С улицы тянуло тяжелым духом роз и мускуса. У распахнутого окна сидела Жозефина и смотрела на залитый солнцем сад Мальмезона. На первый взгляд ей можно было дать от силы тридцать пять; возраст выдавали бездонные глаза. Тончайший белый муслин облегал фигуру, подчеркивая креольскую породу, какую ни за какие деньги не купишь.

Спину она держала прямо, без дворцовой деревянности. Заслышав мои шаги, повернула голову и мягко улыбнулась, чуть разомкнув губы. В полумраке гостиной кожа отливала дорогим фарфором, а мелкая сетка морщин почти терялась.

Камеристка суетливо взбила подушку, Опираясь на трость, я поклонился сообразно этикету. Мне показали на кресло, в которое я плюхнулся поморщившись от боли в боку.

Жозефина уловила заминку. Говорила она грудным и певучим голосом.

— Доктор доволен вашим состоянием?

— Тряска на тракте дала о себе знать, Ваше Величество. В остальном заживает понемногу.

— Гнали лошадей?

— От самого Рейна шли почти без привалов.

У дверей маячили двое: управляющий поместьем и неприметный чинуша явно из Министерства полиции. Дождавшись, пока камеристка всучит мне чашку с чаем, хозяйка задумчиво протянула:

— Мы ведь никогда не виделись. Теперь вас привозят ко мне под конвоем… как человека, пленившего императора. — Она чуть подалась вперед. — Расскажите.

Разумеется, ее интересовал Бонапарт.

— Мы пересеклись случайно, если честно. — Я пристроил трость у подлокотника. — Императору просто не повезло.

— Раны?

— Серьезных увечий я не разглядел.

— С ним обращались достойно?

— Да, Ваше Величество. Насколько я знаю.

Жозефина отпила крошечный глоток и принялась расспрашивать, мне же приходилось уклончиво цедить сведения.

— Бумагу и чернила ему дали? — допытывалась она.

— Понятия не имею. В любом случае, насколько я знаю, он был отбит своими.

Хозяйка хмыкнула.

— Париж полнится нелепыми слухами. — Жозефина крутила в тонких пальцах кружевной платок. — Болтают, будто русский ювелир склепал дьявольскую повозку, которая мчится без лошадей, а затем лично взял императора из неведомого оружия.

— До самой столицы жандармы травили нам байки и похлеще.

— Как все было?

— Отрядом командовал граф Толстой. Бонапарта взяли люди, которые сумели сообразить, воспользовались удачей.

— И среди них совершенно случайно оказался ювелир.

— Ваше Величество, я бы с превеликой радостью остался в мастерской. Армии понадобились мои руки — пришлось ехать.

Надеюсь, она примет этот ответ и она не в курсе того кто и как создавал Отряд. Ее взгляд скользнул по моим ладоням. Зрелище так себе, кожа задубела.

— Эти руки создавали драгоценности и они же собирали оружие. Вы не верите в знаки?

— В моем ремесле бывает всякое.

Я пожал плечами, чуть поморщившись от того, что кольнуло в боку. Жозефина едва заметно усмехнулась и перевела взгляд на полицейского.

— Что предписывает министерство?

Тот суетливо лостал бумаги.

— Пост у ворот и в доме, Ваше Величество. Прогулки под конвоем. Перлюстрация писем. Инструментарий и финансы — под учет. Визитеры допускаются только с личной визы префекта.

— Комната устраивает? — спросила она уже меня.

— Грех жаловаться, я ждал сырого каземата.

Чинуша недовольно фыркнул. Говорил я всерьез, после походной грязи мягкая койка, врач и вид на сад тянули на санаторий.

— Комнату оставляем, — отрезала Жозефина. — Доктор осматривает арестанта ежедневно, прогулки пусть он же и разрешает.

— Благодарю. — Я чуть склонил голову. — У меня одна просьба. В официальных бумагах я должен остаться военнопленным, а не мастером. Переезд сюда статуса не меняет.

Она вопросительно вскинула бровь. Полицейский зашуршал листами.

— Проходит как русский офицер, Ваше Величество. Штабс-капитан Григорий Пантелеевич. Под особым надзором.

Жозефина согласно опустила голову. Чиновник послушно чиркнул пером. В стенах Мальмезона она распоряжалась бытом как хотела, зато в политику и списки на обмен пленными лезть явно не собиралась. И слава Богу.

— Вы привыкли каждый день работать руками? — вдруг спросила она.

— Еще до войны…

— Судя по рапортам конвоя, даже в пути не гнушались этим.

Я промолчал. Управляющий у дверей хмыкнул и тут же спрятал улыбку в воротник.

— Инструменты доставили? — Жозефина повернулась к нему.

— Приняты по описи.

— Верните господину Григорию. Пользоваться будет при надзирателе.

— Потребуется отдельный циркуляр министерства… — подал голос чиновник.

— Запросите. До ответа сундук побудет у управляющего. Свободны.

Полицейский поклонился и ушел.

Расспросов про пневматику я ждал напрасно. Жозефину больше занимало, хватит ли света из окна и смогу ли я мастерить. Похоже, комнату под мастерскую мне уже выбрали.

С работой время пойдет быстрее. Я даже воодушевился.

— Управляющий покажет помещение, как только лекарь разрешит вам ходить по лестницам.

На этом беседа закончилась. Жозефина плавно поднялась. Следом встал и я.

— Пока живете в моем доме, сделайте для меня одну вещь. — Она посмотрела на меня.

Хотелось взбрыкнуть, но чувство вины перед ней сыграло свою роль.

— Что изволите, Ваше Величество?

— Талисман. Материал будет завтра. Форму выберете сами.

Просьба звучала мило и вполне светски. Я еле сдержался от колкости, в Мальмезон меня привезли пленником и почти сразу нашли применение.

Послать их по известному адресу хотелось сильно, пусть парижского умельца ищут. Сутки напролет в четырех стенах, впрочем, быстро доведут до дурдома. За верстаком я хотя бы отвлекусь.

Жозефина приняла мое молчание за согласия и отпустила меня.

На следующий день чинуша притащился с писарем и целой кипой правил. Меня отвели в небольшую каморку, окна которой выходили во внутренний двор. Туда вкатили ювелирный верстак с правильной выемкой, прикрутили тиски, а под столом натянули кожаный фартук для сбора опилок. Для пайки выдали инструментарий.

Мне вернули короткую пилку, щипцы, шило, пару молоточков, резцы и надфили. Сверла, кислоты и все мало-мальски тяжелое полиция зажала. Помощника, разумеется, тоже не дали; при каждом нагреве металла рядом обязан был торчать некий Жан.

Писарь с постной рожей заносил в ведомость каждый гвоздик. Канцелярские крысы на глазах превращали мое ремесло в тюремную повинность. На язык просилась шутка: пальцы по вечерам тоже пересчитывать станут? Смолчал. Давать этому хлыщу лишний повод прикрыть мастерскую я не собирался.

Камень Жозефина принесла сама, когда опись наконец закончили. Серый овал размером со сливовую косточку; у самого края змеилась светлая трещина.

— Мне нравится эта линия, — заметила она. — При ярком свете будто оживает.

Раскрыв лупу на перстне, который у меня не отбирали, посчитав за родовую драгоценность, я осмотрел изъян. Трещина уходила глубоко в породу, чуть передавишь край — овал брызнет осколками. Сплошная оправа здесь не годилась, серебряную полосу пришлось бы гнуть по всему периметру, паять основание, затем вытравлять флюс. Кислоты у меня нет, серебро выдают по граммам, ироды, да и такую фактуру прятать грешно.

На бумаге появились два варианта. В первом камень держали четыре крапана, во втором — узкая рамка. Смертная скука, подобное слепит любой подмастерье. Мне захотелось пошутить.

Я перевернул лист и вывел вытянутое тело, четыре лапы, длинный хвост. Саламандру.

Одной пластины хватало на основание и крепеж. Брюшко примет камень, лапы обхватят целые края, хвост подопрет снизу; трещина останется свободной. Заодно на работе появится мое личное клеймо, вернее сама работа станет «клеймом». Хотели вещицу русского пленника? Получите, распишитесь.

Эскиз я развернул к Жозефине. Она долго рассматривала, потом улыбнулась и спросила:

— Почему именно она?

— Так проще обойти трещину. Лапы удержат камень, хвост подопрет снизу. Крепление выйдет надежным, овал уцелеет.

Она вновь оглядела рисунок.

— Это ваш знак.

— Так точно, Ваше Величество.

Она рассмеялась так искренне, что удивила меня. Махнув рукой, она заявила:

— Оставляем.

Писарь с аптекарской точностью взвесил серебро, проволоку и припой. Выдал грамм в грамм. По вечерам я должен был сдавать стружку, содержимое фартука и остатки металла. Жмоты! Вот правда, жмоты!

На разметку ушли первые часы. Перенеся контур на серебро, я процарапал шилом линии пропила и сперва снял широкие участки. Голову, пальцы на лапах и кончик хвоста оставил напоследок: одно неверное движение полотна — и вся заготовка будет загублена.

Бок быстро заныл, плечо затекло, все же тонкие материи еще рано создавать в моем состоянии. Стоило пилке начать гулять, приходилось откладывать инструмент и разминать кисть. Надзиратель, должно быть, принимал осторожность за неловкость калеки. Плевать. Кусок серебра у меня один.

За несколько дней я вывел края, вырезал голову, прошелся штихелем по спинке и набил мелкую насечку. Лапы оставил длиннее, чем на рисунке, при каждой примерке отмечал места касания, а возле трещины увел крепление в сторону.

Жозефина заглядывала почти ежедневно, садилась у окна и наблюдала. Ее пристальный интерес нервировал. Под ее взглядом я снимал тончайшую стружку и выводил изгибы.

— Зачем вы греете металл перед сгибом? — спросила она однажды, когда надзиратель зажег спиртовку.

— После напильника серебро нагартовывается, становится жестким, — ответил я, не отрываясь от работы. — Если начну гнуть холодным — лапа отломится. Приходится отжигать.

Я положил деталь на уголь и через трубку направил пламя на переднюю лапку. Остудив металл, взялся щипцами. Серебро подалось; к камню я поджимал его понемногу, каждый раз проверяя ход деревянной палочкой.

Полицейский чинуша сунул нос в насечки на спинке ящерицы.

— Они скроют следы инструмента и дадут объем, — безэмоционально пояснил я.

Сверив деталь с рисунком и, видимо, не обнаружив шпионского шифра, он отвернулся.

Тяжелее всего далась лапа у самой трещины. После примерки оставался зазор. Щипцами давить опасно, поэтому металл пришлось снова нагреть и вывести форму двумя легкими касаниями. Серебро уложил на здоровый край, оставив возле повреждения крошечный просвет.

— Она касается трещины? — Жозефина склонилась над верстаком.

— Голова рядом, давления там нет. Иначе от перепада температуры или случайного удара овал лопнет.

— Значит, она его сторожит.

— Можно и так сказать. Либо держит трещину, чтобы она не разошлась.

Для последней пайки писарь отмерил припой. С изнанки я прихватил ушко под цепочку, прогрел шов и пустил каплю металла, потом зачистил следы огня и прошелся кожей с полировальным порошком.

Готовую подвеску положил на темный бархат. Камень покоился на туловище саламандры, зажатый в лапах; трещина осталась открытой, серебряная морда глядела прямо на нее.

Чиновник скрупулезно сверил вес изделия, смел щеточкой опилки из фартука и забрал огрызки проволоки.

Жмоты, вот чесслово — жмоты!

Управляющий передал украшение хозяйке.

Подойдя к окну, Жозефина подняла талисман навстречу закатному солнцу. Косой луч высветил изъян в камне.

— Вы оставили трещину на самом виду.

— Вам же она нравится. Прятать такую линию под металлом было бы глупо. Удовлетворить заказчика — основная задача ювелира.

Она продолжала разглядывать подвеску.

— Подберите цепочку, — бросила камеристке. — Надену сегодня к ужину.

Я обозначил поклон. Французы получили заказанную цацку, полиция сберегла драгоценные граммы, а в моем распоряжении остался верстак. Неплохая плата за безделушку, пока сойдет.

Управляющий нарисовался через два дня. Жозефина собирала гостей и возжелала представить парижскому обществу автора новой подвески.

Первой мыслью было запереться у себя. Мой полицейский цербер и без того проверял каждую бумажку и пересчитывал опилки в фартуке; теперь меня собирались выставить парижскому свету диковинкой, помогавшей вязать Бонапарта. Потом управляющий обронил несколько фамилий из списка приглашенных. Военные чины, завсегдатаи салонов. Может, узнаю, как там дела на фронте, либо что-то о Толстом вдруг узнаю, из-за гордости упускать такой случай глупо.

Мне дали новую одежду, по последней французской моде. Я уже не стал артачится, да и было приятно облачиться во что-то удобнее мундира. Уже и успел позабыть что такое комфорт. Я спустился заранее и прошелся взглядом по комнатам. Чиновник из министерства увязался следом. Прием устраивали в двух гостиных у зимнего сада: карточные столы, камин, трое музыкантов в углу. Человек двадцать — камерный вечер, где все друг друга слышат. Жандарм подпер дверь, а чиновник процедил, что любые беседы разрешены лишь при нем. Я вяло кивнул, спорить бессмысленно.

Жозефина появилась в светлом шелке. Мою саламандру она повесила на тонкую цепочку поверх ткани. С каждым ее поворотом серебряная насечка вспыхивала, и трещина у головы ящерицы словно шевелилась. Гости затараторили хвалебные возгласы. Хозяйка назвала мое имя и добавила, что дала мне кусок серебра да полную свободу в выборе формы.

— До сих пор гадаю, — протянула она, показывая камень. — Она защищает изъян или сторожит его?

Седой полковник подслеповато прищурился.

— У самой трещины вы оставили зазор, — сказал он, ткнув пальцем.

— Надавишь — камень лопнет от первого легкого удара, — пояснил я.

Ага, осторожнее будьте, господа фрацузские. Публика тут же бросилась искать скрытый смысл. Жена какого-то живописца увидела женский оберег, ее супруг решил, что тварь греется у разлома. Пока гости спорили, я шарил взглядом по лицам.

Двое армейских офицеров. Один прихрамывал, у второго на рукаве чернел траурный креп. В разговоре всплыли варшавская дуэль и русский граф, выигравший коляску. Значит, Федор уже вовсю распускает перья. Хромого капитана я подловил у ломберного стола, когда надзиратель отвлекся на лакея с подносом.

— Пересекались с графом Толстым? — спросил я в лоб.

— На прошлой неделе у мадам де Вилье. — Капитан удивленно вскинул брови. — Резался в карты до полуночи, хотя лекарь гнал его в постель.

О как. Аж отлегло. Этот черт, оказывается, ведет светскую жизнь. По словам капитана, французский комендант отпускал графа в салоны под честное слово, разумеется, с конвоем. Толстой, как я понял, больше слушал, понемногу подбрасывал армейские байки и ловко втирался в парижское общество. Сегодня познакомился, завтра снова сел за тот же стол — так связи и заводятся.

Позже я познакомился и с мадам де Вилье, дамой в зеленом шелке.

— Вы ведь вместе ехали из Варшавы? — начала она. — Ваш граф совершенно не умеет вовремя остановиться. Обещал уйти после одной партии, просидел еще три.

Я тут же расспросил о своем друге, недовольно косясь на соглядатая невозмутимо слушающего наш разговор. Я был прав, Толстой просаживал деньги с толком и понемногу обрастал знакомствами.

Тут же подступил художник и пристал с вопросами о мелкой насечке. Пришлось показывать огрубевшие пальцы, объяснять, как я менял хват штихеля, давая отдых простреленному плечу. Мадам де Вилье слушала с любопытством, хотя минуту назад ее занимал один граф.

За ужином меня посадили недалеко от хозяйки. Жандарм маячил у портьеры, мой надзиратель жевал рябчика через одного гостя от меня. Я больше слушал. О Толстом говорили уже как о своем: кому-то он сосватал отличную лошадь, кого-то вытащил из карточного долга, третьего помирил с хозяином дома после пьяной выходки. Граф в своем репертуаре.

К полуночи прием свернули. Музыканты укладывали инструменты в футляры, слуги несли плащи. Я перехватил трость, собираясь отпроситься в свою каморку, однако мадам де Вилье снова преградила путь. Министерский «хвост» сходу навострил уши.

— Вы говорили, что камень нельзя зажимать возле трещины. Объясните подробнее. — Она указала на шею Жозефины, стоявшей у камина.

Пришлось немного задержаться и вкратце описать, указал на четыре точки крепления.

— Передняя лапа обхватывает целый край. Возле трещины оставлен просвет: пережмешь серебро — камень однажды лопнет от перепада температуры.

Я смотрел на Жозефину, которая о чем-то болтала у камина, теребя цепочку с саламандрой.

— Часто русские мастера клеймят свои работы? — вдруг поинтересовалась мадам де Вилье.

— Если мастер отвечает за вещь головой, знак ему полагается. Во Франции эту саламандру и без того связали с моим именем.

— Жозефина считает, что вы сделали это из чистого упрямства.

Я покосился на императрицу. Та мило щебетала с седым генералом и нас не слышала.

— Ее Величество зрит в корень.

Дама понимающе усмехнулась, хотя развивать скользкую тему под ухом у полицейского не рискнула. Она заговорила о русских ювелирных школах. Без особого энтузиазма я рассказал, как подмастерья годами гнут простые касты, набивая руку на одинаковый нажим штихеля, и лишь потом получают дорогие камни. Имена своих ребят из мастерской опустил. Обойдутся.

Тем временем гости начали расходиться. Лакеи носили в прихожую плащи и шинели, офицеры раскланивались с хозяйкой. Чинуша из министерства заносил в блокнот каждого, кто задерживался возле меня.

Мадам де Вилье дождалась, пока очередная пара повернется к выходу, и протянула руку для прощания. Я наклонился для поцелуя. Вдоль ее ладони, прижатая безымянным пальцем и скрытая краем шелковой перчатки, лежала узкая полоска бумаги. Я поддержал кисть снизу и она легким движением вложила записку мне в ладонь прежде, чем я выпрямился. Пальцы сами сомкнулись, рука спокойно опустилась вдоль бедра.

— Благодарю за весьма познавательный рассказ, господин Саламандра, — произнесла она с ледяной светской учтивостью.

Дама порхнула к Жозефине, обронила пару дежурных фраз о грядущем музыкальном вечере и отбыла. Лицо ее не выдало ничего.

Я попрощался с Жозефиной и под бдительным оком соглядатая направился к себе в коморку, где наконец-то остался один.

Я раскрыл бумажку. Даже не сомневался в авторстве.

Федор Иванович… В Париже торчал меньше недели и уже успел обзавестись надежной связной. Узнай об этом Аннушка, сперва выслушала бы графа, затем спустила бы с него сто шкур. Толстому осталось бы прикрываться государственной необходимостью. Жаль, такого зрелища я не увижу.

Улыбка сама вылезла. Я вчитался в текст.

«Смоленский дом закрывают. Зимовать гостям не дают. Наши гонят их на запад. После налета на штаб, Даву ранен. Подробности добуду».

Подпись, разумеется, отсутствовала.

Я пробежал записку еще раз. Третий из списка ранен. Какая же гордость за Отряд. Захотелось пуститься в пляс или спеть что-нибудь, да хоть бы и «Катюшу».

Само известие стоило многого: стрелки достали штаб, французский корпус на марше остался без головы. При отступлении даже два дня сумятицы в приказах обойдутся дорого.

Федор торчит здесь, со мной, зато Юсупов, Давыдов, Фигнер и остальные продолжают дело сами: выбирают цели, гоняют «Авроры», бьют из пневматики и исчезают до подхода кавалерии.

Вот ради чего я возился с оружием и учил Отряд. Судя по короткой строке, парни прекрасно справлялись и уже вошли во вкус.

Смоленск сдан без Бородино. Было «Можайское стояние», была попытка зазимовать в окрестностях Смоленска, но наши не дали. Наполеон гонит корпуса на запад, русские висят на хвосте и выбивают курьеров со штабными. Пусть у французов остается хоть сто тысяч штыков — много ли от них проку, когда приказ плутает где-то по разбитой дороге?

Но как же зыбко все. Армия-то не стала настолько меньше. Мне кажется, все же будет генеральное сражение. Главное, чтобы Наполеон не заманил в ловушку опьяненные ситуацией русские войска.

Заслышав шум за дверью, я бросил в камин бумажку.

Дождавшись, когда бумага рассыплется серым пеплом, я вздохнул свободно. Управляющий заглянул в комнату и сразу ушел.

Душу разрывало, эйфория переполняла, хотелось петь…