Совсем недавно я распорядился заткнуть ему рот, вот только теперь Наполеон стоял возле меня.

Кое-как приподнявшись, я оперся о стену. Французы своего императора вылизали: серый сюртук вычищен, сапоги блестят, волосы приглажены волосок к волоску, только на запястьях багровели следы веревок, такое никакой камердинер не замажет.

Сбоку пристроился Даву, врач встал у моего плеча, пара офицеров перекрыла проход, у самой двери вытянулся караул. Солдат, понимавший по-русски, встал поближе к Толстому.

Наполеон долго изучал меня, торжества победителя в его взгляде не было.

— Вы приказали заткнуть мне рот, — произнес он наконец.

Да уж, некрасиво, видимо, получилось. Свита явно ждала громов и молний, это читалось по напряженным физиономиям, однако император сохранял спокойствие.

— Было такое.

— Так дорожным разбойникам рот затыкают.

Я едва заметно повел плечом. Раздражение выдал этот короткий жест.

— Вы пленили императора.

Вот пристал. Так и хочется спросить: «И?». Ситуация, если честно, вышла дурацкая.

— Глупо отрицать очевидное.

Отвернувшись, Наполеон прошел вдоль койки и снова остановился рядом.

— Вы заранее знали: за мной придут и меня отыщут, — утвердительно произнес он.

Он явно следил за моей реакцией. Снова пожимать плечами я не стал. К чему слова, раз Бонапарт уже все за меня разложил?

Молчание пришлось ему не по вкусу. Простота моих ответов Наполеона раздражала. Ему нужен был масштабный заговор: тайная канцелярия, иностранные советники, чертежи с министерскими печатями.

— Господин Саламандра, вы точно рассчитали, как поведут себя мои люди.

Даву чуть подался вперед.

— Я не мог знать их помыслы, — возразил я. — Оставалось надеяться, что они бросятся выручать своего монарха.

— Поэтому у гати нас ждали стрелки, бившие по офицерам?

— Я сидел здесь, под замком. — Усмешка все-таки прорвалась. — Откуда мне знать, что там творилось на болотах?

— Это ваши люди. Они действовали с вашего благословения.

Наконец добрались до сути.

— Если там были храбрые русские, среди них вполне мог оказаться мой Отряд, — ответил я, стараясь говорить твердо.

Наполеон криво усмехнулся.

— Смело. Чтобы предугадать мои шаги, вы должны были изучить мои кампании.

Сам того не ведая, он попал в точку. Я действительно знал их по учебникам, мемуарам и позднейшим спорам. Признаться в этом, разумеется, я не мог.

— Вся Европа судачит о ваших кампаниях.

— О, нет, они твердят о победах. А вы выучили мои привычки.

Я промолчал. Что еще сказать? Да, он прав. И что?

— Я готовился к войне с очень сильным противником, Ваше Величество. Такой противник редко отказывается от приемов, которые годами приносили ему успех.

Наполеон прищурился.

— Бертье был целью?

В комнате стало очень тихо. Кажется, даже лекарь придержал дыхание. Наполеон спрашивал о начальнике штаба, внимательно рассматривая мою реакцию.

— Я не знаю, кто именно стрелял, — ответил я. Это пожимание плечами давалось с трудом, при каждом движении рана отзывалась острой болью в боку.

— Я спрашиваю не про стрелка.

— В таком случае — да. Ваш начальник штаба был важен.

Перебивать Наполеон не стал и ждал продолжения.

— Сила главнокомандующего складывается из его ума и людей, которые переводят волю начальника на язык армии, — завуалированно продолжил я. — Если убрать их, и даже гениальный приказ дойдет до корпусов искаженным или опоздает.

Даву бросил быстрый взгляд на императора. Тот стоял слишком спокойно для человека, которому русский ювелир только что объяснил причину гибели его правой руки.

— Откуда вам это известно?

— Из ремесла.

— Поясните.

Я вздохнул. Простые же вещи, а приходится объяснять.

— Когда мастерская держится на одном человеке, первая же его болезнь пускает дело прахом. Умный хозяин ставит рядом помощника, который знает сроки и заказы. У вас был такой человек. Мои люди это увидели.

— Вы предусмотрели это?

— Я лежу здесь. Что делает Отряд там — мне не ведомо.

Я ответил честно. Наполеон отошел в сторону и сразу же вернулся. Злость в нем закипала, хотя он держал ее в узде, выказывать ярость перед пленным ювелиром было ниже его достоинства.

Проведя пальцем по краю следа от веревки, он спросил:

— Вы осознаете, что натворили?

Хороший вопрос. Я бы сказал — концептуальный.

— Не до конца.

— Лжете.

— Ничуть. Мастер редко понимает цену своей работы в тот день, когда закончил свой заказ.

Наполеон посмотрел в упор. Я ему не нравился, это точно. Уверен, в том числе и из-за того, что не просил милости и бахвалился. Открытый бунт его больше удовлетворил бы. Храброго можно запугать, фанатика — сбить с толку, болтуна — купить. Перед ним стоял мастер и цедил слова.

— Ваши «Авроры» можно разобрать, ружья отобрать, людей выловить. Однако вы знали, куда этих людей направить.

Я вновь промолчал. Не говорить же что я знаю о том, что его дни сочтены еще на острове Святой Елены?

— Такое знание не спрячешь.

Он подошел ближе.

— Вы опасный, господин Саламандра. Слишком опасный.

И вновь отвечать было нечего, да и говорить становилось все труднее.

Наполеон взглянул на Даву.

— Оставлять его при армии нельзя.

— Понимаю, сир, — коротко отозвался маршал.

Чего? Что удумал-то?

Наполеон буднично отвернулся к столу лекаря, бросив, что в ставке мне не место. Разговор оборвался так внезапно, что смысл происходящего дошел не сразу: допрашивать Саламандру закончили, теперь решали, куда пристроить его тушку.

Врач суетливо освободил край стола, смахнув в сторону ножницы, скатанные бинты и склянку с какой-то мутью. Стоило Наполеону вскинуть взгляд, как доктор застыл с полотенцем в руках.

— Доктор, — спросил император, — этот человек осилит дорогу?

Лекарь отвесил поклон:

— Короткую — вполне, сир. При должном уходе. Ему требуются покой, чистые перевязки и повозка с мягким ходом.

— До Вильно дотянет?

— Вероятно.

— Дальше?

Врач замялся, а поймав хмурый взгляд Даву, заговорил осторожнее:

— Дальше риск возрастет. Рана совсем свежая. Тряска… Везти его можно только лежа и под присмотром.

Наполеон выслушал заключение. Мое состояние превратилось для него в стратегическую задачу: живой пленник годился для дознания, а мертвый становился бесполезным грузом.

— Он отправится во Францию, — отчеканил император.

С ума сошел? Я чуть вслух это не брякнул.

Многие прикинулись, будто услышали рядовой приказ, однако лица выдали всех. Офицер заскрипел пером, жандарм у двери вытянулся. Даву даже бровью не повел, похоже, пришел к тому же выводу и ждал только высочайшего распоряжения.

Значит, Франция… Далеко от русских полков и парней из Отряда. За пределами досягаемости любого лихого казака, способного перехватить конвой. Это он мне урок хочет преподать как перевозить пленного? Плохое у него тогда чувство юмора.

У обочины меня не пристрелят, на захудалого генерала не обменяют.

А Бонапарт-то, оказывается, злопамятен. Врач талдычит про опасность, а император широким жестом выписывает путевку в Париж. Подохнуть в тряской повозке на полпути — смерть на редкость глупая. Впрочем, умных смертей я за две жизни так и не встречал. Попал ты, Толя, по самые уши.

— Обмена не будет, — отрезал Наполеон.

Даву отозвался:

— Уверен, русские завалят нас просьбами, сир. Через парламентеров. Они быстро поймут, чего стоит этот ювелир.

— Тем более.

Подойдя к окну, император остановился у закрытой ставни, затем обернулся к офицеру с бумагами:

— Пишите. Русский мастер, известный как Саламандра, направляется во Францию. Цель: изучить устройство подвижных экипажей, необычного стрелкового оружия и способы связи между частями.

Даву посмотрел на писца, который схватил перо и начал составлять приказ, слушая задачи маршала.

— Обычный конвой не подойдет. — Задумчиво протянул Даву. — Нужны проверенные жандармы, офицер-инженер, переводчик и медик. Повозку нужно переоборудовать для раненого. На станциях соблюдать тайну передвижения, посторонних не подпускать. Если русские пронюхают путь, попробуют отбить его летучим отрядом.

Наполеон посмотрел на маршала с интересом:

— Полагаете, рискнут?

— После того, что они устроили у гати, сир, я предпочитаю считать их способными на что угодно.

Вот как заговорили. Даву принял новую реальность. До пленения императора русские хитрости можно было презирать, но не сейчас, ведь теперь с ними приходилось считаться.

— Составьте план охраны, — приказал Наполеон. — Людей отберите.

— Слушаюсь, сир.

Врач снова приблизился к моей койке и проверил повязку. Холодные осторожные пальцы касались меня теперь с удвоенной опаской. Еще бы: если больной загнется, вместе с ним скончается и высочайшее поручение. Такая ответственность заставляет быть внимательным.

У прохода все это время молча стоял Эжен де Богарне, как я потом узнал. Я заприметил его еще в самом начале: молодой, подчеркнуто спокойный в итальянском мундире, он держался особняком. Он заговорил после того, как Даву закончил с конвоем:

— Позволите, сир?

— Слушаю вас, Эжен.

— Франция велика, однако надежных мест, где можно укрыть такого пленника, меньше, чем кажется. В Париже пойдут слухи. Крепость породит еще больше разговоров. У оружейных мастерских его увидят все от подмастерьев до поставщиков, через неделю полгорода будет трепать, что русские ездят в железных каретах и стреляют бездымным и бесшумным оружием.

Даву недовольно посмотрел на Богарне, но перебивать в присутствии императора не решился.

— Что вы предлагаете? — спросил Наполеон.

Эжен медленно протянул:

— Мальмезон, сир.

Несколько секунд никто не произносил ни слова. Наполеон не смотрел ни на меня, ни на Даву. Он поправил манжет. При упоминании вотчины Жозефины все словно стали дышать через раз.

— Хотите поселить его у матери? — наконец спросил Наполеон.

— Под вашим личным надзором и охраной маршала Даву. Моя мать умеет закрывать двери перед незваными гостями. Русский мастер останется на виду и вместе с тем в тени. Для всех он будет лечиться и работать на нужды Империи. Инженеров пришлете своим указом. Париж узнает лишь то, что вы сочтете нужным сообщить.

А ведь парень чертовски хорош. Лучше места не придумаешь. Крепость сразу вызовет подозрения, в Париже мигом расплодятся сплетни, армейский лагерь и вовсе проходной двор. Мальмезон же — уютный дом. Эдакая золотая клетка.

Конечно, оставалась еще Жозефина. Мои заказы и тонкий последний намек аукнутся мне боком. Теперь мне предстояло въехать туда под французскими штыками.

— В Мальмезоне потребуется военный пост, — подал голос Даву. — Строгий список допущенных лиц. Досмотр любого инструмента.

— Значит, так и запишем, — спокойно ответил Эжен. — Мать все поймет, если приказ будет ясным.

Наполеон взглянул на пасынка:

— Она поймет по-своему и сделает так, как сочтет нужным.

— Именно поэтому я предлагаю Мальмезон, сир. Она умеет хранить тайны.

Здравое знание привычек Жозефины внушало доверие, Наполеон помолчал, затем кивнул Даву:

— Охрана на вас. Для всех прочих он русский ювелир, захваченный в плен.

Потом повернулся к Эжену:

— Напишете матери сегодня же. Кратко. Скажите: к ней везут пленника, которого нужно без шума принять. Остальное она узнает от моих людей.

— Будет сделано, сир.

Офицер дописывал распоряжение, Даву уже раздавал жандармам указания насчет лошадей и повозки. Врач заикнулся о двух днях на сборы, однако под взглядом императора тут же сократил срок до «немедленно».

Меня больше не спрашивали.

Я слушал, как решается моя судьба. Повозка, перевязки, Мальмезон…

Вот попал так попал.

Император выбрал мне Францию. Меня отправляли подальше от армии, поручив людям, которые станут следить за каждым моим вздохом. Похоже, отпуск в Мальмезоне обещал быть томным.

Краем глаза я заметил Толстого. Федор Иванович упрямо выпрямился возле койки. У него было осунувшееся лицо и все же он стоял. Видите ли, в этом нелепом веке дворянин обязан встречать государя на ногах, даже если вот-вот свалится на пол, и даже если это не твой государь. Человека бы уложить, влить в него бульон и сменить бинты. Он же ломает комедию воспитанного пленного. Дурацкое время, глупые понятия.

Я пригляделся к остальным в помещении, французские офицеры вытянулись, даже раненые у дальней стены пытались изобразить приличную осанку, хотя один заметно покачивался. Будь у лекаря хоть капля настоящей власти над всей этой рыцарской дурью, он бы живо уложил каждого.

Толстой внимательно слушал, как Даву уточняет детали охраны, Эжен обещает написать матери, а адъютант заносит в протокол мое новое назначение. Федор Иванович помалкивал, выжидая, пока французы выскажут все существенное. Едва Наполеон подтвердил отправку в Мальмезон, граф сделал шаг вперед.

Даву вопросительно смотрел на Толстого.

Ох, кажется, граф сейчас вычудит. Мне до судорог захотелось выругаться — длинно и витиевато.

Наполеон переводил взгляд с меня на Толстого. В его глазах мелькнул интерес. Странные машины, странное оружие, странный мастер; теперь к ним прибавился раненый граф, готовый вмешаться в разговор.

— Вы имеете что-то возразить против моего распоряжения, граф? — спросил император.

Толстой обозначил неглубокий, чисто символический поклон, на большее его просто не хватило бы.

— Имею, Ваше Величество. Григорий Пантелеевич один во Францию не поедет. Прошу включить меня в тот же конвой.

— Исключено, — отрезал Даву.

— Напротив, маршал, это необходимо.

Я поморщился: из него опять поперла фирменная толстовщина — манера говорить так, чтобы собеседнику немедленно захотелось схватиться за эфес. К счастью, Федор Иванович вовремя спохватился: долго держаться он явно не мог. С трудом переведя дух, Толстой деловито продолжил:

— Послушайте, я ранен и отлично понимаю свое положение. Комфорта не прошу. Я предлагаю вам поберечь силы.

Даву посмотрел на него как на буйного пациента, вздумавшего торговаться за микстуру:

— Каким образом?

— В отсутствии мороки. Русский граф, оставленный здесь в одиночестве, начнет заваливать вас протестами по всем правилам. Письменные жалобы, требования свидетелей, обращения к старшему офицеру… Почерк у меня, признаю, скверный, зато терпения хватит на десятерых.

У Эжена де Богарне предательски дрогнул уголок рта. Толстой, вцепившись в стул, уже перешел к открытому шантажу:

— На каждый отказ я отвечу вызовом. Как только оклемаюсь, потребую сатисфакции у первого офицера, чья подпись окажется на бумаге. Следом доберусь до того, кто отдал приказ. Запретят дуэль — стребую официальный запрет. Разрешат — оспорю формулировки. Оставят без ответа — сочту это новым оскорблением.

— Вы вздумали пугать армию императора бумажной волокитой? — с усмешкой уточнил Даву.

— Бумагами, дуэлями и бесконечными беседами с караульными. Могу еще песни петь, если совсем скучно станет.

— Пение при такой ране пагубно, — безэмоционально вставил врач.

— Доктор, вы единственный здравомыслящий человек в этой компании.

Пара французских офицеров у входа застыла с каменными лицами, явно боясь прыснуть со смеху. Я прикрыл глаза ладонью. Толстой во всей красе: вокруг рушится мир, император ссылает меня за тридевять земель, Федор Иванович уже прикидывает, как устроить конвоирам ежедневный персональный ад.

Наполеон наконец заговорил:

— Вы идете на это ради него?

Толстой впервые посмотрел на меня.

— Ради него, — подтвердил Толстой. — Я уже однажды позволил Григорию Пантелеевичу распорядиться собой в одиночку. С меня хватит.

— Ты ничего мне не позволял, Федор Иванович, — буркнул я.

— Ой ли? Я ведь тебя знаю. Мне всегда приходилось разгребать последствия твоих поступков, Григорий Пантелеич.

В голосе осталась одна смертельная усталость человека, которому дружба с неугомонным ювелиром обошлась слишком дорого. Более того, кажется, я чего-то не знал, раз он так говорит.

— Дорога тебя прикончит, — сказал я по-русски.

— Зато буду точно знать, кого помянуть перед кончиной, — огрызнулся он на том же языке.

Солдат-переводчик выдал что-то невнятное, растеряв половину смысла, и Толстому пришлось повторить по-французски:

— Скажу проще: рядом со мной он будет вести себя лучше. Мне тоже так спокойнее, хотя этот ворчун сейчас начнет отрицать.

Наполеон взглянул на меня. Я устал пожимать плечами. Иногда друг говорит гадости просто потому, что они — чистая правда.

Даву снова вмешался, теперь с сугубо практической стороны:

— Сир, вдвоем они опаснее. И нужно будет разместить их так, чтобы исключить тайные переговоры.

— Мы можем орать во всю глотку, — вставил Толстой. — Григорий Пантелеич все равно пропускает мои советы мимо ушей.

— Граф, — предостерегающе произнес Даву.

— Молчу-молчу.

Наполеон несколько раз прошелся по комнате. Просьбу он оценивал с точки зрения пользы. Наша дружба интересовала его наравне с захваченными машинами и ружьями: всякую привязанность можно обратить себе на службу, если верно рассчитать давление.

— Саламандра умеет выбирать себе людей, — негромко заметил он.

— Друзей, Ваше Величество, — поправил Толстой.

После этих слов даже Даву посмотрел на графа так, будто тот уже стоял у расстрельной стенки. Наполеон, правда, принял поправку. Людей, верных по приказу, он знал превосходно. Толстой сам потребовал место в конвое, и эта добровольная привязанность явно тревожила императора.

— Друзей… — повторил Наполеон, словно пробуя слово на вкус. — Что ж, это многое объясняет.

Он обернулся к медику:

— Перенесет граф дорогу?

Тот тяжко вздохнул.

— При частых остановках и лежачем месте — да, сир.

— Он сможет поехать вместе с Саламандрой?

— Если подготовить повозки должным образом.

— Я распоряжусь, — Даву окончательно взял дело в оборот. — Они будут ехать рядом, под общим присмотром. Разговоры — только при свидетелях. Ночлег в одном помещении, чтобы не плодить лишние караулы. Так будет меньше слухов и соблазнов для побега.

Маршал уже прикидывал число конвоиров.

— Что же, граф Толстой едет с ним, — подытожил Наполеон.

— Благодарю, Ваше Величество.

— Не стоит. Вы добровольно выбрали тяжелый путь.

Толстой улыбнулся.

— Вы несносны, Федор Иванович, — пробормотал я по-русски.

Он прикрыл глаза. На губах появилась самодовольная ухмылка, которая всегда бесила его врагов.

— Зато надежен, Григорий Пантелеевич. Зато надежен.

После распоряжения о Мальмезоне французы не спешили расходиться. Офицеров в лазарете набилось столько, что стало тесно: слишком много деталей требовало личного одобрения императора. Именно в этот момент у входа поднялся шум. Жандарм преградил кому-то путь, снаружи требовали срочной аудиенции.

— Кто там еще? — резко обернулся Даву.

— Адъютант короля Неаполитанского, господин маршал! Срочное донесение Его Величеству!

Наполеон вскинул голову.

— Впустить.

В лазарет вошел офицер в запыленном мундире. Он не бежал, однако держался лишь на остатках сил. На рукаве темнела кровь, плащ сбился набок, лицо покрывала дорожная грязь. Заметив меня и Толстого, адъютант осекся.

— Докладывайте, — приказал Наполеон.

Офицер замялся, косясь в нашу сторону.

— Сир…

— Я жду доклад.

Офицеры у стола перестали шевелиться.

Адъютант вытянулся:

— Король Неаполитанский скончался, сир.

Перо в руке офицера остановилось. Эжен подался вперед. Лицо Наполеона превратилось в высеченный из скалы бюст, только глаза стали другими, можно даже сказать — чужими.

— Когда? — коротко спросил он.

— Около четверти часа назад, сир.

Наполеон опустил голову.

— Он успел что-то сказать?

Адъютант снова бросил взгляд на мою койку.

— Я спросил: он говорил⁈ — Голос императора стал опасно тихим.

— Да, сир. Он просил передать… «Я рад, что успел».

Вот уж новость. Значит, Мюрат умер. Король Неаполитанский, блестящий кавалерист и зять императора, понимал, ради чего бросился в безумную свалку у гати. Государя он вытащил, заплатив единственной монетой, которая там принималась. Теперь лежал где-то неподалеку под простыней.

Что ж, двое из трех в списке — вычеркнуты. Это очень хорошо. Нет, я бы сказал, что это прекрасно!

Наполеон медленно повернулся ко мне. Лицо сохранило прежнюю неподвижность.

Он сделал полшага к унтеру и рванул пистолет у него из-за пояса. Странно, откуда у него вообще пистолет, у унтеров вроде другое вооружение. Тяжелый кавалерийский ствол оказался в руке Наполеона. Он приказал унтеру зарядить. Тот дрожащими руками выполнил требование.

— Сир… — Эжен осторожно шагнул вперед.

— Сир! — Даву тоже подался к императору.

Бонапарт схватил заряженный ствол и шел ко мне — ровно и размеренно, что было по-настоящему жутко.

Дурацкий век, дурацкие правила… и ствол пистолета, упершийся мне в лоб.

— Сир, Саламандра нужен нам живым, — Даву заговорил вкрадчиво.

Ствол прижался ко лбу. На запястье еще не сошли следы веревок — работа моих ребят. Сейчас им двигала боль человека, чей друг расплатился за него собственной жизнью.

Я смотрел Наполеону в глаза.

Пистолет был приставлен к моему лбу.

Кажется, Саламандра допрыгался. Да, Толя?