Под первым приказом Юсупов черканул свою подпись и едва не посадил кляксу, пальцы мелко дрожали. До французов лежали десятки верст осенней распутицы, тянулись обозы, рыскали казачьи разъезды, гнили у дорог мертвецы. Чернила подсохли.

Батюшка в столице орал о безумии, матушка со слезами гнала домой. Ее свернутое письмо Юсупов утром сунул в ящик стола, под рапорты с потерями.

Под штаб реквизировали контору управляющего. Красное дерево завалили картами, ведомостями, мятыми донесениями партизан. У окна писарь Сперанского царапал пером бумагу; Пестель рылся в счетах; Сергей Муравьев-Апостол ругался с молодыми поручиками из-за местных проводников.

Да, в Петербурге половина этих господ до хрипоты рассуждала бы об отечестве, но здесь болтовня выветрилась, мерилом всему стали запасной конь да угрюмый мужик, способный провести сотню через чащу и никому потом не проболтаться.

— От Фигнера. — Сергей Муравьев-Апостол швырнул на стол измятый лист. — Двух французских связных взяли. Пакет отправили Барклаю. Ночью разобрали мост у безымянной речки. Их генерала ранили, чин выясняют.

— Убыль?

— Двоих стрелков посекло. Казак пропал. Проводник вернулся.

Пестель занес запись в журнал.

— Врачебные ящики у Фигнера?

— Один полон, второй выпотрошили.

— Откуда даем?

Пальцем в ведомость Пестель уперся сразу:

— С третьего двора, от Сперанского. Управляющий требует бумагу. Вчера Давыдову отдали две подводы, теперь трясется над каждым тюком.

Писарь вскинул голову:

— Михаил Михайлович приказал с третьего двора под запись отпускать!

Юсупов хмуро заметил:

— Пишите: для раненых фигнеровской партии и казаков.

— Управляющий заартачится…

— Пусть катится к черту.

Насупившись, писарь склонился над листом. Муравьев-Апостол подтянул к себе карту.

Штаб со скрипом пережевывал повседневную рутину. У Юсупова были люди и деньги, сам Сперанский с поддержи Варвары отлично справлялся с Отрядом. Войсковую часть тащили офицеры, в лесах рвали жилы Фигнер с Давыдовым. Все держались друг за друга и кое-как удерживали то, что собрал Саламандра.

В Архангельском Григорий Пантелеевич гонял их до седьмого пота. Борис вспоминал как за окнами переминались лошади, в соседней зале грызлись Толстой с Давыдовым, а Саламандра, щуря красные от недосыпа глаза, долбил вопросами:

Командир убит — кто принимает людей?

Связь висит на одном казаке — с кого спрос при перехвате?

У неприятеля выбило начальника штаба — куда бить?

Партия уходит в лес на три дня — кто ее кормит?

Сил мало: резать генерала или жечь мост?

Браваду Саламандра терпел минуты две. Затем требовал назвать число подвод, время марша, запасных коней и следующего гонца. Цифры, только цифры.

Юсупов встряхнул голову, будто смахивая наваждение.

К полудню привезли Кульнева.

Двое солдат внесли генерала в кресле с осторожностью. Кульнев обложил обоих, велел придвинуть его к карте и сделать лица попроще. Муравьев-Апостол развернул кресло к столу.

Огромные колеса, дубовая спинка, ремни, рычаги — работа старика Кулибина. Кульнев зло налегал на обода и огрызался при каждой попытке помочь.

Записку Кулибина Юсупов прочел, старик писал, что Саламандра обещал поставить Кульнева на ноги, а пока надобно на этом кресле покататься. Зная Григория, Юсупов не сомневался в его обещании, хотя верилось с струдом.

Палец Кульнева уперся в район Можайска.

— Что там?

— Стычки у старых батарей, — сразу отозвался Муравьев-Апостол. — Француз давит по тракту. Наши держатся часа три, потом отходят. На переправе спалили настил.

— Резервы?

— Стянули к следующему рубежу. Давыдов требует свежих лошадей.

— Надо выдать. Завтра попросит пехоту, тогда кони тем более понадобятся.

Пестель зашуршал бумагами:

— Отдадим Давыдову — северная линия оглохнет.

Кульнев перевел взгляд на Юсупова.

— Решайте. Лошадь в поле втрое дороже той, что «сидит» в бумагах.

В памяти отозвался голос Григория: «Считайте потери при каждом шаге».

— Давыдову выдать половину. На северную линию отобрать выносливых гонцовских коней. Пестель, пишите. Сергей Иванович, проводников — к казакам. Платить серебром.

— Сделаем, — кивнул Муравьев-Апостол.

Кульнев покосился на карту.

— Решение дрянь. Зато без дыр.

Писарь без проволочек набросал расписку. За столом заговорили о текущей обстановке на войне, взялись за Можайск.

У бродов и старых редутов карту усеяли кресты. Французы перли вперед; русские огрызались, дрались насмерть и отходили мимо горящих деревень. Вязкая рубка, где жерновами служили люди.

— Он ждал Бородина, — сказал Юсупов.

Кульнев провел ладонью по столу.

— Он ждал чего-то понятного. Мы Бонапарту сухожилия подрезали. Бертье выбыл, Мюрата нет. Теперь француз каждый мост щупает.

— Значит, саламандрового Бородина не будет?

— Будут мелкие бои. Десяток стычек выпьет больше крови. Москва открыта.

Исчерченная бумага сулила бесконечные задержки. Красивого сражения не предвиделось.

Юсупов выпрямился.

— Сперанскому: склады держать наготове, подводы — в упряжи. Сводки от Можайска тащить прямо сюда. Любой слух о Саламандре и Толстом — ко мне.

Юсупов слушал, как за окном ржут кони и на дворе матерится фурштатский офицер.

Григорий Пантелеевич не учил их побеждать, он вколачивал в головы, что делать в такой день. Мастера здесь не было, зато Штаб работал.

Утром зачастила вереница вестовых. Первым объявился казачий урядник с затертой до дыр запиской от Фигнера. Следом волостной староста через переводчика-проводника вытряс душу из интендантов, добиваясь расписки за двух уведенных ночью лошадей. Через час новый гонец доложил, что французы приставили к связным офицеров и выпускают их крупными группами.

Кульнев нависал над столом из кулибинского кресла и разделывал каждого доносчика одними вопросами: где, когда, сам видел или чужой треп пересказываешь?

— Красоты слога прибереги для реляций, братец, — оборвал он урядника. — Давай суть.

Казак, за ночь явно наслушавшийся слов и покрепче, даже глазом не моргнул.

— Суть простая, ваше превосходительство. Француз связных нынче бережет. Один пакет с бою взяли, второй офицерик под шинелью прятал. Все равно нашли.

— Кто брал?

— Партия Александра Самойловича да наши казаки. Местный мужик оврагом вывел.

— Потери?

— Казака зацепило. Стрелок жив, только ногу свихнул.

— Куда раненых отправили?

— В третий двор, — отозвался Муравьев-Апостол, не поднимая головы. — По вчерашнему распоряжению князя. Врачебный ящик уже там.

За столом говорили только по существу, как будто они вновь на учениях в Архангельском и это многих успокаивало. Кульнев этим спокойствием молодых восхищался, не понимая откуда оно.

Сам Фигнер в этой кутерьме не показывался. За него говорили люди, партизан собрал тех, кто прежде действовал порознь: казаков, егерей, старост, беглых возчиков, уже понюхавших французского пороха. Толпа рубак ради одного лихого наскока его не занимала.

Великая армия волокла за собой раздувшиеся обозы и фураж. Нитки торчали отовсюду — выбирай и дергай. Местные вели партизан лесными тропами, казаки резали разъезды.

— Просит новых проводников и серебро, — Сергей Муравьев-Апостол пробежал глазами вторую записку.

Слово «лешие» давно гуляло по французским бивуакам: сперва солдатской шуткой, потом суеверной бранью. Фигнер распоряжался этим страхом, одному пленному показывали истоптанную землю, где прошли всего пятеро казаков, и давали насчитать целый эскадрон. Другому позволяли подслушать разговор о засаде у дороги, когда стрелки уже топали к дальней переправе.

— Шайкой их теперь не назовешь, — тихо произнес Муравьев-Апостол. — Почти правильное войско.

— Войско, — хмыкнул Кульнев.

Юсупов добавил:

— Деревни должны держать нашу сторону. Обозлим мужиков — ослепнем.

Пестель молча заскрипел пером. Еще недавно подобные слова отдали бы сухой канцелярщиной, у каждого перед глазами стояли «глаза»: мальчишка на опушке, баба у колодца, считающая телеги, дед, который проведет сотню мимо топей.

За полдень прискакал вестовой от Пахомова.

Писарь развернул бумагу, начал диктовать и осекся. Юсупов выхватил лист из его пальцев. Кривой почерк расползался между бурыми пятнами.

«Вышли чисто».

К вечеру в штаб приволокли стрелка из той же партии. Его напоили водой, и Кульнев сразу прижал парня к стенке. Парнишка не юлил, бравадой не давился. «Аврора» под управлением Ивана вывела их к тракту. Пахомов знаками расставил номера, указал позиции. Из пневматики сработали, француз спохватился, когда наши уже растворились в лесу, люди доверяли друг другу.

К сумеркам принесли очередную весть.

Загнанный офицер сунул пакет Муравьеву-Апостолу. Сергей Иванович быстро прочел, тяжело взглянул на Юсупова и молча передал лист Кульневу.

— Нея зацепили, — каркнул генерал. — Три источника подтверждают. Маршала выбили из седла. Жив, плох. Француз удваивает охрану штабов.

— Кто бил?

— Фигнер доносит про казаков на тракте. Пахомов черкнул, что «Аврора» там крутилась. Подробностей нет.

Раненых генералов заносили в отчеты цифрами; имя Нея меняло расклад. Бонапарт снимет сотни солдат с передовой и привяжет к штабным каретам.

Никто не заорал «ура». По лицам, однако, прошла одна и та же мысль, Отряд пережил пленение своих создателей и продолжал жрать неприятеля.

На следующий день пожаловал Сперанский и с порога потребовал расходные книги.

Князь встретил его у крыльца. Двор был в возбуждении, между гружеными подводами бегали люди, вестовые остужали загнанных лошадей, писарь до хрипоты торговался с управляющим за каждую меру овса. Стянув перчатки и отдав их слуге, Михаил Михайлович прошел мимо штабных карт. Внимание его осталось во дворе — на лошадях и возчиках.

Голова у Сперанского работала по-своему. В конторе ему сразу очистили место. Писарь Сперанского уже выводил заголовки на чистых листах, пока остальные усаживались.

Юсупов давал деньги и титул; Сперанский связывал все таким порядком, что интенданты отвечали головой за каждый выпавший гвоздь.

Вскрыли пухлый пакет из Твери. Екатерина писала, что под Тверью собирали свежие «Авроры». Баллонов остро не хватает. Кожа для ремней пришла дрянная, холстина для чехлов сносная, стекла для оптики надо доводить. Новых мастеровых посадили на казенный паек, семьи расселили по дворам. Кузнецы воют от качества металла, Кулибин бракует железо так, будто кривые полосы ему кует сам Бонапарт.

Последний пассаж Юсупов прочел вслух. Кульнев криво усмехнулся:

— Прав Иван Петрович, на гнилом железе далеко не уедешь.

Под новой строкой Юсупов поставил роспись. Пальцы больше не дрожали.

— Кулибину что отпишем? — напомнил Пестель.

— Железо выделили. Пусть готовит испытания и бережет людей.

Сперанский посмотрел на князя с явным одобрением.

— Государственный подход.

— Скорее подход Григория Пантелеевича.

При имени Саламандры все замолчали. Пестель отложил перо, Муравьев-Апостол отвернулся к окну. Отсутствие главного мастера и без того тянуло жилы.

Кульнев первым оборвал паузу:

— Что с обменом?

Сперанский снял очки и медленно протер стекла батистовым платком.

— Вопрос подняли через Государя. Маршал Удино жив, сам Беверлей к нему ходит, содержание достойное. Момент для обмена прощупываем.

— Осторожность Григория из плена не вытащит, — прорычал Кульнев.

— Государь пошел другим путем. Григория Пантелеевича официально признали офицером и задним числом произвели в штабс-капитаны. Через парламентеров Двор потребовал полный отчет о его здоровье, со ссылкой на правила войны.

Юсупов буркнул:

— Звание свободы не дает.

— Они заставляют французов вести протоколы, — ответил Сперанский, возвращая очки на переносицу. — Сгноить гражданского, пусть и барона, легко. С русским штабс-капитаном сложнее, пока Петербург шлет официальные запросы.

Исписанные листы лежали перед Юсуповым аккуратными стопками. Все грамотно, но ничтожно мало. Саламандра дал им оружие, натаскал людей, свел чиновников с гениальными механиками.

Дальше за столом снова закипело. Писарь выправлял формулировки для партизан, Пестель выбивал отдельную строку под врачебный запас Фигнера.

Когда офицеры разошлись по поручениям, Сперанский задержался в дверях.

— Вы злитесь, князь.

— Делу мешает?

— Пока подписи ставите — помогает. Начнете ломать перья, скажу.

Впервые за день Юсупов позволил себе злую усмешку.

— Всегда находите слова утешения?

— Нет, этого я не умею.

Реформатор вышел в коридор.

На следующий день раскатали карту восточных уездов.

Когда Юсупов вошел в контору, Пестель только добрался до ночных донесений, а Сергей Муравьев-Апостол втыкал свежие булавки под Можайском. Кульнев сидел у стола, ноги он укрыл и теперь буравил карту хмурым взглядом кавалериста перед атакой.

На бумаге смешались старые редуты, сгоревшие переправы и можайские тракты. Там французские колонны давили с рассвета до сумерек; из дворов подчистую вывезли хлеб. На безымянных высотах огрызались пушки, неровная цепь боев стягивалась вокруг Можайска, душила.

Места для генерального сражения среди этой каши не находилось.

— Сводка Давыдова. — Муравьев-Апостол шлепнул на стол лист. — Неприятель вновь навалился у старой дороги.

Пестель придвинул вторую бумагу.

— От Фигнера. У переправы взяли новых связных. В пакетах приказы: щупать левый фланг, гнать фураж. Артиллерия вязнет безнадежно.

Узловатый палец Кульнева прошел вдоль тракта.

— Француз ищет простор для маневра.

— Для генерального боя? — спросил Юсупов.

— Для удара, который пригвоздит нас к месту. Разница большая.

Юсупов склонился над отметками. Еще в Архангельском Саламандра ставил на Бородино. Расчет был простой, Бонапарту требовалась громкая развязка до Москвы, русские древнюю столицу без большой свалки не отдадут. Местность, политика, давление Двора гнали обе армии к страшному узлу западнее города.

Тогда Григорий Пантелеевич гонял их по картам до седьмого пота: куда увести обозы, где держать запасные подводы, как вытаскивать раненых. Великой баталией он не любовался даже в мыслях. Выискивал трещины и прикидывал, как помешать Бонапарту превратить одну победу в развал русских тылов.

Утренние донесения давали картину иную, чем ту, что пытались обыграть они на учебных играх в Архангельском.

— Я не вижу стягивание сил к одному полю, — сказал Юсупов. — Мосты, арьергардные стычки, отходы. Возня на десятках дорог.

Кульнев поднял глаза.

— Мы выбили их из колеи. Бертье мертв — приказы вязнут. Мюрат в могиле — кавалерия топчется. Нею пустили кровь — командиры крадутся с оглядкой. Император загремел в плен и еле выбрался. Государь предложение о мире отвергает. После такой оплеухи Бонапарт трижды проверит брод, прежде чем сунется в воду.

Пестель нахмурился над журналом.

— Они все равно прут на Москву.

— Прут, — отрезал Кульнев. — До битых им далеко. Силы полно, злости еще больше, развязки жаждут. А получают мост, перелесок, арьергард, высоту на три часа. Потом отход. Потом новая грязь.

Сергей Иванович заговорил почти шепотом:

— Выходит, бородинский расчет Григория Пантелеевича расходится с делом.

— Скорее всего, — ответил Юсупов.

Кульнев с силой ткнул в карту.

— Зарубите на носу: большого Бородина пока не видно. Получите десяток боев, где солдаты лягут без красивых названий.

За столом стихли даже перья. Отмена генерального сражения никого не спасала. Русские истекали кровью у безымянных переправ, француз пер к Москве. Все толкало войну в сторону, которую Саламандра не успел предусмотреть. Они устраивали мозговые штурмы, как называл их Саламандра, и приходили к интересным выводам.

Сперанский смотрел на молодых людей и восхищался идеей Саламандры. Мастер создал драгоценность — Штаб. И сейчас этот штаб начинал сиять. Они размышляли не хуже тех офицеров, что сидят в ставке Кутузова.

Ближе к вечеру пришла весть. Во двор влетел взмыленный казак. Следом в контору ввалился офицер из людей Фигнера.

— Саламандру и графа Толстого увезли.

Кульнев рванул колесо кресла; половицы скрипнули.

— Куда?

— На запад, в Париж.

Кульнев впился взглядом в Юсупова.

— У ближайшей опушки их уже не отобьешь, князь.

— Знаю.

— Тогда готовьтесь к долгой войне.

— Наскоков с нас хватит. Будем прокладывать дорогу к Мастеру.

Генерал довольно усмехнулся.

С наступлением ночи контора кипела. Справа теснились сводки от Можайска. Слева легли карты западных трактов. Штаб прокладывал дорогу на Париж.