Ноябрь 1812 г. Мальмезон, Франция.

Ни свет ни заря управляющий вытряхнул меня из постели. Только вчера вечером пришла весточка от Толстого, а сегодня пожаловали гости из Парижа — военные специалисты, а при них полицейский чин. Везти меня в город жандармы поленились, поэтому допрос устроили прямо здесь, в мальмезонской мастерской.

Пока я натягивал сапоги, в голове вертелись строки из записки Федора Ивановича. Наполеон оставляет Смоленск. Даву выбыл. Парни из Отряда работают. В России, маховик уже раскручивался вовсю.

У длинного верстака переминались четверо. Инженерный полковник Ларош притащил пухлую кипу бумаг с расчетами, артиллерийский капитан Леклер — журнал стрельб. Оружейник Бержье еще с порога потребовал лупу и набор малых мер. Сбоку, рядом с писарем, пристроился полицейский хлыщ.

Да уж, господа, кажется, я знаю как пойдет разговор. Что ж, начнем этот театр абсурда. Я сдержал смешок.

На столе они разложили трофеи: кусок цилиндра, погнутый клапан, распиленный воздушный баллон и даже смятый в лепешку редуктор. Обидненько. Хотелось, подольше держать эти трофеи подальше от врага. У меня даже настроение упало.

«Аврора», сомнений никаких.

— Присаживайтесь, мсье Саламандра. — Ларош указал на табурет. — Нас интересует, как устроены ваши винтовки и каким образом ваши винтовки выдерживают походную грязь. Начнем с резервуара.

Запахло жареным, дилетантами здесь и близко не пахло, ребята знали, куда смотреть.

Инженер ткнул пальцем в продольный разрез баллона. Как русские отбирают металл перед сваркой? Пришлось кормить их байками про пробную ковку, осмотр излома на глазок и отбраковку полос с раковинами. Местные заводы состав стали толком держать не умели, поэтому мастера судили о болванке по цвету каления да проверяли ее на изгиб. Для здешнего уровня звучало правдоподобно.

— Сваренный баллон прессуем отдельно, — пояснил я, размеренно постукивая набалдашником по колену. — Накачали, спустили, проверили шов.

— Давление? — коротко спросил Ларош.

Назвал нижний предел, при котором брак расходится по швам. Француз удовлетворенно чиркнул пером: полезную цифру он получил. Рабочее давление и порядок повторных проверок пусть добывает сам.

Бержье поднес клапан к свету, ковырнул нутро ногтем и прищурился.

— Седло притирали после сборки, верно? Круговая риска осталась. Какой абразив брали?

Мужик оказался хорош, плечи сами напряглись.

— Мелкий порошок с маслом. От крупного зерна остаются царапины, и воздух уходит.

— Как плотность проверяли?

А может в молчанку играть? Вряд ли это хорошая идея. Уж лучше пускать их по ложным следам.

— Воздухом. Сначала на малом давлении, потом еще раз после окончательной сборки.

Бержье глянул поверх лупы. Заминку он засек, шельма, писарь тут же сделал пометку.

Леклер постучал пальцем по столу:

— Мы допросили двоих пленных из-под Вильно. Они утверждают, что стрелки меняли баллон целиком, а пустые относили к насосной телеге.

Да ладно. Даже так? Я еще надеялся, что в тактике они плавают. Напрасно, отпираться смысла не было.

— Так быстрее. Качать воздух под огнем — то еще удовольствие.

Оружейник занес ответ в бумаги. Каждую мою фразу он примерял к возможностям производства. Когда начали расспрашивать про детали устройства, пришлось упереться в то, что делал только отдельные детали, всю схему не видел, да и никто не видел. Секретность, сударь. Вроде поверили. Может, еще не знают всего, поэтому пока верят. Пусть думают, что Кулибин придумал, а я только детали мелкие делал, вроде логично, можно верить.

После баллонов Ларош взялся за насос. По наводящим вопросам стало ясно, что целого агрегата французы не добыли. И то радует. Общую схему они представляли, но до деталей пока не добрались.

Я перечислил самые обычные болячки. Обозные насыпали песка во вскрытый цилиндр, пересушили кожу, забыли про смазку, качали без передышки — вот агрегат и сдох. Размеры, выкройки и верный порядок сборки пускай изобретают сами.

— Сколько прислуги у телеги? — допытывался инженер.

— Два человека и хм… кучер.

— Кто учит?

— Офицеры и мастера Отряда.

Полицейский вытянул шею, однако фамилий не дождался.

Наконец добрались до оптики. Какой-то подстреленный галл все-таки разглядел русскую винтовку с медной трубкой. Теперь Леклер выпытывал про крепеж и про то, насколько отдача сбивает прицел.

Тут я наболтал про кожаные колпачки, сушку после дождя, протирку мягкой ветошью. Стукнул ствол — топай к инструктору на перепристрелку. Почти правда, забавно будет посмотреть на их потуги воплотить все в реальность.

Под конец Ларош добрался до «спиртовой машины». Появились два эскиза, намалеванные со слов очевидцев и совершенно друг на друга не похожие.

— Малый котел, цилиндр, маховик, — полковник водил пальцем по бумаге. — Ваши люди жгли спирт. Какую работу выполняла эта машина?

На чертежах был агрегат похожий на паровой котелок. Умники свято верили, будто мы греем спирт.

Грех было упускать такой подарок. Пусть годами пытаются заставить паровую машину работать от спиртовой горелки и ходят кругами возле двигателя внутреннего сгорания.

— Все верно, — подтвердил я с самым серьезным лицом. — Спирт дает сильный жар. Малый котел вскипает быстро, давление растет прямо на глазах.

— Следовательно, запускали ненадолго, — кивнул Ларош. — Такое топливо слишком дорого для постоянной работы.

Я пожал плечами. Главное, не рассмеяться.

Ларош задержал на мне взгляд, что-то почуяв, однако за подробности цепляться не стал. В паровую природу двигателя они верили.

Мурыжили меня часа три. Гоняли по кругу, раз за разом подсовывали редуктор. Бержье вытянул прилично: я подтвердил притирку, поштучную работу редукторов и смену баллонов в бою. Зато размеры, состав смазок, чертежи телеги и устройство двигателя остались при мне.

Перед уходом жандарм сунул протокол на подпись. Ларош собрал бумаги, перевязал папку и вдруг произнес:

— Сделать штучный образец Франция сумеет. Но порядок этой работы мсье Саламандра нам так и не раскрыл.

Произнес он это без политеса, и стало как-то зябко.

На выход меня повел конвойный. Утро получилось паршивым: французы откусили приличный кусок сведений. Впрочем, кое-что досталось и мне. Теперь было ясно, чем они располагают. Бесило их жгучее желание докопаться до устройства «инструментария» Отряда.

Через пару дней после отъезда Лароша полицейский хлыщ приволок в мастерскую здоровенный гроссбух. С той минуты писарь должен был протоколировать каждый мой чих: имя заказчика, вес металла до грамма, число набросков и точное время бесед. По вечерам он складывал эскизы в стопку, запирал ее вместе с моими инструментами, а надсмотрщик ставил на шкаф сургучную печать.

Новые порядки Жозефина встретила недовольством, при этом высказалсь прямо при управляющем. Полицейский попытался прикрыть лавочку до особого распоряжения из Парижа, однако официальной бумаги у него не оказалось. Императрица изящно прижала его к стене и потребовала основания для изменения условий моего содержания.

Возразить жандарму было нечем. Он поскрипел зубами, ограничился учетом и приставил к первому писарю второго, чтобы один стукач надзирал за другим. Французская бережливость, да уж.

За три недели через мои руки прошли семь заказов. Большей частью рутина: починить защелку, вернуть на место оторванный подвес, укрепить расшатанную оправу камеи. Хозяева забирали побрякушки, рассыпались в благодарностях и вскоре о них забывали. И все даром. Не то, чтобы я нуждался в деньгах, но все же. Наверное, именно поэтому я и «шутил» с этой работой.

Вокруг трех украшений поднялась буря, хотя политикой там и не пахло.

Первой была золотая брошь в виде имперского орла. Дама носила ее на парадных платьях еще со времен коронации Наполеона. Коготь на правой лапе отломили черт знает когда, после чего какой-то парижский коновал залил трещину грубым наплывом припоя. Хозяйка цеплялась этой блямбой за шелк, а под оловом держалась совсем уж хлипкая перемычка.

— Сможете вернуть как было? — вздохнула дама.

— Могу удалить лапу целиком и припаять новую, только это не лучший выход.

Сошлись на сохранении оригинала. Сняв лишнее олово, я подложил с изнанки крошечную золотую шину и зашлифовал край. Коготь получился куцым рядом с соседними, зато брошь перестала драть платья.

Перед выдачей чиновник едва ли носом не водил по орлу.

— Почему новый коготь не сделали?

В сотый раз пришлось объяснить про старую пайку и истонченный металл.

— Нельзя ли счесть это увечье… намеком на состояние французской армии? — вкрадчиво поинтересовался он.

— Считайте на здоровье. Можете еще постановить, что прежний ювелир предрек русскую кампанию за несколько лет до ее начала.

Писарь выронил перо. Чиновник цыкнул и приказал эту фразу в протокол не вносить.

Через неделю дама примчалась снова. На первом же званом вечере какой-то отставник брякнул, что ее орел вернулся из России с потерями. В другом салоне сплетню раздули: русский пленник из вредности отказался чинить птицу, наслушавшись вестей из Смоленска.

Следующей появилась молодая вдова. Она принесла темный итальянский камень, купленный покойным мужем. Прежний ювелир почти утопил его в глухой тяжелой оправе, и камень совершенно потерялся.

Я освободил вставку, вырезал тонкую серебряную подложку и закрепил ее четырьмя лапками. Сверху пустил две легкие дуги: они скрывали сколы и одновременно служили петлей для цепочки.

Забирая заказ, вдова расплакалась. В переплетении дуг ей почудилось пустое кресло — память о муже. Трогательно. Через пару вечеров светские языки выселили покойника и усадили туда отбывшего из Парижа Наполеона. Подвеска чудесным образом превратилась в «пустой трон империи».

Надсмотрщик приволок украшение обратно. Рядом переминался новый писарь, глядевший на меня испуганно.

— В этих дугах зашифровано отсутствие императора на троне? — подозрительно спросил чиновник.

— Обижаете. В левой дуге зашифрована тоска, в правой — государственная измена, а камень держится на контрреволюции. Пишите, чего застыли?

Писарь, дурак, действительно заскрипел пером. Жандарм перехватил его руку, зачеркнул строку и процедил:

— Я требую серьезных ответов.

— Вы его получили. Камень лежит на подложке, лапки держат целый край, дуги закрывают сколы. Все остальное выдумали ваши гости.

После этого каждую проверку чиновник начинал с вопроса, готов ли я отвечать без ерничества.

Потом ему вздумалось блеснуть технической ученостью. Видимо, добрался до отчетов людей Лароша и вычитал, что назначение «спиртовой машины» осталось невыясненным.

— За счет чего вы приводили маховик в движение? — словно между делом спросил он.

Постная физиономия жандарма так и просила «отхватить».

Эти гуманитарии, наслушавшись инженеров, свято верили в хитрую разновидность паровой машины. Мысль о том, что пары спирта можно сжать и поджечь прямо в цилиндре, им даже в голову не приходила. Двигатель внутреннего сгорания для них пока оставался алхимией. Вот и славно, пусть ищут философский камень.

— Все просто, — сообщил я с невозмутимым видом. — Пар поступает в цилиндр, толкает поршень, тот вращает маховик.

— Почему именно спирт? — Жандарм вцепился в вопрос бульдожьей хваткой.

— Потому что внутри цилиндра сидит маленький черт. Дров он боится, уголь пачкает ему хвост, зато спирт хлещет с удовольствием и крутит вашу ось.

Новый писарь судорожно макнул перо в чернильницу. Пожалеть его я не успел: чиновник вырвал лист.

— Вы издеваетесь над представителем министерства!

Я вежливо улыбнулся. Он побагровел, взял себя в руки и велел отвечать по существу.

Тогда я вдохновенно понес околесицу, уводя французскую мысль в сторону. Расписал быстрый нагрев крошечного котла, чистое горение без копоти и сажи, способной забить тонкие паровые трубки. Пусть теперь местные умы бьются лбом о законы природы, стараясь заставить котелок вращать тяжелую машину. Денег и времени они сожгут изрядно.

Третью подлянку принесла сама Жозефина — кусок серой яшмы с темными прожилками и отбитыми краями. Мудрить я не стал: посадил камень на серебро и закрепил шестью лапками в уцелевших местах. Узкую рамку пустил вдоль рваного контура, оставив природный узор открытым.

— Гости опять найдут здесь войну, — усмехнулась Жозефина, разглядывая эскиз.

— Время такое… или гости…

Она рассмеялась и разрешила выполнить работу.

И ведь как в воду глядели. На первом же приеме какой-то умник обозвал яшму картой. Другой немедленно спросил, где города. Через три дня весь Париж жужжал о «русской карте Саламандры», а самую толстую прожилку объявили дорогой от Москвы на запад.

На следующем допросе полицейский торжественно водрузил яшму рядом с эскизом.

— Какая из этих линий обозначает путь наступления русской армии?

Я аж опешил. Больной что ли? Взяв себя в руки, я неторопливо достал лупу из перстня, повертел камень под светом и ткнул ногтем в крошечную черточку у самого края.

— Вот эта. При условии, что ваша армия собирается отступить на четверть вершка. Для дальних передвижений камушек мелковат.

Чиновник потер переносицу. Спорить с происхождением этой чепухи он уже перестал: ее от скуки рожали в парижских салонах. Служба, однако, требовала подшивать к делу любую дурь.

Тем временем слухи плодились. Вести о сдаче Смоленска окончательно сорвали Парижу крышу. В гостиных сплели в один клубок шкатулку Жозефины, саламандру у трещины, куцего орла, пустой трон и яшмовую карту.

На одном из приемов престарелый дипломат с совершенно серьезным видом заявил, будто Саламандра отливает в металле будущие события. Кто-то принялся спорить, кавалерийский офицер обозвал собравшихся идиотами. Нужно наверное отметить, что сам двор Жоефины обожал чушь мистическую, может поэтому они так увлекались этим бредом о моем всезнании.

В тот вечер надсмотрщик строчил в блокноте как одержимый. Утром сгреб копии эскизов, реестр заказов и доносы, после чего управляющий проводил его до экипажа.

Через пару дней после отъезда жандарма с его гроссбухом Жозефина снова устроила салон. Публика съехалась прежняя, только гонору у нее заметно поубавилось. Господа, с победоносным видом рассуждавшие о походе на Восток, жались по углам и говорили вполголоса.

У окна я оказался в компании престарелого художника и грел уши, слушая разговор у камина. Какой-то артиллерист мрачно рассказывал, как при отступлении французы бросали зарядные ящики: лошади передохли. Чиновник из военного ведомства тут же поправил его — в официальной реляции вину возлагали на распутицу и разбитые дороги. Офицер ядовито поинтересовался, кто, по мнению штабных писак, должен вытаскивать пушки из грязи на собственном горбу.

Месяц назад за такой дерзостью последовала бы старая песня о русской дикости и гении императора. Теперь собравшиеся считали уцелевших лошадей, прикидывали запасы на складах между Смоленском и Вильно и гадали, надолго ли хватит верности у союзников-пруссаков.

Тот же штабной чин обмолвился о переговорах. Наполеон якобы послал офицера к русским передовым частям поговорить о прекращении преследования. А артиллерист перебил: парламентер всего лишь просил пропустить письмо лично Кутузову. Третий знаток клялся, что бумагу русские взяли, но разговаривать отказались, пока французские войска остаются в пределах империи.

Самого письма никто, разумеется, не видел. Каждый ссылался на надежного человека в штабе, троюродного брата курьера или знакомого маркитанта. За всей болтовней проступало одно, Бонапарт отчаянно искал передышки, русские генералы давать ее не собирались.

После ужина перемывали кости Австрии и Пруссии. Спорили, кто первым отвернется от Парижа, если армия продолжит отступление. Жозефина слушала и изредка уточняла даты, а при особенно крамольных речах подавала музыкантам знак громче играть.

Я так и не понял, почему она до сих пор не спросила меня о том послании и вообще о моих работах для нее. Это было странно и сильно напрягало.

К полуночи она попросила меня задержаться. Мой персональный жандарм топтался в коридоре у распахнутой двери. Полицейский надсмотрщик устроился в соседней комнате: видел нас прекрасно, но слышать с такого расстояния не мог.

На столике Жозефина разложила серую яшму и копии моих эскизов. Чужие украшения собирать не стала — владелицы уже успели растрепать ей, какие названия парижский свет дал броши и подвеске.

— Сегодня мне снова доложили, что ваш орел обломал коготь под Смоленском, — начала Жозефина. — Хотя хозяйка клянется, что повреждение появилось за несколько лет до войны.

Я промолчал. Жозефина посмотрела мне в глаза.

— Когда вы догадались, что люди станут искать в ваших работах политику?

— На первом же вечере.

— И все же продолжили принимать подобные заказы.

Набалдашником трости я указал на эскиз вдовьей подвески.

— Мог отказаться от поврежденных вещей и лепить оправы по одному образцу. Жандармам спалось бы спокойнее. Камни пришлось бы хоронить под грудами металла.

Жозефина выслушала. Чем дольше она молчала, тем хуже выглядело ее положение. Она дала мне крышу, выбила разрешение работать, сама показывала мои побрякушки парижскому свету. Ищейки Фуше в любой день могли решить, будто русский пленник наладил в Мальмезоне выпуск политических агиток.

Мне грозили карцер и ужесточение режима. Жозефине могли предъявить, что она превратила собственный дом в антинаполеоновское гнездо.

— Я не прошу вас вырезать на каждом камне лютики, — произнесла она. — Мне нужно знать: вы сознательно использовали мой дом?

— Никаких шифров в украшениях нет. После истории с брошью стало ясно, что эти идиоты найдут политику даже в пуговице. Это же очевидно.

Жозефина взяла яшму и повертела под лампой.

— О камнях вы рассуждаете точно так же, как рассуждали о войне. Находите слабое место, потом объясняете про трещину.

— Трещину видно сразу. А вот чужие решения угадывать сложно.

— Даже решения Наполеона?

Усмешка уже тронула губы, но тут же исчезла: Жозефина спрашивала всерьез. Кажется, она подошла к той грани, ради которой я в принципе нахожусь именно здесь.

— Бонапарт мог остановиться раньше. Мог выиграть генеральное сражение или принудить Александра к миру. Здесь невозможно угадать. Не стоит из меня делать пророка.

У нее на столике была карта европейской части России. Жозефина пододвинула ее ко мне.

— В Италии, Австрии и Пруссии французская армия кормилась за счет занятых земель. — Она коснулась бумаги пальцем. — Почему в России прежний порядок перестал работать?

Зрит в корень. Так я и рассказал. Но, с другой стороны, Жозефина ко мне добра — хотя не знаю почему. Может надо быть к ней добрее?

— В Европе корпуса шли через густонаселенные земли. Рядом почти всегда находились города и склады. В России расстояния огромные, деревни бедные, а русские перед отходом выгребали все до зернышка. По одной дороге прошли десятки тысяч людей и лошадей. Последним колоннам оставалась пустая земля.

— Наполеон мог остановиться, — задумчиво прошептала она.

— Мог. Тогда пришлось бы признать провал кампании и объявить всей Европе, что Александр плевал на его ультиматум. С каждым переходом на восток повернуть назад становилось труднее. После пленения и смерти ключевых маршалов многое изменилось. Нужно решать: отступление, зимовка среди разоренных земель или попытка выпросить мир.

— Значит, теперь ему требуется перемирие.

— Судя по слухам, ему нужно время, чтобы собрать отставших, перераспределить лошадей и снова вытянуть толпу в колонны. Русским такая передышка ничего не даст, поэтому Александр его не слушает даже.

Тонким пальцем Жозефина провела по дороге от Смоленска на запад.

— Вы блестяще объясняете происходящее сейчас.

Мне нечего было ответить. Жозефина долго молчала.

— Я сама подогревала сплетни, когда показывала ваши работы гостям, — наконец сказала она. — Хватит. Отныне заказчики будут забирать украшения без представлений. В моем салоне их больше не обсуждают.

— А мастерская?

— Пока министерство не прислало новый циркуляр, работайте. Я перестану подбрасывать полиции поводы.

Копии эскизов Жозефина сгребла со стола, сунула управляющему и приказала утром вернуть яшму хозяйке. Подвеску с саламандрой с шеи она так и не сняла.

Перед уходом я поблагодарил ее.

Жозефина ответила, что мои благодарности пригодятся позже, когда станет ясно, во сколько ей обойдутся русские загадки. Сказала она это тихо, даже без упрека.

На следующий день у ворот загрохотали колеса. Из закрытого экипажа высадилась столичная команда: особый комиссар Министерства полиции, двое сыщиков и писарь. Жозефина приняла их в малой гостиной, затем велела привести меня.

Комиссар по фамилии Ватель шлепнул на стол бумаги, перевязанные серой тесьмой. Назвал меня по имени и сухо осведомился, в каком чине я состоял на момент пленения.

— Прапорщик.

— Ваш русский представитель указал в списках на обмен другой чин.

Из папки Ватель достал французский перевод и незаверенную копию русской выписки. Оригинал с печатями, видимо, осел в военном министерстве. По краям бумаги виднелись дата приема, подпись французского комиссара по пленным и штамп Главной квартиры.

Задуманная Толстым цепочка сработала.

Еще до оставления Смоленска русские и французы договорились обменять тяжелораненых. Наш парламентер под шумок привез поименные списки пленных и приложил бумаги на тех, кого произвели в следующий чин уже после пленения. Французский комиссар сгреб все разом. Штабной курьер доставил бумаги в Главную квартиру, оттуда их с оказией переправили в Париж.

— Министерство получило эти документы через комиссара по обмену, — пояснил Ватель. — Нам требуется подтвердить вашу личность.

В русском тексте стояла до боли знакомая канцелярская формула: «Высочайше пожалован чином штабс-капитана, с зачислением по армии, за отличие при исполнении особого поручения». Ни слова про Наполеона, ни намека на обстоятельства моего пленения.

Дата приказа… В тот день меня еще трясло в телеге французского обоза; в горячке я порой не разбирал, кто меняет мне повязки. А в штабе уже знали: дело сделано. Знали — и верили, что я жив.

Несколько секунд я просидел, уставившись в канцелярские строки, которые догнали меня через всю охваченную войной Европу.

— Имя и прежний чин указаны верно? — Голос Вателя заставил поднять голову.

— Верно.

Он подал перо для письменного подтверждения. Под французским переводом я черкнул, что бумага относится ко мне и на момент пленения я состоял прапорщиком. Подпись удостоверяла личность: штабс-капитаном меня сделал император Александр.

Жозефина пробежала глазами перевод.

— Ваш государь произвел вас сразу штабс-капитаном?

— Именно так гласит русский документ, ваше величество, — ответил Ватель.

Бумаги он спрятал и положил на стол приказ министра Фуше. Коротко и ясно: мастерскую опечатать, журналы и эскизы изъять, все имущество описать. Главным пунктом шло расследование — не передавал ли русский офицер военные сведения и не занимался ли политической агитацией посредством ювелирных изделий.

Жозефина потребовала проводить обыск при ней либо при управляющем: в мастерской хранились драгоценности ее гостей. Ватель спорить не стал и согласился.

Мы спустились в мастерскую. Писарь принес оба журнала и дополнительную опись. Ватель сверил даты, полистал страницы.

Комиссар ничего не нашел, но все же заявил:

— В любом случае, пройдемте с нами, господин Саламандра.

Он указал мне на дверь. Вот теперь я вляпался по-крупному. Жозефина тут уже не поможет.