Мы ехали на коляске Левицкого и впервые за долгое время я выдерживал по нескольку часов езды, даже рытвины причиняли лишь терпимую боль.

В Ловиче за обедом адъютант зачитал свежий бюллетень. Известия оставались прежними, русские покинули укрепления под Можайском, французы теснят их и продолжают наступление. Толстой забрал листок и первым делом посмотрел на дату.

— Шесть дней прошло, — усмехнулся он уголком рта. — В прошлом выпуске они точно так же «отходили к следующему рубежу».

— Позиции меняются, граф, — возразил адъютант. — Это тактическое отступление, оно идет планомерно, версту за верстой.

— Вот оно что. А я-то, грешным делом, решил, что вы неделю топчетесь на одном месте.

Когда Латур нехотя разложил карту и принялся рассматривать деревни, я пересел поближе и прикинул расстояние. Радовало, что чем дальше, тем больше вольницы нам давалось, поэтому особой секретности уже не было. За две недели французская армия продвинулась на сущую безделицу, хотя в бюллетенях писали о непрерывных успехах.

В Кутно нам встретился артиллерийский капитан, покинувший армию восемь дней назад. Левую руку он держал на перевязи, и за ужином Толстой помогал нарезать еду. Капитан поблагодарил его и рассказал, как французы заняли высоту у дороги, а к вечеру русские увели основные силы за реку. Несколько батарей прикрывали пехоту огнем, пока саперы разбирали мосты.

— Ваши орудия подоспели вовремя? — поинтересовался я.

— Лишь малая часть, — капитан досадливо поморщился. — Упряжь прибыла только к ночи, лошадей катастрофически не хватает. Пока подтягивали тяжелые пушки, ваши уже ушли в леса.

В бюллетенях об этом не писали ни слова. Русские действовали расчетливо, оставляли столько людей, сколько нужно, чтобы заставить французов развернуться в боевой порядок, и ускользали прежде, чем Наполеон успевал нанести удар.

На следующее утро через станцию провели партию русских пленных. Конвой не позволил нам подойти, однако Толстой успел узнать среди них поручика-пехотинца. Оба сняли головные уборы, молча приветствуя друг друга. Поручик шел сам, придерживая раненую руку на окровавленной перевязи.

Вечером Латур обмолвился, что уже две недели тянутся переговоры. Сперва договорились хоронить убитых на нейтральных участках, затем начали обменивать тяжелораненых и младших офицеров.

— Что же, до мира еще далеко? — спросил Толстой.

— Ваш государь требует, чтобы французские войска сперва покинули Россию, — Латур пожал плечами. — Наполеон на это никогда не согласится.

— Стало быть, посланники продолжат наматывать версты.

— Людей возвращают, и то хлеб — так же вы говорите.

Я хмыкнул и спросил об Удино, однако маршал все еще оставался в русском расположении: в списки его пока не включили. О нашей участи Латур ничего не знал.

К Познани я свел воедино газетные строки и случайные рассказы встречных офицеров. Почти месяц русская армия уклонялась от генерального сражения. Арьергарды цеплялись за переправы, выигрывали время до сумерек, после чего полки отходили вглубь страны. Французы порой врезались в колонны на марше, захватывали людей и пушки; казаки отвечали набегами на обозы. Всей русской армии Наполеон перед собой так и не увидел.

В комнате над станционной конторой мы с Толстым вновь обсудили услышанное.

— Помнишь, как ты располагал наши полки под Бородином? — Он взглянул на меня с прищуром. — Ты ведь был уверен, что обе армии сойдутся именно там.

— Это казалось неизбежным. Нашим нужно закрыть дорогу на Москву, Наполеон хочет покончить со всем одним ударом.

— И что же теперь? Наши держатся до вечера и уходят.

— Пока получается так, да. — Я задумчиво почесал лоб. — Бертье и Мюрата нет, Ней ранен. Новым людям в штабе нужно вдвое больше времени, чтобы согласовать движение корпусов. Кавалерия выдыхается, лошадей все меньше.

Толстой медленно провел ладонью по столу.

— Выходит, с Бородином ты ошибся?

— С местом и способом большой битвы — возможно. Я считал этот вариант самым вероятным, только и всего.

Не говорить же ему, что это не ошибка, а самое настоящее изменение истории.

— И хорошо, что ошибся?

— Конечно, если удастся избежать одной кровавой бойни. Арьергарды, правда, платят за это спасение своей кровью каждый божий день.

Он заговорил о Кульневе и Давыдове, однако у меня сведений было не больше. Где-то между Можайском и французскими тылами действовали наши отряды. Я вспоминал донесения и Фигнера на лесных тропах, порой казалось, будто бумаги все еще лежат передо мной и остается только раздать поручения.

В Познани нас задержали. Капитан Делорм прибыл под вечер, эдакий аккуратный офицер в сопровождении шестерых жандармов. Латур передал ему кипу бумаг, от списков пленных до счетов за починку экипажа.

Мы ждали в соседней зале. Дверь прикрыли кое-как, поэтому часть разговора мы слышали.

— Граф Толстой верен слову, — наставлял Латур преемника. — Любит играть в карты и охотно заводит знакомства.

— А второй? — осведомился Делорм.

— Этот постоянно возится с механизмами, поглядывает оружие и, сдается мне, читает любые бумаги, до которых может дотянуться. Советую запирать стол, если он поблизости.

Я чуть не поперхнулся от возмущения, а Толстой еле сдержал смешок, прикрыв рот.

За ужином к Толстому подсел чиновник из канцелярии. Проиграв пару партий, он принялся жаловаться на бесконечную переписку: Париж и военное министерство требовали копии каждого распоряжения в трех экземплярах.

— Это из-за нас столько хлопот? — полюбопытствовал Толстой.

— Вас приказано вести по особому ведомству, отдельно от общих списков, — чиновник вздохнул. — Обмен идет своим чередом, ваши дела — своим.

— А Удино на нас менять не желают?

Канцелярист воровато покосился на Делорма.

— По вашей участи распоряжений не поступало.

После ужина Латур тепло попрощался с нами, пожелал доехать без дуэлей и отбыл в комендатуру. Ночью на станцию прискакал курьер с востока. Делорм с чиновником заперлись в кабинете, однако один из офицеров охраны позже проговорился, что переговоры сорваны. Понтонные части и несколько пехотных корпусов спешно снимались с Можайской дороги. Он упомянул Верею и Боровск.

Когда мы остались одни, Толстой повернулся ко мне:

— Как думаешь, за фуражом пошли или в обход?

— Понтонеров ради сена не поднимают. Наполеон, похоже, поворачивает к Калужской дороге и хочет вынудить русских уйти из-под Можайска.

— Когда они двинулись?

— Не знаю. Пока весть летела до Познани, наши либо разгадали замысел, либо опоздали.

Утром Делорм скомандовал выступать дальше на запад. Пока в России корпуса сходились у Калужской дороги, я мог лишь считать версты, которые колеса оставляли позади на пути вглубь Европы.

После Познани Делорм сторожил усерднее, не позволял засиживаться с офицерами, прибывшими прямиком из действующей армии. Глупо как по мне. Мы все равно пленные, не вижу смысла отгораживать нас от информации.

На почтовых станциях капитан самолично принимал депеши, запирался в отведенных комнатах и первым делом убирал со столов любую мало-мальски важную бумагу. Даже карты Толстому теперь дозволяли в компании людей, бесконечно далеких от штабных секретов.

Впрочем, вся эта осторожность мало помогала. Французы берегли государственные тайны, при этом с упоением судачили о собственных бедах.

В Глогау за ужином рядом с нами оказался инженерный капитан. Предупреждение Делорма о русских за столом он пропустил мимо ушей и весь вечер костил разбитые дороги.

— Эти понтоны… Проклятье! Пришлось тащить их через две колонны, — жаловался он соседу, словно нас рядом и не было. — Сначала гонят к одной переправе, на полпути разворачивают к другой. Артиллерия стоит, кони мрут, адъютанты мечутся в поисках начальства.

Я спросил об устройстве осей в понтонном парке, пытаясь сойтись на этой почве с человеком. Капитан пустился в объяснения, подробно описывая сломанные крепления и косогоры, на которых тяжелые фургоны застревали. После его рассказа сомнений не осталось, что к югу потянулись целые корпуса с осадным парком.

— Неужто Бонапарт и впрямь решил обойти Можайск? — спросил Толстой, когда мы остались одни.

— Похоже на то. Оставил заслон для вида, основные силы двинул через Верею на Боровск. Вероятно, рассчитывал выскочить на Калужскую дорогу и ударить нашим во фланг.

— Наши-то не спят. Слышал, как инженер поминал казаков? Житья им в тылу не дают.

— Значит, разъезды вовремя заметили маневр.

В Бунцлау мы получили новые вести. Раненый саксонский ротмистр возвращался восвояси и за карточным столом щедро делился подробностями. Его полк дважды менял направление у Боровска: то прикрывал инженеров, то несся спасать обозы от летучих отрядов Платова.

— Французы думали, там одни казаки, — ротмистр со стуком бросил карту на стол. — А наткнулись на целые батальоны. Говорят, этот ваш Дохтуров успел занять город раньше нас. А «лешие» эти… жуть…

Мы с Толстым переглянулись. Отряд в деле. А Дохтуров — генерал основательный и по одним слухам корпус с места не сорвет. Значит, русский штаб уже разобрался в маневре.

Через день почтмейстер-немец подтвердил наши догадки и упомянул Дорохова. Его кавалеристы засекли французские колонны еще у Вереи, после чего гонцы помчались к Кутузову. Коновницын распорядился закрыть дорогу, Багратион двинул подмогу, Милорадович остался на старых позициях под Можайском — на случай обмана. Мы с графом еле скрывали довольство.

— Смотри-ка, — Толстой принялся загибать пальцы, сводя рассказы воедино. — Кутузов не потащил всю армию на юг. Дохтуров запер путь, Багратион подкрепил, Милорадович стережет старый рубеж.

— Мудро. Наполеон мог изобразить отход и дождаться, пока наши откроют дорогу на Москву.

— А Платов тем временем потрошит их обозы.

— И то верно. Чем дальше Бонапарт забирается в сторону от Смоленского тракта, тем сложнее ему кормить эту ораву.

Под Герлицем нам попался военный лекарь при обозе раненых. Он видел стычки у двух переправ и без прикрас описывал пережитое. Русские избегали лобовой схватки: несколько часов держали проход, ставили батареи, били картечью и отходили к следующему перелеску. Французам доставалась пустая земля; за каждую такую версту они платили лошадьми и людьми. Понтонеры работали под огнем, хвост обозов растянулся до самой Вереи.

В Бауцене Делорм расщедрился и позволил Толстому перекинуться в карты с саксонцами, сам пристроившись рядом. Один из майоров завел речь о зимнем платье.

— Дивизии велели готовить теплую амуницию к отправке на Калугу, — ворчал он. — А вчера — нате! Новый приказ: весь груз разворачивать на Смоленск.

— Видно, после Боровска планы переменились, — вставил Толстой, не отрываясь от игры.

Майор пожал плечами:

— Нам причин не объясняют. Прислали новый адрес — и вези как хочешь.

В Дрездене сомнений уже не осталось. Французский комиссар, ведавший госпиталями, говорил открыто. Делорм запретил ему упоминать численность войск, зато склады секретом не считались. Наполеон оставил попытки прорваться на юг. Русские заперли Калужскую дорогу, и император не решился отдаляться от Смоленского тракта, рискуя потерять связь с Европой. Армия возвращалась к Гжатску и Вязьме, чтобы занять линию зимних квартир.

— Весь этот люд в Смоленске не поместится, — засомневался Толстой.

— И не должен, — отозвался комиссар, попивая вино. — Гвардия и штаб займут город. Остальных распределят по дороге к Витебску и Могилеву. Сейчас только и забот, что считать фураж.

Для комиссара весенний поход был уже решен. Наполеон сохранил костяк армии, однако до зимних квартир предстояло дотопать. Русские наверняка пойдут следом: Платов двинется параллельно, малые отряды станут теснить фланги, выбивать связных и фуражиров. Французы еще могли закрепиться в Смоленске; при худшем исходе отступление продолжится дальше.

После того как Бородино не случилось, людей у них осталось побольше, чем мы думали весной, до Смоленска дойдут крепкими полками. Я поделился своими соображениями с графом.

— Пожалуй. Потому наши и не полезут на них всей массой. Багратион, верно, рвется в бой, однако Кутузов не даст губить людей. Станет давить на хвосты, изматывать арьергарды. Часть останутся в кулаке, часть пойдет следом и вцепится в обозы. Ну а нашему брату достанутся курьеры да штабные.

Толстой невесело усмехнулся:

— Ты уже всю кампанию за генералов расписал.

— А чем еще в плену заниматься? Разве что карты метать.

После Дрездена немцы стали иначе смотреть на наших конвоиров. В Лейпциге хозяин постоялого двора, прежде заискивавший, потребовал звонкую монету за овес и только затем открыл амбар. Делорм тыкал ему в нос предписание, однако немец въедливо прочитал каждую букву и отсыпал ровно столько, сколько полагалось по бумаге, ни монетой больше.

В Эрфурте служащие исполняли приказы дотошно, а на посулы «будущей оплаты» качали головами. Саксонские офицеры тревожно выспрашивали, много ли их земляков осталось в бескрайних снегах России. Встречные пруссаки помалкивали и с сомнением глядели на французские мундиры. Открыто спорить с Наполеоном еще никто не смел, зато деньги уже считали.

За Майнцем мы пересекли Рейн. На западном берегу Делорма поджидал нарочный из Парижа. Капитан вскрыл пакет прямо при нас и даже не попытался скрыть досаду.

— В столице вам придется разделиться, — объявил он, глядя в бумаги. — Графа Толстого примет комендант. Его поселят в частном доме, под надзор и честное слово.

— А что же Григорий Пантелеевич? — недовольно спросил Толстой.

— За ним прибудет другой конвой.

— Куда его?

— В предписании не сказано, — отрезал Делорм. — В Париже карету останавливать запрещено, окна приказано держать закрытыми.

Он аккуратно убрал лист в папку. До Парижа оставалось всего ничего, и там нас должны были разлучить. Мы с графом понимали, куда меня тащат, поэтому нам оставалось только ждать.

За Рейном мы поехали быстрее. Теперь Делорм заблаговременно высылал вперед жандарма с подорожной, и на крупных станциях нас уже ждали свежие лошади. Постильоны работали споро, мосты содержались в отменном порядке; на главном имперском тракте нас почти не задерживали поломки и встречные обозы. Первые перегоны по исправной дороге дались легко. Вскоре я уже невольно считал версты: с каждым перегоном до Парижа оставалось все меньше, а тревога становилась ощутимее.

Миновав Мец, мы покинули пространство немецкой речи. В сердце Франции, о войне судили по казенным бюллетеням. Местные обыватели чаще говорили о Москве, чем о фураже. Почти в каждой семье ждали вестей от сына, брата или соседа.

На одном из постоялых дворов хозяин небрежно бросил на стол свежий номер «Журналь де л'Ампир», и местный торговец принялся вслух зачитывать военные известия. Вокруг собрались слушатели, споря о том, где ныне пребывает император. В газете витиевато писали о «подготовленной зимней линии под Смоленском» и «сохранении свободы маневра».

— Позвольте, — вмешался один из обывателей, — еще неделю назад нам сулили скорое вхождение в Москву. Что же теперь, армия застрянет на зиму в этом… Смоленске?

Торговец свернул лист. Опасливо покосившись на Делорма, он жестом велел собеседнику поумерить пыл. Продолжать разговор он побоялся, и остальные сразу стихли.

Вскоре заговорили о таинственном русском мастере, который якобы приложил руку к пленению императора. Один из посетителей с жаром уверял, будто этот тип построил самоходную повозку с хитрым сердцем, способную лететь по дорогам без всяких лошадей. Другой вторил ему, поминая диковинное ружье, разящее без пороха.

Толстой, не поднимая глаз, сосредоточенно мешал ложкой суп. Я тоже промолчал. Лишь позже, в покое нашей комнаты, Федор Иванович усмехнулся:

— Забавно выходит. Сидели в двух шагах и слушали сказки о самих себе.

— Да уж, — отозвался я. — Но все же от небылиц нам только спокойнее.

Делорм тоже слышал эти россказни. После ужина он распорядился подавать нам еду отдельно и строго-настрого запретил жандармам поминать наши имена при посторонних. Однако шила в мешке не утаишь. На следующем дворе писарь, переписывая подорожную, вслух уточнил мои данные. Молодой помощник за конторкой уставился на меня, а через четверть часа у дверей конюшни уже толпились любопытные слуги.

Делорм велел запереть дверь и напустился на писаря, выясняя, много ли успела разглядеть челядь.

— Успели, господин капитан, — пробормотал тот. — Теперь вовсю спорят.

— До отъезда полчаса, — недовольно бросил Делорм.

В Шалоне к нашему столу подсел офицер, возвращавшийся в Париж после госпиталя, он охотно пересказал самую свежую версию событий обо мне: русский умелец изготовил бесшумные стреляющие трубки, затем заманил Наполеона в обитый железом экипаж-ловушку.

— В газетах такой чепухи не печатают, — заметил Делорм.

— Вот и множатся подробности, капитан, — не смутился офицер.

Весело тут у них, каждый добавляет от себя, и к Парижу подробностей станет столько, что сам дьявол не разберет.

Под самым Мо нас перехватили. Чиновник из министерства полиции и жандармский офицер с новой командой ждали на последней перед столицей станции. Пока они проверяли бумаги, Делорм передал им все наши дела: от дорожного журнала до варшавских отчетов.

Последний отрезок пути мы с Толстым провели вместе. Почти всю дорогу он молча перебирал нехитрый скарб: книги, затертую колоду карт, перчатки. Потом пересчитал оставшиеся деньги и, не терпя возражений, отсыпал мне ровно половину.

— Бери, Гриша. В частном доме мне проще будет разжиться, чем тебе в твоем…

— Тебе нужнее, — попытался я вернуть монеты.

— Половину себе оставлю. Бери, не спорь.

Мой футляр с инструментами жандармы опечатали и убрали в отдельный ящик.

— Я вызнаю, кто вхож в Мальмезон, — негромко произнес Толстой. — Через салоны или прислугу — неважно. Лазейка найдется.

— Сперва сам устройся. И найди способ подать весточку.

— Найду. А ты присмотрись, кто там у них за главного и как ходят письма.

Мы говорили о приземленных и понятных мелочах. У городской черты возчики остановили обе коляски во дворе почтового дома. Толстого вежливо, однако твердо пригласили в легкий экипаж под охраной двух офицеров. Ему вернули плащ и книги.

Мы крепко пожали руки и тепло обнялись. Федор Иванович негромко спросил:

— Как бок?

— Почти не тянет.

— Смотри там, не увлекайся винными пробами.

Я рассмеялся, Толстой взялся за дверцу кареты, и подмигива мне ввалился внутрь.

Толстого увезли, через минуту за поворотом уже никого не было.

Капитан попрощался без лишних слов.

Новая охрана сопроводила меня в карету. Занавески плотно задернули, дверцу снаружи заперли на ключ. Через узкую щель в раме я видел кусок мостовой и колеса встречных бричек. Снаружи кричали разносчики, спорили мастеровые, бранились извозчики, где-то неподалеку колокол созывал прихожан.

Газетчик надрывно выкрикивал заголовки о «славной зимовке Великой армии в Смоленске». Какой-то прохожий купил номер и тут же, не отходя от лавки, спросил спутника, почему в бюллетене ни слова не сказано о Москве.

Под охраной четырех жандармов я оставался для толпы очередным безымянным пассажиром за темными шторами. Полиция явно избегала лишнего.

Постепенно улицы становились тише, прохожих попадалось все меньше. Возчик миновал кварталы западной окраины, проехал еще одну заставу и вывел лошадей на загородный тракт. Возчик проезжал мимо садов и невысоких пригородных домиков.

Тюремных стен и полицейских управлений впереди не оказалось. Возчик направил карету дальше на запад.

За западной заставой он перестал беречь коней. На загородной дороге тряска ослабла, и меня мерно покачивало. В узкой щели я различал придорожные ограды, голые ветви деревьев и редкие встречные экипажи.

Конвойные знали дорогу, у развилки старший жандарм поравнялся с кучером и приказал сворачивать на Рюэль.

Еще через несколько миль кучер остановил экипаж перед массивной каменной оградой. Конвойный, не слезая с седла, звонко ударил рукоятью плети по дубовой створке ворот. После коротких переговоров и проверки подорожной нас пропустили через боковой въезд.

Во дворе садовники готовили поместье к зиме. Двое тащили тяжелые кадки под стеклянные своды длинного павильона, третий тщательно укрывал соломой молодые саженцы. Воздух здесь был особенным, замес из мокрой земли и древесного дыма. У служебного крыльца нас ждали управляющий, камердинер и господин, в котором угадывался врач.

Старший жандарм вручил управляющему запечатанный пакет. Тот бегло прочел предписание, расписался в журнале и несколькими распоряжениями распределил посты. С этого часа управляющий ведал моим распорядком, а жандармы охраняли дом снаружи.

В отведенной комнате все было готово к приему: свежее белье, вода для умывания и накрытый стол. Управляющий положил перед чернильницей стопку бумаги и перья.

— Извольте знать: переписка разрешена, — сообщил он. — Полиция будет просматривать каждое письмо перед отправкой. Входящую почту сперва доставят мне.

— А прогулки?

— В сад можно выходить только с дозволения и под присмотром.

Дверь оставили открытой, жандарм в коридоре видел каждое мое движение. Из окна открывался вид на боковую аллею и оранжерею. Посты расставили грамотно: караульный у ворот держал под надзором служебный двор и все подходы к дому.

Врач осмотрел раны, придирчиво расспросил о тяготах пути и заставил проделать несколько гимнастических упражнений. Кроме медицины, его ничего не занимало.

— Заживление идет превосходно, — объявил он, делая пометки в журнале. — Сегодня вам предписан покой. Если беседа затянется до позднего вечера, настаивайте на отдыхе.

— Беседа?

— Вам разъяснят.

После ухода врача управляющий потребовал досмотреть вещи. Жандарм разложил на салфетке щипцы, тонкие надфили, отвертки и молоточек. Управляющий изучил каждый предмет, проверил насечку и попробовал пальцем заточку шила.

К ужину камердинер принес безупречный сюртук французского кроя, жилет и рубашку из тончайшего полотна.

— Позвольте предложить вам переодеться, — вежливо произнес он.

— Благодарю, но я останусь в своем.

Камердинер критически оглядел потертый локоть и застарелое пятно у шва.

— В таком случае его нужно немедленно привести в порядок. Времени у нас мало.

Слуга со щеткой сотворил маленькое чудо, пока камердинер помогал мне с воротником. На расспросы он отвечал скупо, с той безупречной выправкой, которая выдает человека, годами служившего при дворах.

Мне стало неловко, от меня воняло, а я уперся. Даже успел пожалеть о своем упрямстве. Радовало, что слуги действительно постарались привести меня в относительно чистое состояние.

После этого мне заявили:

— Прошу вас, следуйте за мной.

Мы миновали небольшую гостиную. На столике стояла шкатулка темного дерева; мастер закрепил бронзовые накладки так искусно, что спрятал головки винтов в орнаменте. На крышке виднелся след старой, очень бережной реставрации. Владелица явно дорожила вещью и не спешила менять ее на новомодные безделушки.

В следующей зале камеристка укладывала в ларец камею. Оправа была на добрый век старше самой резьбы, однако мастер подогнал ее так плотно, что между металлом и камнем не осталось щели. Здесь ценили старых мастеров. Это радовало.

У дверей в зимний сад пришлось задержаться: слуги вносили последние растения. Среди зелени я узнал экзоты, которые в мое время стоили целое состояние, а здесь требовали еще и армию садовников для ухода.

Я сопоставил Рюэль, оранжереи, страсть хозяйки к коллекционированию и почтительность полиции. Теперь сомнений не осталось: меня привезли в Мальмезон.

Когда-то я отправил сюда недобрую, по сути, записку. Думаю, у Жозефины есть ко мне вопросы. Да уж, когда я, наконец, перестану попадать в эти неприятности?

Камердинер провел меня к последней двери. Камеристка строго оглядела мой дорожный костюм и негромко произнесла:

— Ее Величество ждет русского мастера.

За дверью мягко заговорила женщина. Камердинер вошел первым и пригласил меня.