Ствол пистолета упирался мне в лоб. Одно движение пальца — и конец. Кажется, Император свихнулся. Удивительно, за какие пустяки цепляется сознание в такие минуты: грязь возле замка, потертая рукоять, неровный ноготь на большом пальце Бонапарта.

В лазарете все застыли изваяниями. Даву стоял по правую руку от Наполеона. Жандармский унтер, чей пистолет позаимствовали, выглядел так, словно мечтал провалиться сквозь землю. У двери стоял адъютант Мюрата, который принес весть о смерти своего короля.

— Сир… — негромко позвал Даву.

Наполеон смотрел мне в глаза. После известия о Мюрате он словно с катушек слетел. За свободу императора уже заплатили Рустам, Бертье, Мюрат и еще куча людей. Я стоял перед ним как олицетворение всех потерь.

Я не могу сказать, что испугался, все же я достаточно пожил. Более того, я уверен, что историю уже повернет по другому пути, уж сильно я успел наследить в этой войне, да и в целом в мире. Возможно, на моей физиономии все это отразилось, иначе я не могу объяснить дальнейшее.

Еще несколько секунд дуло давило на кожу, затем Бонапарт начал медленно опускать оружие.

На уровне моей груди пистолет остановился, потом ствол пошел ниже.

— Теперь мы квиты, господин Саламандра.

О как. Точно злопамятный. Он мне отомстил за такой же момент, когда я пригрозил ему? Вот же мелочный. Я еле сдержался от ухмылки.

Квиты мы, разумеется, не были, слишком уж много он потерял за свою свободу.

Пистолет он протянул Даву рукоятью вперед. Маршал принял оружие и буднично передал унтеру.

— Ваши люди слишком легко расстаются с оружием, — бросил Наполеон.

Унтер-офицер побледнел:

— Сир…

— После.

Бедняга убрал пистолет с бережностью.

— Пленных готовить к отправке, — распорядился Наполеон, обращаясь к Даву.

— Будет исполнено, сир.

— О смерти короля Неаполитанского в войсках объявить чуть позднее.

— Понимаю.

Наполеон повернулся ко мне.

— Господин Саламандра, я хочу знать устройство «Улья» и подробности сообщения этой… драгоценности.

Я прикинулся ветошью.

— Ни один мастер не откроет свой секрет. А по поводу сообщения — не понимаю о чем речь.

Бонапарт медленно сжал кулак и разжал. Больше он на меня не взглянул. Н что-то бросил про то, что узнает все тогда другим способом. Свита покинула лазарет в гробовой тишине, французы расступались перед императором. Едва двери закрылись, жандармы вернулись на свои места,

Даву смотрел вслед государю, потом повернулся к своим людям. Перед нами вновь стоял Железный маршал.

— Двое к Саламандре. Один к графу. Переводчик — неотлучно. Лекарям передать: утром оба должны быть готовы к осмотру. Посторонних вон. До особого распоряжения с пленными разговаривают только лекари и охрана.

Пока жандарм повторял приказ, врач помог Толстому лечь, Федор Иванович не сопротивлялся, видать силы иссякли.

Даву подошел к моей койке.

— Жить вы будете, господин Саламандра. Постарайтесь не добавлять лекарям работы.

После пистолета у лба даже суровый Даву казался едва ли не благодетелем.

— Это приказ или вы так заботу проявляете?

Маршал проигнорировал мой вопрос. Наполеон велел довезти пленника — Даву довезет.

Маршал вернулся к столу, офицер снова заскрипел пером. У моей койки вырос еще один караульный.

Толстой слегка повернул голову в мою сторону.

— Жив? — спросил он по-русски.

— Пока да.

Я ждал привычной порции яда: опять все рассчитал, кроме спасения своей шкуры. Толстой не говорил ничего лишнего.

Я думаю, что он не до конца понимает то, что поизошло.

За эти десять минут мир лучше не стал. Мюрат умер, Даву обложил нас караулом, впереди ждал Мальмезон под французскими штыками, а меня едва не пристрелили. Зато Толстой снова говорил со мной по-человечески, без желания придушить.

— Странный ты друг, Федор Иванович.

На его губах мелькнула слабая усмешка.

— Уж какой есть, Григорий Пантелеевич.

Он закрыл глаза, лекарь поправил одеяло, а я остался под присмотром конвоя, слушая команды французов.

Французы готовились к конвоированию. Ближе к закату Толстой потребовал карты, я всерьез заподозрил, что жар высушил ему мозги. Любой нормальный человек после всех этих событий будет рассчитывать как ему быть дальше, но это же «Американец». Федору Ивановичу понадобились колода и вино. Причем вино шло вторым пунктом, естественным дополнением к картам.

— Карты, господин граф? — Французский унтер переспросил, решив, что ослышался.

— Именно. Попроси я пушку, доктор наверняка расстроился бы.

Медик окинул Толстого подозрительным взглядом, покосился на меня.

— Полчаса. Никакого волнения.

— Полноте, доктор, карты без азарта напоминают молитвенник с картинками.

— Тогда пятнадцать минут.

Толстой прижал ладонь к груди с видом оскорбленной невинности:

— Признаю: французская медицина безжалостна, зато поразительно скора на решения.

Так началась его первая партия. Попытки бежать Толстого не интересовали. Он охотно примерил роль раненого русского аристократа, бретера и гуляки, которому смертельно скучно в лазарете. Роль была ему впору и надежно скрывала все, чего посторонним видеть не полагалось.

Колоду принес молодой лейтенант, рожа у него была такой, будто он выполнял поручение государственной важности. Следом приковылял капитан с рукой на перевязи. Караул у дверей насторожился, переводчик устроился поблизости. Врач занялся склянками, однако прислушивался к каждому слову.

Под плечо Толстой подложил скатанную шинель и устроился на боку. Дышал он с трудом.

— Господа, играть на деньги в нашем положении сомнительно. Я в плену, вы на службе, кругом одна неопределенность. Предлагаю ставить мелкие услуги и удобства.

— Какие именно? — оживился лейтенант.

— Свечу. Чистый стакан. Право официально назвать ваше пойло целебным отваром. Что-то подобное. Может сведения…

— Сведения? — Капитан недоверчиво приподнял бровь.

— Разумеется. К примеру, имя сегодняшнего начальника караула. Мне же нужно знать, кому высказать все, что я думаю о здешних подушках. Еще пригодился бы список тех, кто из вашей братии чаще жульничает. Для пленного сведения первой необходимости.

Французы переглянулись. Капитана забавляла бравада графа, лейтенант уже предвкушал легкую победу. Да и вытянуть больше информации от начальника Отряда, коим был Толстой, им нравилась. Правда, они не знали, что оба крупно просчитались.

Первую сдачу Толстой проиграл, что меня удивило. Такое ощущение, что он никогда прежде не держал карт в руках. Лейтенант сгреб взятку с детским восторгом.

— Рисковали вы зря, господин граф.

— Вся моя жизнь — сплошной риск, месье. Иногда даже с прибылью.

— За проигрыш расскажете мне русское ругательство. А то есть у меня ленивая лошадь. Хочется иногда сказать что покрепче.

— С удовольствием. А следующую сдачу поставим на свечу.

Капитан рассмеялся и потребовал продолжения. Врач, якобы поправляя бинты, подошел ближе.

— Доктор, не желаете присоединиться? — вкрадчиво спросил Федор Иванович.

— Я лечу людей.

— Тем лучше. Вы знаете цену пагубным привычкам. Садитесь на одну сдачу и проследите, чтобы остальные не слишком увлеклись.

Через пять минут медик проиграл право потчевать Толстого горькой микстурой до рассвета. Правда, выторговал исключение на случай жара или кровотечения. Граф потребовал точно определить, какое поведение считается дурным: русский дворянин в плену обязан знать границы дозволенного дебоша.

Когда лейтенант вызвался быть свидетелем, капитан возразил, что для такого дела требуется лицо почестнее.

— Придется звать маршала Даву, — вздохнул Толстой.

Шутку оценили, даже жандарм у дверей замаскировал смешок легким кашлем. Врач отобрал у графа стакан.

Чуть позже лейтенант попросил научить его забористому русскому ругательству. Федор Иванович не оплошал.

Француз старательно записывал фразы на клочке бумаги, шевеля губами.

Между делом Толстой спросил, где им пригодятся такие познания. Бедолага, уже мнивший себя знатоком русских нравов, выложил все как на духу: лошадей станут менять по дороге к Вильно, а местные возницы иногда прикидываются «глухими». Первый пункт маршрута стал известен.

Поначалу этот цирк меня раздражал. Совсем недавно Толстой висел на волоске от смерти, а теперь торговался за свечу, словно мы расположились в паршивом трактире под Петербургом. Постепенно за балагурством я начал понимать суть. Одним он поддавался, других осаживал, едва те начинали наглеть. Клочок бумаги выманил для жалобы на жесткую подушку. Унтер самолично унес «донесение» начальству, а Толстой сразу потерял к своей претензии интерес.

Имя начальника конвоя досталось ему изящно.

— Полковник Латур на вашем месте так бы не подставился, — похвастался лейтенант, радуясь удачной карте.

Толстой лениво зевнул:

— Этот ваш Латур кто — учитель?

— Он поведет конвой, — вставил капитан. — И предупреждаю: карт не выносит.

— Бедолага. Всю дорогу придется смотреть на ваши кислые физиономии. Никакой пользы для кармана.

Продолжать расспросы Федор Иванович не стал. Разговор перескочил на петербургские балы и сырой климат. Толстой посетовал, что французские карты пахнут плесенью, тогда как русские — добрым табачным дымом.

Офицеры хохотали. Врач время от времени требовал тишины, и Толстой послушно понижал голос. Французы видели раненого гуляку, коротавшего вечер, с моей койки была заметна другая работа, он создавал сеть.

В итоге Толстой добыл две свечи, стакан и гору сведений. Лоб блестел от пота, голос сел, пальцы подрагивали. Только взгляд оставался цепким.

Когда офицеры отошли к столу, он слегка повернул голову:

— Григорий Пантелеевич.

Переводчик мгновенно насторожился. Толстой тут же перешел на безупречный французский:

— Давайте обсудим мое здоровье.

— Говорите громче, — потребовал жандарм.

— Извольте. Я и в добром здравии шептаться не привык.

Дождавшись, пока конвоир успокоится, Федор Иванович продолжил тем же ленивым тоном, еще тише, чтобы его никто кроме меня не слышал:

— Выезд скоро. Готовят две повозки. Пойдем одной колонной, между нами поставят жандармов. Главный — полковник Латур. Врач едет нынешний, любитель микстур. Первая крупная остановка — Вильно.

— Сколько охраны? — быстро спросил я.

— Точно не скажу.

— Они боятся побега?

— Их тревожат наши разговоры. Тебя везут как ценный трофей. Историю о том, как ты оставил Бонапарта в дураках, им хотелось бы похоронить. Слухи сейчас ходят разнообразные, я бы сказал, что ты шатаешь трон императора.

Федор Иванович говорил так, словно подводил итог партии в вист. Войну он продолжал прямо с подушек.

Французы были уверены, что русский граф развлекается.

Тем временем граф уже разобрал устройство их караула.

На рассвете Даву лично явился проверять сборы. Из лазарета меня вынесли на носилках. С помощью санитара я, пожалуй, просидел бы несколько минут, однако демонстрировать противнику такую прыть было глупо, полезнее казаться беспомощным мастером, которого следует беречь от малейшей встряски. Слабость в плену — инструмент ювелирный.

Откинувшись на свернутую шинель, я прикрыл глаза и принялся изображать одышку. Один раз едва не пересолил: слишком надолго задержал дыхание, и лекарь тут же полез проверять пульс. Пришлось «очнуться».

— Я еще здесь, доктор, — прохрипел я по-французски. — Просто мысль о ваших дорогах заранее лишает меня воодушевления.

Ответ медику не понравился.

Французы собирались с привычной сноровкой: жандармы затягивали подпруги, возчики переругивались, офицер инженерной службы с дотошностью ревизора проверял крепежные ремни на моей повозке. Переводчик-поляк стоял возле полковника Латура. Кислая мина ясно показывала, насколько его радует роль посредника.

Повозку выделили просторную, с высокими бортами. Дно застелили соломой, сверху бросили матрас и пару одеял — трогательная забота почти. Обычные жесткие колеса. Вся бережность Бонапарта заканчивалась там, где начиналась разбитая русская колея.

Даву сверялся со списком. Проверил Латура, жандармов, возниц, замыкающих всадников. Указания раздавал скупо и емко: бумаги передавать только полковнику, письма перехватывать, пленных держать порознь. Между моей телегой и повозкой Толстого встали двое жандармов.

— Любой разговор — через переводчика, — распорядился маршал. — Сперва караул, затем врач. Любопытных гнать в шею.

Латур молча запоминал. Это был жесткий человек лет сорока, из тех, кто любит порядок — для нас дурная новость.

Следом вынесли Толстого. На носилках он расположился с такой грацией, словно его несли на балкон принимать парад. Осунувшееся лицо и лихорадочный блеск в глазах не мешали Федору Ивановичу оставаться собой. Заметив меня, он приветственно вскинул два пальца:

— Григорий Пантелеевич, если ваше ложе окажется хоть на вершок мягче моего, потребую разбирательства о неравном обращении.

Врач цыкнул, требуя тишины. Толстой послушно умолк, но едва его устроили в телеге, осведомился, считается ли чересчур возмущенный взгляд нарушением режима. Французский санитар выругался сквозь зубы. Я поспешил отвернуться: смех при ранении в бок — удовольствие сомнительное.

В полдень колонна тронулась.

Первый же ухаб отозвался тупой болью от плеча до бедра. Пальцы до белизны вцепились в матрас, и я сразу заставил их разжаться — лекарь ехал рядом, отмечая каждое движение. Тело слушалось лучше, чем я показывал: правую руку удавалось контролировать, на локоть можно было без дурноты опереться.

Я запоминал число всадников, положение сабель и пистолетов у жандармов. Пока конвоиры считали меня полуживым трофеем, каждый из них понемногу открывал устройство охраны.

Лагерь позади таял. Над бортами проплывали заляпанный грязью сапог жандарма, мокрые колеи, дымящиеся остатки вчерашних костров. На поворотах долетали обрывки офицерских разговоров. Пленных считали забывшимися и лишних осторожностей не соблюдали.

Солдатам повторяли положенную сказку: император спасен, русские разбиты, порядок восстановлен. Между собой офицеры говорили иначе.

— Бертье не заменишь, — вполголоса заметил капитан, когда колонна остановилась из-за лопнувшей постромки.

— Тише, — осадил его спутник.

— Да брось, все и так понимают.

— Раз понимают, болтать незачем.

При виде переводчика оба сразу заговорили о качестве овса. Я закрыл глаза. Гибель Бертье уже стала для них фактом, и привычная штабная работа начала скрипеть на каждом повороте.

О Мюрате упоминали еще тише. Кавалерийский офицер, поравнявшись с Латуром, коротко спросил:

— Правда?

Полковник стянул перчатку и устало потер лицо.

— Король умер как герой.

Офицер машинально перекрестился, потом сделал вид, будто поправляет воротник. Шутки смолкли, даже возчики притихли.

Крох информации хватало, чтобы оценить последствия боя у гати. Штаб остался без Бертье, кавалерия — без Мюрата. Приказы теперь перечитывали по три раза. При упоминании Смоленска адъютанты все чаще оглядывались.

Толстой тем временем развлекал конвой.

На первой остановке он устроил скандал из-за «французской складки» на одеяле, якобы покушавшейся на его жизнь. На второй вытребовал вина для укрепления союза с медициной. На третьей научил караульного фразе с многоэтажным матом, выдав ее за высшее проявление доверия к человеку. Латур долго вслушивался, пытаясь обнаружить оскорбление императора, однако Федор Иванович с честнейшим лицом рассуждал о государственном благе, и полковник отступил.

На ночлеге снова появилась колода. Латур сперва упирался, потом Толстой объявил, что проверяет зрение после жара, а лекарь неожиданно поддержал пациента. Возле койки собрались лейтенант, капитан и переводчик. Под надзором охраны Федор Иванович лениво метал карты, делал нарочито глупые ходы и понемногу вытягивал нужные сведения.

— Господин переводчик, — протянул он, разглядывая даму, — ваш русский так же хорош, как французский, или польский все-таки роднее?

— Для службы хватает, месье.

— Значит, все сомнительные разговоры достанутся вам. Соболезную.

Переводчик ухмыльнулся:

— С вами, граф, до самого Вильно скучать не придется.

Толстой тут же забрал взятку.

— До Вильно, говорите? Отрадно слышать. Путь приобретает приятную определенность.

За четыре дня Федор Иванович выяснил, где меняют лошадей, как распределяют документы по курьерским пакетам и какого посыльного ждут французы. Когда разговор коснулся официальных каналов связи, Толстой проявил редкую осторожность, просто проиграл капитану монету и заговорил о парижских театрах.

Со мной удавалось перебрасываться парой слов на остановках, причем только по-французски. Жандармы и переводчик бдели.

— Латур с утра рвет и мечет, Григорий Пантелеевич, — громко заметил Толстой на одном из привалов. — Похоже, начальству нынче не спалось.

Для французов — брюзжание раненого барина, для меня — сводка.

К концу четвертого дня русская армия оставалась где-то в другой жизни. Нас увозили. Обыденность пугала, враг делал свою работу, каждый верстовой столб приближал поражение.

Вечером на постоялом дворе Толстой снова разложил карты. Усталость скрывалась все хуже, однако бросать начатое он не собирался.

Капитан кинул на одеяло монету:

— Ваша ставка, граф.

— Деньги скучны. Поставьте новость, которую все равно разболтаете после второй кружки.

Капитан помедлил.

— Ждем депешу от русского царя. Или ответ ему… В штабе только об этом и шепчутся.

Толстой медленно положил карту на матрас.

— Вот это серьезно.

Сдачу он выиграл, следующую картинно отдал капитану и принялся сокрушаться о потерянной монете. Я лежал в своей повозке и слушал тишину двора. На пятые сутки, когда колонна втягивалась на очередной постоялый двор, нас настиг курьер.

Полковник Латур вышел навстречу. Курьер спешился, передал пакет и доложил что-то вполголоса. До меня долетели обрывки про главную квартиру и русскую сторону.

Толстого занесли в дом, он сразу потребовал место подальше от сквозняков. К его выходкам французы притерпелись и почти перестали злиться. За картами Федор Иванович собирал вокруг себя много молодых офицеров.

Меня устроили у стены просторного зала. До койки Толстого оставалось добрых десять шагов. У входа встали жандармы, «переводчика» посадили чтобы он ловил каждое русское слово. В соседней комнате Латур вскрыл депешу.

Голоса оттуда доносились обрывками:

— «…о пленном русском офицере, именуемом Саламандрою…»

— Офицере? — переспросил кто-то.

— Здесь указано именно так.

Толстой перестал тасовать карты. Я продолжал изучать потолок.

— «Прапорщик Григорий Пантелеевич, — продолжали за стеной, — за отличие при особом деле и участие в пленении императора французов Высочайше произведен в штабс-капитаны…»

В соседней комнате сочно выругались. Латур зачитал снова — медленно, раздельно.

Вот так, штабс-капитан.

Со стороны выходило комично. Еще неделю назад я был прапорщиком и стоял на нижней ступени офицерской лестницы. Теперь государь одним росчерком перенес меня через несколько чинов за дело, которое закончилось французским пленом. Повышение с доставкой в клетку. Канцелярия моего прежнего века позавидовала бы такой издевательской точности.

Латур вышел к нам с бумагой в руке. Следом семенил гонец, за ним показался еще один офицер.

— Господин Саламандра. — Полковник остановился возле моей лежанки.

— Слушаю вас.

— Получена выписка из официального обращения русской стороны. Ваш государь запрашивает сведения о вашем состоянии и напоминает о правах пленного офицера.

На секунду Латур запнулся. Новый чин явно застревал у него в горле.

— В документе указано, что вы произведены в штабс-капитаны.

Я выдержал его взгляд.

— Благодарю за известие. В нынешних обстоятельствах это звучит особенно торжественно.

Полковник принял иронию, ума ему хватило понять, кому она предназначалась.

— Отныне врач будет записывать ваше состояние дважды в день. Состав конвоя останется прежним. Обращение — согласно вашему чину.

Вот и весь прок от повышения. Врач чиркнет лишнюю строку в журнале, жандарм проверит замки, Латур запечатает пакет. Беречь станут старательнее, стеречь плотнее. Александр Павлович добился главного: французы официально признали, что везут русского офицера, награжденного за событие, которое Империя предпочла бы вычеркнуть из истории.

Толстой слегка повернул голову:

— Мои поздравления, Григорий Пантелеевич.

Я хмуро покосился на друга.

— Согласись, штабс-капитан под караулом выглядит солиднее прапорщика.

— Твое умение утешать не знает границ.

— Да на здоровье. Его у меня с избытком, этого умения.

Во взгляде Федора Ивановича сквозило редкое тепло. Для него депеша значила гораздо больше, Александр официально признал наш успех. Иван, Фигнер, Пахомов, все ребята из Отряда — их подвиг не объявили случайной стычкой и не спрятали в дальний ящик. Государь назвал пленение Бонапарта «особым делом» и выписал награду так, чтобы французы подавились.

Мне от этой чести стало неловко, Толстой, напротив, словно ожил. Люди его времени принимали государевы знаки проще: раз успех отмечен, значит, кровь с пользой пролита.

Вечером Толстой выторговал очередную партию, Латур разрешил. Возле койки графа снова собрались капитан, лейтенант и поляк. Я лежал поодаль. Караульный следил, чтобы штабс-капитан отдыхал, то есть не подслушивал.

— Ваш император весьма дерзок, граф, — нарушил молчание капитан.

Толстой лениво выложил карту.

— Наш император предельно вежлив.

— Он жалует чин за похищение нашего государя.

— А ведь хорошо, что ограничился штабс-капитаном. Мог бы и в генералы произвести.

Лейтенант поперхнулся вином.

Капитан сдал карты резче. Он проиграл очередную партию. Толстой попросил выигрыш — сообщить что-то, что его удивит. Капитан не подвел:

— Говорят, вместе с этой бумагой о назначении, пришли вести о мире.