врач вышел. Ренар смотрел на мои кисти. В его глазах читалось удовлетворение.

Счет времени я потерял окончательно. За окном вроде бы рассвело, во дворе менялся караул, а может, мне просто казалось из-за звона оружия. Позже служащий притащил новые свечи, запалив их от жаровни. Лемер отстегивал мне правую руку для росписи, потом снова стягивал кожу. При каждом движении плечо простреливало до самого локтя. Чтобы понять смысл одной строчки в протоколе, приходилось перечитывать ее по три раза — буквы плыли.

В кабинет зашел Ренар, выставил Бове за дверь, писарю велел оставить листы. Передо мной положили четыре страницы, исписанные каллиграфическим почерком.

— Господин министр готов закрыть ваше дело, — начал Ренар. — Нужна лишь формальность. Ваше объяснение.

Стряпчий, сочинивший эту бумагу, оказался талантом. Он виртуозно слепил воедино две линии. По первой выходило, что я держал канал с Толстым, а некий анонимный посредник таскал мои директивы за Неман. Вторая линия делала из меня главного политтехнолога Парижа: якобы я через свои ювелирные поделки умышленно сеял пораженческие настроения в салонах. Вишенкой на торте шло мое негласное руководство диверсантами. Прямое командование из-под ареста мне шить не стали почему-то. Вместо этого изящно сформулировали, дескать, русские офицеры продолжают работать по моим «заранее утвержденным схемам».

Жозефине предлагали роль наивной жертвы. Министерство великодушно обещало не впутывать ее в официальное расследование, если я подпишу бумагу о том, что цинично использовал ее доверие.

— Имя посредника можете пока оставить при себе, — Ренар говорил так, будто мы обсуждали меню на ужин. — Подтвердите сам факт его наличия и подпишите объяснение. Я доложу министру, и вы вернетесь домой.

На первом листе зияло место для моего имени. На последнем — уже красовалась дежурная фраза о добровольном чистосердечном признании.

Соблазн был силен. Чиркнуть пером — и я сяду за верстак, возьму штихель, а Жозефина избавится от полицейской слежки. Можно было бы даже поверить Ренару, не будь в тексте этой поганой строчки про «неизвестного посредника».

Стоит мне расписаться под существованием канала, и тайная полиция начнет грести всех подряд. Назначат посредником любого, кто подходил по времени визитов. Первой пустят в расход де Вилье. Выбьют из нее следующую фамилию. А после каждой новой диверсии Отряда Ренар будет трясти этой бумагой, доказывая, что сеть все еще активна.

— Когда меня вернут в Мальмезон?

— Сразу после доклада министру. Возможно, уже завтра.

— А мастерская?

— Я подам ходатайство о снятии печатей, как только дело закроют.

Он обещал ровно то, что мог пообещать мелкий чиновник. Я уставился на него воспаленными глазами.

— Дайте мне поспать. Прочту это утром.

— Утром текст не изменится, — отрезал Ренар. — Зато за ночь о вас узнают еще в десятке парижских гостиных.

Он снова напомнил про заговор Мале. Месяц назад гарнизонные офицеры сжевали липу о смерти Наполеона и сдались мятежникам с фальшивыми бумагами. Полиция обмишурилась, и теперь министерские рвали когти, чтобы найти крайнего за новые слухи.

Лемер сунул мне кружку с водой. Я отпил и еще раз просмотрел финальный лист.

Я брезгливо отодвинул бумагу.

— Я не подпишу этот бред.

Ренар чуть приподнял бровь:

— Отказываетесь спасти госпожу де Богарне от допросов?

— Вы предлагаете чушь.

Он не стал давить. Писарь деловито зафиксировал отказ, после чего Ренар кивнул Лемеру: уводи.

Мы долго спускались по крутой каменной лестнице в подвал. В камере белели полосы на стенах от выломанных полок да торчали ржавые крюки в кладке. Под потолком — крошечное оконце, через которое виднелись только сапоги патрульных. Стол, стул с жесткой спинкой, узкая койка.

Лемер швырнул меня на стул и расстегнул ремень. Кисти горели от прилившей крови. Я сжимал и разжимал кулаки, растирая суставы, когда в камеру ввалился врач.

Снова проверка пульса. Надавил на ногтевые пластины. Заставил свести пальцы в кольцо.

— Оставьте зазор в два пальца, — бросил он Лемеру, кивая на ремень. — Иначе он потеряет чувствительность.

Лемер намертво принайтовал мою левую руку к подлокотнику. Правую оставил свободной — ровно настолько, чтобы дотянуться до стакана на столе. Ренар молча наблюдал за моими пальцами, затем развернулся и ушел.

Жандарм придвинул стакан к краю стола и вышел зашумев засовом.

Я выпил половину, занялся пальцами. Большой и указательный слушались, средний мелко дрожал. Я с силой вжал ладонь в колено, фиксируя суставы, пока тремор не отпустил.

Видимо я так и уснул, меня просто вырубило.

В коридоре послышались шаги. Остановились возле моей двери. Я с трудом разлепил веки и удивленно уставился на вошедшего.

Да твою ж…