К шестой неделе пути до конвойных наконец дошло, что пленный штабс-капитан выздоравливает слишком быстро. Их вполне устраивал калека, с трудом выползающий из повозки, правда я теперь спокойно расхаживал по двору, опираясь на простенькую трость которую у кого-то выиграл Толстой. Завидев Латура, я, конечно, сбавлял шаг. Полковник прекрасно понимал, что я ломаю комедию. Я знал о его подозрениях, мы оба предпочитали помалкивать.

Федор Иванович поправлялся еще резвее. Завтраки граф уничтожал с таким остервенением, что приставленный к нам лекарь однажды не выдержал и поинтересовался, точно ли тот не заболел новой болезнью, например, обжорством.

— Не думаю, — хмыкнул Толстой. — Прекрасно лечите, доктор.

Окинув взглядом вычищенное до блеска блюдо, француз велел подать еще хлеба. Больше он о «болезнях» не заикался.

Разминая на станциях затекшие ноги, я грел уши возле возчиков. Кто принимает лошадей, где топчутся караульные, сколько минут уходит на смену упряжи — все шло в копилку. При нас французы помалкивали о пленниках. Зато с упоением костерили русские дороги, интендантов, инженеров да и родное начальство. Из этого нытья порой выуживалось больше проку.

Главным подарком оказались армейские бюллетени. На крупных почтовых дворах Латур бросал свежие сводки прямо на стол, пока офицеры грызлись из-за вина. Если верить этим бумажкам, за несколько дней русскую армию разгромили раз шесть: у Гжатска, на безымянной высоте, возле переправы, на старом тракте и еще в двух дырах, названия которых Толстой вычитывал по слогам.

На седьмой «решительной победе» граф потянул листок к себе.

— Полковник, карту бы.

Оторвавшись от тарелки, Латур нахмурился.

— Зачем?

— Прикинуть, далеко ли вы ушли.

— Бюллетени печатают для армии.

— Так я об армии и спрашиваю.

Француз молча выдернул бумагу. Толстой пожал плечами.

— Зря, — бросил я полковнику. — Теперь он начнет считать по памяти.

Окинув нас мрачным взглядом, Латур процедил:

— Вы сегодня слишком бодры.

— Дорога хорошая, — не моргнув глазом, отозвался Федор Иванович.

За окном так виртуозно и громко выматерился возчик, что лекарь поперхнулся смешком. Полковник едко приказал подавать ужин.

Вечером нас заперли в каморке над трактирной кухней. Усевшись на край моей койки, Толстой спросил вполголоса:

— Что у них под Можайском стряслось?

— Никак не могут собрать наших в кучу.

— А та позиция… которую ты нам в Архангельском на столе раскладывал?

Он имел в виду Бородино. На штабных играх я упорно загонял офицеров именно на этот рубеж. До моего вмешательства в историю Наполеону до одури требовалась громкая победа перед Москвой, а нашим было не с руки сдавать древнюю столицу без генерального сражения. Бородино идеально подходило, чтобы перекрыть обе Смоленские дороги и упереть батареи в холмы.

— Пока не сходится, — ответил я, задумчиво поглаживая непривычную рукоять трости. — Наши бросают вперед жирный арьергард, основные силы тянут дальше. Пободаются пару часов, заставят французов развернуть артиллерию, снимутся и уйдут к следующему тракту.

— Но догоняют же.

— Догоняют. Порой крепко прижимают. Потери идут тяжелые, особенно когда пушки вытаскивают из-под огня. Только всей армии целиком Бонапарт так и не увидел.

Толстой потер подбородок.

— С чего ты раньше брал другой расклад?

— В моих расчетах при французах терлись Бертье и Мюрат, Ней скакал в строю, а корсиканец не был в нашем плену. Теперь приказы строчат другие секретари. Кавалерия осторожничает, командиров прячут за спинами. Да и сам император щупает дороги.

— Боится снова нарваться?

— За второй раз стребуют доплату, видать.

Мы засмеялись. В коридоре протопали сапоги. Какой-то офицер громко скулил, что саперы возятся с мостами, а русские исчезают ровно за час до того, как на позиции втаскивают тяжелые калибры. Кажется, партизанщина расцветает и в этой эпохе, это хорошо.

— Выходит, Бородино отменяется? — спросил граф.

— Похоже. Я лишь прикидывал самый вероятный вариант. Никто не обещал, что французы сыграют по моим приказам.

— В Архангельском ты нас по этому «полю» гонял до кровавых мозолей. Мне те контуры на картах сниться начинали.

— Значит, не зря старался.

Русские продолжали огрызаться у каждого перелеска. Одно неверное движение — и отступающий арьергард оставлял в грязи пушки вместе с парой батальонов. Французы упорно ползли к Москве, однако им отчаянно не хватало главного, дня, когда Наполеон смог бы выехать на поле, усеянное трупами, и объявить кампанию завершенной.

Хотя на бумаге он выиграл эту войну уже раз пять.

Утром Толстой невинно поинтересовался у Латура насчет свежего выпуска бюллетеня.

— Нету, — отрезал полковник.

— Удивительно. Мы проспали до рассвета, а русских ни разу не разгромили.

Латур приказал закладывать лошадей.

Ковно, Августов, Ломжа слились в сплошную полосу грязи и почтовых дворов. При французах я старательно припадал на ногу. Едва на горизонте оставались лишь кучера — вышагивал вполне бодро.

Дня за два до Варшавы в правой стороне повозки появился паскудный стук. На гладкой колее он почти пропадал, зато на ухабах отдавал прямо в позвоночник. Я велел кучеру тормозить у первой же деревенской кузни.

Спрыгнув на землю, тот недовольно скривился:

— Чего опять?

— Снимай колесо.

— До Варшавы дотянем.

— Снимай, говорю.

Подошел мрачный Латур, и возчик нехотя полез за инструментом. Скинув колесо на землю, я подцепил ножом корку засохшей грязи у железного обода. В дереве зияла глубокая трещина.

— Старая, — буркнул кучер. — Еще походит.

Из кузни вытащили местного мастера. Осмотрев ступицу, поляк легонько тюкнул молотком возле трещины. Здоровенный кусок дерева упал прямо ему на сапоги.

— Вот теперь обзор отличный, — резюмировал Толстой.

Подобрав щепку, кучер принялся божиться, что собирался требовать замену сразу по приезде.

— Ваше счастье, что мы вас остановили, — процедил Латур.

Местный умелец стянул ступицу железной полосой, но гнать лошадей отсоветовал. До самого города мы тащились черепашьим шагом, а полковник то и дело всматривался вдаль.

В Варшаву вползли уже в густых сумерках. У комендантского управления нас взяла в оборот пестрая компания из адъютанта местного квартирного чиновника, а рядом суетился писарь. Последний с ходу записал Толстого штабс-капитаном, а меня произвел в графы.

После тычка в бумаги началась грызня. По одной подорожной я шел как обычный пленный офицер. Другая бумага предписывала сдувать с меня пылинки и сдавать с рук на руки только личным посланникам императора. Лекарь требовал перину, Латур — взвод охраны, а польский чиновник нагло пытался выяснить, за чей счет банкет.

— Запишите один раз и успокойтесь, — не выдержал я, пристукнув набалдашником трости по полу. — Иначе завтра выставите казне пять счетов за одного арестанта.

Поляк завис над конторкой.

— И как изволите вас писать?

— Григорий Саламандра. Штабс-капитан. Пленный.

— Тут указано «мастер».

— Это ремесло. За него двойной ужин не положен.

Толстой фыркнул и отвернулся к окну.

Чиновники еще с полчаса обнюхивали сургучные печати. В солдатские казармы нас совать побоялись, а от госпиталя открестился врач. До новых распоряжений нас спихнули в дом на Краковском предместье, где квартировало французское офицерье.

Едва за спиной засрежетал засов, Федор Иванович обошел комнату, пощупал кровати и подергал дверную ручку.

— А мы неплохо устроились.

— Скажи спасибо кузнецу, — ответил я, устраиваясь на кровати.

— Тебе спасибо. Он только молотком ударил.

— Зато как вовремя.

Утром в нашу комнату ввалилась целая делегация: эскулап, каретный мастер и польский чиновник.

Латур пригнал их всех разом, явно рассчитывая разделаться с бюрократией одним махом. Заставив меня стянуть рубаху, доктор принялся въедливо мять поврежденный бок. Благо у него уже был листик с моими записями о самочувствии. Каретник тем временем переминался у окна с обрывком ремня в руках, пока поляк нудно допытывался, с какой стати осмотр раненого влечет за собой переборку половины экипажа.

— Потому что на первой же колдобине его растрясет, — отрезал лекарь. — Швы разойдутся, и ваш идущий на поправку пленник снова превратится в лежачего больного.

Чиновник просверлил меня взглядом.

— Вчера вы изволили гулять по двору.

— Ногами — могу. А вот прыгать по ухабам внутри вашей душегубки мне пока рано.

А что? Толстой на меня тоже влияет так-то, буду вредным как он.

— Что со ступицей? — встрял Латур.

— Выстругаем новую к завтрашнему вечеру. Со старым колесом далеко не уедете.

Услышав цену, поляк попытался спихнуть оплату на французский конвой. Латур невозмутимо напомнил о местной юрисдикции этой повозки. Началась упоительная возня с бумагами, где каждый выискивал строчку, позволяющую переложить траты на соседа.

Дождавшись конца экзекуции, я натянул рубаху.

Латур молча сунул поляку под нос предписание. Там черным по белому требовалось доставить меня в Мальмезон в кондиции, пригодной для допроса.

— Пишите ремонт на конвой, — бросил полковник. — С казной будем бодаться потом.

Сокрушенно вздохнув, чиновник заскрипел пером.

Я посоветовал каретнику натянуть ремни чуть слабее. Мастер открыл рот, собираясь прочесть лекцию о французских стандартах, но, видимо, вспомнил гнилую ступицу. Кивнув, он пообещал проверить ход повозки.

Наблюдавший за этим цирком Толстой лениво потянулся на кровати.

— Ты, смотрю, уже и французские телеги под себя перекраиваешь?

— Пока только одну. — Опираясь на трость, я пересел к столу. — С малого и начинается.

Следом пришла очередь графа. Успев облачиться, Федор Иванович бодро рапортовал о богатырском здоровье.

— Поднимите-ка левую руку, — хмыкнул эскулап.

Толстой довел локоть до середины и скрипнул зубами.

— Совершенно здоровым я проснусь завтра.

— Это если я сочту нужным.

Прогулки по двору под конвоем граф себе выторговал. Вино разрешалось за ужином и в гомеопатических дозах. Толстой попытался уточнить литраж этой дозы, но доктор уже плотно насел на Латура.

График трещал по швам. Свежих жандармов ждали только к завтрашнему дню. Маршрут через Познань и Дрезден висел в воздухе. К тому же, разрешение на мою отправку в Мальмезон запаздывало, французские штабисты до одури боялись сдать личного трофея Бонапарта не в те руки.

К вечеру вся компания сползлась в общую столовую. За карточный стол сели Толстой, Латур, комендантский адъютант и некий Казимир Левицкий — капитан польских улан из варшавской квартирной комиссии.

Заявившись последним, этот Левицкий с ходу забраковал колоду, углядев на рубашках потертости. Затем приказал слуге перетащить канделябры: дескать, свет бьет по глазам. Тот факт, что капитан сидел к свечам спиной, его ничуть не смутил.

Французским он владел блестяще, зато русские слова цедил с нарочитой и издевательской расстановкой. Расспросив Толстого о службе, улан принялся обсуждать меня в третьем лице, в упор не замечая моего присутствия в метре от стола.

— Господин капитан взаправду ювелир? — процедил он, обращаясь к Латуру.

— У него и спросите.

— До меня доходили слухи, будто в России офицерские эполеты нонче раздают мастеровым.

— Одну пару выдали точно, — отозвался я, поглаживая трость. Хотелось огреть ею этого напыщенного индюка. — За всю империю расписываться не стану.

Оскалившись, Левицкий принялся сдавать.

Резались в вист. Первые две партии поляк взял играючи. Толстой откровенно плыл: путался во взятках, забывал козыри и пару раз сходил так, что его партнер-адъютант лишь стонал и закатывал глаза.

Зная Федора Ивановича, я быстро смекнул, что граф прощупывает клиента. Пора бы уже понять что первые партии Толстой сливает. Даже я, не разбирающийся в картах, это понял. А эти…

Допуская реальные промахи, Толстой обычно бесился, но сейчас в его глазах плясали довольные бесенята.

Когда улан отлучился к столику с наливками, я придвинулся к графу. Мне было скучно, да и поляк бесил. Поэтому решил разбавить томный вечер:

— Он шевелит губами, когда считает козыри.

— Заметил.

— Крупную масть прячет слева. Перед козырным ходом всегда одергивает манжету.

— И это углядел?

Я хмыкнул. Больше мы не переговаривались.

С возобновлением игры ошибки Толстого как рукой сняло. Граф действовал размеренно, не лез на рожон и почти не прикладывался к бокалу. Левицкий сначала спустил весь выигрыш, а затем мрачно распечатал второй кошелек. Чем тоньше становилась стопка ассигнаций, тем яростнее он дергал свою несчастную манжету.

Дважды Латур тактично предлагал закругляться. Поляк упрямо мотал головой.

— Еще партию.

Толстой вопросительно глянул на адъютанта. Тот равнодушно пожал плечами. Карты снова легли на стол.

Очередной проигрыш вывел улана из себя. Швырнув карты, он процедил, что русским в последнее время сказочно фартит. Сначала монарха из засады выкрадут, теперь за французским столом карманы чистят.

Латур сдвинул брови.

— Капитан, давайте без политики.

— Я говорю об офицерской чести.

Левицкий развернулся ко мне.

— Напасть на государя глубокой ночью, скрытым оружием… Такое мог спланировать только мастеровой. Человек благородных кровей считает это подлостью.

Я промолчал, сцепив пальцы на набалдашнике. Поляк явно заготовил длинную тираду и ждал моей реакции.

— То есть, вы именуете пленение императора бесчестием? — вкрадчиво поинтересовался Толстой.

— Именно так.

— И тех, кто провернул это дело, соответственно, тоже?

— Они подчинялись выскочке, не имевшему права ими помыкать.

Аккуратно сложив карты, Федор Иванович поднялся.

— Я командовал Отрядом и мой Отряд брал Бонапарта. Выходит, ваши слова относятся ко мне?

— Эм… Несомненно.

— Прекрасно. Завтра мой секундант найдет вашего.

Левицкий поклонился. Игра была окончена. Я с открытым ртом смотрел на развернувшийся кошмар. Оказавшись в нашей каморке, я скинул сюртук и хмуро спросил:

— С какой радости ты повелся на этот конфликт?

— Он начал с тебя.

— Значит, и барьер должен был быть моим. Почему ты влез?

— Он прямым текстом назвал мое дело бесчестным. У тебя свой счет, у меня — свой. Да и не разрешат тебе дуэль.

— Эскулап меня пропустит, — упрямо бросил я.

— Да он тебя без конвоя даже на лестницу не выпускает.

Крыть было нечем.

— Ладно. Потребую сатисфакции сразу после твоего выстрела.

— Ага, если врачи дадут добро, а этот лях еще сможет держать пистолет.

Делить шкуру неубитого поляка мы пока перестали.

Утром комендант воспринял новости хуже, чем лекарь — воспаление. С ходу вкатив строгий запрет на любые дуэли, он приказал Латуру запереть нас на ключ, а Левицкому пообещал кары за ссору с ценными пленными.

Полковник стоически выслушал этот поток гнева.

— Они всё равно сойдутся, — веско вставил Латур, когда фонтан красноречия иссяк. — Продержите русских под замком — поляк дождется их отъезда. Не здесь, так в Познани или Дрездене кровь прольется.

— И что прикажете делать⁈

— Какой-нибудь дальний сад, один обмен выстрелами, да лекарь под боком. После этого секунданты сворачивают дело.

Комендант долго мерил шагами кабинет. Официальный запрет остался в силе. Неофициально — Латур получил добро вывести нас на рассвете во внутренний дворик управления.

С Толстого взяли офицерское слово вернуться в камеру сразу после барьера. Граф не колебался. Как его поручитель, я выдал аналогичную клятву.

Оформляя увольнительную, штабной писарь снова отличился, намудрил с титулами.

— Увольте, пишите просто — барон Григорий Саламандра, — вздохнул я. — Для подорожной хватит.

— А звание?

— Штабс-капитан.

— Не граф?

— Граф у нас — Толстой.

Поводив глазами между нами, писарь обреченно скомкал лист.

Детали дуэли мы утрясали втроем. Левицкий притащил какого-то улана из своих, французскую сторону представлял Латур. Договорились на выстрелы из пистолетов по общему счету.

Ближе к полуночи местный оружейник приволок бархатный ящик. Пододвинув свечу вплотную, я принялся потрошить замки.

В одном пистолете кремень сидел намертво. Во втором губки гуляли, а боевая пружина шла с явным натягом. Вдобавок в стволе чернел нагар от плохой чистки.

— Этот хлам не пойдет, — заявил я Латуру.

Тут же вскинулся секундант поляка:

— Чем вам не угодили стволы?

— Условия должны быть равными. Здесь же один замок работает как надо, а второй годится разве что ворон пугать.

Мастер попытался вякнуть, что выстрелят оба. Не вступая в дискуссию, я затребовал инструменты, скинул замки и бросил их на салфетку. Пары щелчков хватило, чтобы разницу уловил даже вредный полковник.

— Тащите другую пару, — скомандовал Латур.

Пыхтя, оружейник сгреб детали и испарился. Левицкий не проронил ни слова.

Через час на столе лежала новая коробка. Проверив крепеж кремней, спуск и чистоту каналов, я кивнул французскому посреднику. Оружие годилось.

На задний двор нас вывели еще до рассвета. Звякнув засовом калитки, Латур оставил снаружи двух жандармов, французский полковник явно спешил провернуть дело без лишних глаз.

Место для барьера польский секундант присмотрел ровное, меж двух старых лип. Француз отмерил двенадцать шагов. Прошлись по очереди — вышла полная ерунда: улан шагал от бедра, а штабной семенил. Пришлось вмешиваться. Стянув с оружейного ящика кожаный ремень, мастер любезно указал его длину, я отмерил дистанцию сам. Перекинул ремень, загнал в сырую землю колышек — с математикой спорить не стали.

Эскулап долго примерялся со своим баулом. Сперва сунулся было к Толстому, затем покосился на улана и в итоге бросил саквояж у корней липы — ровно посередине, чтобы успеть добежать к любому.

Правила зачитали вслух. Противники встают у кольев, стволы в землю. Француз-секундант считает до трех. На счете «три» можно вскидывать оружие и бить. По одному заряду на брата. Выстрелишь раньше — пулю потеряешь, а противник ответит не спеша.

Оружие мы с поляком принимали в четыре руки. Оружейник при нас отсыпал порох, вогнал пули и прибил заряды, тщательно прощупав глубину шомполом и мазнув взглядом по кремням, я протянул один ствол Федору Ивановичу.

Внешне я оставался само хладнокровие, рука даже не дрогнула. А вот внутри всё стянуло тугим узлом. В этом чертовом веке граф стал единственным человеком, которого я мог без натяжки назвать другом. И сейчас он стоял в варшавском саду напротив взбешенного поляка, сжимая пистолет, который я сам же и проверил.

— Как плечо? — негромко спросил я.

Толстой приподнял левую руку чуть выше пояса.

— Терпимо.

— Раньше команды не дергайся.

— Без тебя разберусь, — хмыкнул он.

В последнюю минуту польский секундант попытался замять дело. Левицкий милостиво согласился признать свой тон за картами «излишне резким», но забирать слова о бесчестье наотрез отказался. Противники разошлись по местам.

Улан встал вполоборота. Толстой опустил пистолет вдоль бедра. Француз вскинул руку:

— Раз… два…

Грохнул выстрел. Левицкий ударил до срока.

Графа мотнуло. Правое плечо дернулось назад, ткань на рукаве потемнела. Забыв к чертям о секундантском политесе, я бросился к другу, но проворный эскулап уже кромсал ткань ножницами.

— Федор Иванович⁈

— Стою, — сквозь зубы выдавил Толстой.

Пуля лишь чиркнула по касательной, распоров кожу, но крови натекло порядочно. Первые секунды в глазах рябило от алого. Лишь когда граф упрямо сжал и разжал пальцы, меня отпустило.

— Кость цела, — резюмировал врач. — Руку поднимете?

Толстой медленно вскинул ствол. Доктор наложил тугую повязку, оставив плечо свободным.

За моей спиной уже грызлись секунданты. Поляк с пеной у рта доказывал, будто его подопечный услышал первый слог последней команды. Француз упирался: было только «два». Латур подтвердил то же самое.

— Условия оглашались при всех, — отрезал я, сдерживая злость. — «Три» не прозвучало.

Французский секундант подвел черту:

— Капитан выстрелил до команды. Заряд истрачен. Граф имеет право на ответ.

Поляк оттащил побелевшего Левицкого в сторону. Деваться улану было некуда — отказываться от правил после собственного фальстарта он не мог, иначе покрыл бы себя несмываемым позором. Спустя минуту он понуро вернулся к барьеру. С пустыми руками.

Толстой перехватил пистолет поудобнее.

— Сдюжишь? — шепнул я.

— Вполне.

Француз дал отмашку стрелять по готовности. Целился Федор Иванович мучительно долго. Сначала ствол смотрел Левицкому ровно в грудь, затем вильнул вправо. Замысел графа дошел до меня лишь за мгновение до выстрела.

Снова грохнуло. Капитан охнул, схватился за пробитое предплечье и осел на заботливо подставленный слугой стул. Врач сноровисто промыл рану — кость и тут оказалась цела.

Сдав мне разряженный пистолет, Толстой подошел вплотную.

— Глубоко вошла?

— Тебе шкуру попортило, ему мясо порвало.

— Как и заказывал.

Я поверил. На тренировках в Архангельском он надырявил достаточно мишеней, чтобы на двенадцати шагах укладывать пулю ювелирно в цель.

Теперь предстояло закрыть скандал. Польский поручитель популярно объяснил своему стрелку диспозицию: фальстарт — это клеймо. Если после ответной пули улан продолжит качать права, полк узнает и про грязный язык, и про глухоту на барьере.

Мировую составили в два счета. Левицкий письменно отказывался от слов о бесчестии графа Толстого и Григория Пантелеевича. Свое личное мнение о похищении Бонапарта он мог оставить при себе. Пробежав глазами текст, капитан криво нацарапал подпись левой рукой. Мы расписались ниже.

Бумагу Толстой сунул мне. Рук они, естественно, друг другу не подали.

Финансовую сторону утрясли быстро. Левицкий брал на себя эскулапа, испорченный мундир графа и сутки простоя конвоя, врач наотрез запретил трястись в дороге до утра. Латур же получил железобетонный повод доложить коменданту о мирном разрешении конфликта и вполне этим утешился.

К полудню улану доставили счет. В ответ прискакал его секундант: Левицкий предлагал закрыть долг вечером. За карточным столом.

— Он что, снова отыграться хочет? — я недоверчиво хмыкнул.

— Именно, — кивнул Толстой. — Теперь у него просто свербит.

Вечером поляк приперся с замотанной рукой. Карты он тасовал левой и поначалу осторожничал, отчаянно пытаясь отбить утренние издержки на лекаря и прочий ущерб. Толстой не язвил и не гнал лошадей, просто меланхолично принимал ставки.

Слив две партии подряд, Левицкий психанул и поставил на кон дорожную коляску. За нее он требовал простить утренний долг и вернуть всё продутое накануне.

— Коляска-то ваша? — прищурился граф. — Не полковая?

Улан огрызнулся, что брал ее прошлой весной на свои кровные.

Пришлось вмешаться. Проверив купчую, я потребовал приписать условие, что после нашего отъезда Левицкий забирает нашу старую развалюху со свежей ступицей. Так сделка выглядела хоть немного приличнее.

Эту партию он тоже проиграл.

Пытаясь спасти экипаж, капитан швырнул на стол пару собственных рысаков. Секундант шипел ему в ухо, умоляя остановиться, но Левицкого уже понесло. Через четверть часа кони сменили владельца.

Федор Иванович вежливо попросил оформить передачу имущества до завтрака. Говорил он безэмоциональным тоном, даже не пытаясь добить противника издевкой. Поставив кривую подпись, улан отшвырнул колоду. Больше он к ней не притрагивался.

Слуги потянули в залу подносы с едой. За стол уселась вся честная компания: секунданты, французские штабные, лекарь и Латур. Ужин упорно именовали примирительным.

Латур отвел графа в сторонку, он просил графа до полуночи гулять по дому и двору, но за ворота — ни ногой. Ровно в двенадцать мы оба должны сидеть в каморке.

— Даю слово, — кивнул Федор Иванович.

С меня клятв брать не стали. В глазах французов я оставался хромым калекой, не способным далеко ускакать от приставленного к двери жандарма.

Стоило Латуру отвернуться, как мы обменялись взглядами.

За столом собралась пестрая компания. Первый бокал Латур поднял за примирительный исход дуэли. Сержант Бошан, только что сдав караул, опрокинул стакан и бахвально заявил, что при нем ни один арестант не пропадет.

— Зато в Борисове вы до утра стерегли пустую телегу, — тут же приложил его молодой жандарм.

Бошан принялся горячо оправдываться: русских, дескать, давно перенесли в дом, а приказа снимать пост не поступало. Более того, в темноте сержант не сразу разобрал силуэт и дважды грозно потребовал у повозки пароль. Переводчик радостно сообщил полякам, что бравый вояка всю ночь допрашивал телегу. Улан Левицкий заржал. Бошан побагровел, за его бдительность с удовольствием выпили еще раз.

Эстафету перехватил лейтенант Дюпре. Под Оршей его часовой заметил в кустах темную массу и услышал тяжелый топот. Роту подняли в ружье, соседям полетел гонец с воплями о казаках, артиллеристы с матами раскатили пушки. На рассвете в овраге обнаружилась сбежавшая корова, волочившая за собой деревянное ведро.

— А в рапорте вы расписали атаку двух десятков всадников, — хмыкнул Латур.

— Стояла кромешная тьма, полковник, — ничуть не смутился Дюпре. — А тварь резво двигалась.

Польский секундант педантично заметил, что корова не числилась на французском довольствии, а значит, байка не тянет на полковую.

Русские дороги кляли почти в каждом тосте. Чтобы обернуть это в свою пользу, я предложил вливать в себя штрафную всякий раз, когда кто-то ругает наш тракт — за здоровье тех, кто по нему все-таки пробрался. Французы радостно ухватились за идею. Первым налип Латур, помянув колдобины под Ломжей, следом — польский чиновник, снова занывший о стоимости нашей ступицы.

— А за Варшавой дорога получше будет? — невинно поинтересовался я, пока поляк цедил вино.

— До Ловича терпимо. Дальше Кутно, Познань… Зато в Познани вы свалитесь на голову другому конвою.

Распалившись, чиновник затребовал ведомость, чтобы ткнуть Латура носом в графу оплаты почтовых лошадей. Придвинув канделябр, я помог распухшему от вина поляку найти нужные строчки. Заодно срисовал перечень станций и фамилию капитана Делорма, которому нас собирались сдать с рук на руки.

Наш эскулап исполнял свой долг своеобразно. Каждую новую бутылку он изымал на дегустацию, прежде чем позволял налить раненым. К третьей таре доктор забыл, что именно проверяет, и принялся дегустировать всё по второму кругу.

Тем временем Толстой ужесточил правила: проигравший в карты либо пьет, либо травит правдивую армейскую байку. Офицеры честно пытались рассказывать, но после издевательских поправок товарищей всё равно хватались за стаканы. В какой-то момент польский интендант выставил на кон бархатный футляр с тонким ювелирным инструментом — щипцами, надфилями и отвертками, будто специально для меня. Обыграв его, я хладнокровно забрал шкатулку и спрятал за пазуху.

Левицкий играл мрачно. Отчаянная попытка вернуть проигранную утром коляску обошлась ему в лишнюю пару кувшинов крепкой горелки.

К десяти вечера дисциплина окончательно посыпалась. Подошло время смены караула. Отдыхавшие жандармы должны были сменить двух трезвых у входа, но Латур уже вовсю чертил выпитые бокалы на обороте старой карточной записи. Сержант Бошан, получив ружье, вывалился во двор, где тут же принялся трясти кухонного мальчишку, требуя правильный пароль и забывая отзыв.

Потом высянилось, что нас ждали Лович, Кутно, Познань. Дальше — Силезия и Дрезден. В Познани нас перебрасывали на баланс капитана Делорма. На всю дорогу до Мальмезона штабные закладывали полтора месяца.

Выскользнув во двор под предлогом осмотра нашей новой коляски, я быстро оценил обстановку. Лошади мерно жевали овес в конюшне, упряжь висела на стенах. У хозяйственных ворот — ни души. Бошан всё еще терзал поваренка где-то у черного хода. Вдвоем мы могли бы запрячь рысаков и раствориться в темноте задолго до того, как Латур прочухается и соберет своих пьяных стрелков.

За спиной скрипнула дверь.

На крыльцо вышел Толстой.

— Который час?

— Без четверти полночь.

Федор Иванович окинул взглядом двор, задержался на темной громаде ворот и посмотрел на дом.

Расстояние до конюшни — двадцать шагов. Но граф дал офицерское слово. Если я сорвусь один, французы моментально решат, что Толстой в доле. Никаким клятвам больше не поверят, и до самого Парижа он поедет в кандалах.

Мы вернулись назад. Внутри Федор Иванович даже помог окосевшему Латуру согнать жандармов в кучу. В полночь мы перешагнули порог своей каморки и дождались, пока снаружи закроется засов.

Из Варшавы мы выкатились на рассвете. Карета Левицкого, запряженная его же сытыми рысаками, шла мягко. Врач сразу засунул кувшин с горелкой под свое сиденье, категорически запретив обсуждать лечебные свойства алкоголя до самого Дрездена. Латур, хмурый от похмелья, прижимал к груди пакет с документами.

Сам Левицкий стоял у комендатуры, мрачно сверля взглядом свой бывший экипаж. Толстой даже не повернул головы в его сторону.

Полтора месяца… А в это время война развивалась для меня непредсказуемо.