Молодой офицер вышиб дверь плечом и ввалился в лазарет. Вид у него был паршивый, сапоги покрывала корка подсохшей грязи, а по скуле тянулся смачный мазок чужой крови. У стола лекаря он остановился и выдохнул по-французски:

— Император жив.

Рука лекаря застыла с иглой над огнем. Караульный у моего изголовья перехватил ружье. Из угла кто-то хрипло спросил: «Где?», однако офицер сумел повторить:

— Его нашли живым.

Французы встретили новость странно. Театральных воплей никто не устроил; просто движения у всех разом стали быстрее и точнее. Санитар засуетился у коек, жандарм вытянулся. Радость здесь проявляли осторожно.

Мне же хотелось ругаться до хрипа. Неужели все напрасно? Столько лет подготовки, столько сил — и Бонапарт снова у своих. После первой вспышки злости внутри осталось вязкое и постыдное уныние.

Рука лекаря дрогнула, и игла дважды прошла мимо пламени свечи. Я едва не спросил о своих, однако вовремя прикусил язык. Даву приставил к нам охрану с ясной целью, и я не хотел болтать лишнего.

Через проход лежал Толстой, перевязанный на совесть, хотя особой нежности лекарь к нему не проявил. Услышав о Бонапарте, Федор Иванович сразу открыл глаза и отыскал меня взглядом. Даже в жару, с запекшейся кровью на лбу, он соображал быстро.

— Слышал? — шепнул я.

— Слышал.

— Живой.

— А наши?

Яда в его голосе не было.

— Пока тишина, — ответил я.

Федор Иванович прикрыл глаза.

— Тогда подождем.

Этой короткой фразой Толстой провел черту, дескать пока не о чем волноваться.

К вечеру привезли первую волну раненых. Их затаскивали вразнобой, по мере разгрузки повозок: один прижимал к дыре в груди свернутый мундир, другой просил вина, обеими руками удерживая распоротый живот. Совсем молодой солдат, едва знакомый с бритвой, донимал санитаров вопросами про какого-то короля.

— Какого еще короля? — буркнул санитар, сваливая у стола узлы с корпией.

— Неаполитанского! Его же вынесли?

Лекарь рявкнул на обоих и велел заняться делом. Заметив мой интерес, санитар поспешно отвернулся к тазу, пришлось закрыть глаза и изобразить сон.

Король Неаполя — Мюрат. Рядовые засуетились бы так только при условии реальных подозрений в его ранении. Косвенных улик мне хватало. Ради спасения императора французы бросили в самое пекло людей, которых берегли для преследования нашей армии.

Позже санитар с ведром остановился у стола.

— Мамелюка нашли мертвым, — бросил он напарнику.

Тот дернул его за рукав и указал глазами на мою койку. Болтун тут же уткнулся в тряпки, изображая усердие, а я сохранил прежнюю позу.

Мамелюком при Наполеоне почти наверняка был Рустам. Где он погиб и находился ли рядом император, оставалось загадкой. Однако из ловушки Бонапарт выбирался с потерями, это радует. Вот только что с Ваней и Фигнером?

Чтобы не думать о них, я прислушивался к французской брани. Плен, думается, паршивое место для прогнозов. Иван мог погибнуть у машины, уйти лесами вместе с Фигнером или попасть к жандармам. Сейчас я мог доверять только собственной паранойе, а это так себе источник.

— Что-то еще слышно? — спросил Толстой, не открывая глаз.

— Говорят, мамелюк — все.

Он помолчал.

— Про Ивана?

Я пожал плечами.

— Про Фигнера?

— То же самое.

Федор Иванович отвернулся к стене. Молчание о своих давило на него. Живой Бонапарт и раненый Мюрат — это все что пока известно.

У дверей сменился караул. Нового часового, судя по всему, отбирали по личному приказу Даву: он ловил каждое наше слово и слишком внимательно следил за нашими лицами. После истории с Татьяной и Толстым железный маршал решил, что все русские в бараке связаны общим делом. Тут он угадал, конечно.

К ночи слухов набралось достаточно. Один жандарм проговорился, что Наполеона привезли к Даву. Другой уверял, будто Мюрат жив, хотя госпитальным прогнозам грош цена. Внезапно заговорили о еще одном раненном или даже убитом. Двое солдат спорили, откуда прилетела пуля — из кустов или из сарая у дороги.

— Да не было там дыма! — сердито твердил один. — Он прижал руку к груди и осел. Говорю же, «лешие» это.

— Кто? — вмешался лекарь.

Солдат захлопнул рот.

— Большой чин, господин доктор. Из штабных.

Лекарь велел ему поменьше болтать.

Я задумался. Большой чин после боя на гати получил бездымную пулю. Совпадений набралось слишком много. В Отряде стрелять умели многие, однако среди общей свалки выбрать именно штабного, выждать удобный миг и попасть наверняка мог человек, который имеет колоссальный опыт. Такой талант я знал лишь у одного стрелка, но пока промолчал.

— Что? — Толстой заметил, как я напрягся.

— Возможно, кто-то из важных штабных попал под пулю.

Он что-то буркнул невразумительное. Радовало, что в голосе Федора Ивановича появилась прежняя собранность, тоска отступила.

В сумерках к лекарю подошли двое офицеров. Одного я прежде не видел, второй принадлежал к свите Даву и умел сохранять лицо при любых обстоятельствах. Они говорили вполголоса, однако лазарет сразу притих.

— Князя Невшательского — сюда? — спросил лекарь.

Офицер с грязным воротником окинул палату брезгливым взглядом и ответил так тихо, что слова пришлось читать чуть ли не по губам:

— Поздно. Для него готовят отдельное место.

Я выровнял дыхание. Князь Невшательский. Бертье.

Из обрывков получался ясный итог. Наполеон выбрался, Рустам погиб, Мюрат получил пулю, а Бертье, судя по всему, тоже ранен, а то и хуже. Я хмыкнул.

— Кого? — Толстой снова повернул голову, услышав от меня звуки.

— Бертье, скорее всего, — выдохнул я.

Он долго смотрел на меня. Радости в его взгляде не было.

— А наши?

Я прислушался к шуму у дверей, надеясь услышать русское имя или хотя бы сочное ругательство в адрес Фигнера и Ивана. Французы молчали.

— Не знаю, Федор Иванович.

Толстой нахмурился.

При титуле «князь Невшательский» я вспомнил мокрый двор у мастерской. Вместо карт Европы и парадных портретов Бертье перед глазами возникли руки Пахомова на цевье и три фамилии, которые я собственноручно вывел на серой бумаге.

До большой войны оставалось меньше года, и Отряд учился действовать сообща. Люди уверенно дырявили мишени, освоили баллоны, берегли клапаны и матерились на капризные редукторы.

Из-под навеса доносились мерный скрип и сочная брань двоих парней, качавших воздух. Даже казаки у ворот прислушивались с одобрением. Кожаные чехлы сохли у стены, разобранные стволы лежали на козлах. Запершись в каморке у окна, я разложил на столе кусок карты, заметки по французской дислокации и три листа. Писал сам.

Пахомов явился прямо со стрельбища. На его мишени пули легли плотной кучей в верхней трети груди. Хорошему стрелку плевать на центр мишени; человек, отдающий приказы, должен замолчать после первого попадания.

Сняв шапку, Пахомов провел ладонью по мокрым волосам и остановился у порога.

— Звали, Григорий Пантелеич?

— Проходи.

Он сел на край лавки и поставил пневматику рядом. Многие собеседники передо мной вытягивались или мяли шапку, стараясь угадать мысли странного ювелира. А вот Пахомов спокойно ждал задачи.

Я подал ему первый лист. На нем стояли три фамилии: Бертье, Даву, Мюрат.

Пахомов прочитал их по слогам, словно разбирал клички на ярмарочной афише.

— Эти — главные?

— Для нас — да. Эти трое постоянно бывают при войсках и в штабах. На них держатся движение и порядок французской армии.

Пахомов коснулся первой строчки.

— Бер-тье. Это кто?

— Начальник штаба. Князь Невшательский.

— Князь, — повторил он без почтения. Титул служил для него обычной приметой цели, вроде высокого роста или серой лошади. — Значит, охрана хорошая.

— Разумеется. Опасность Бертье в другом. Вперед он не лезет, саблей не машет, лишними перьями себя не украшает. Этот человек связывает воедино штаб, пехоту, артиллерию и тыл. К нему скачут адъютанты, суют пакеты, получают несколько слов — и огромные массы людей приходят в движение.

Глядя на карту, Пахомов нахмурился.

— В бою все бегают. Как его вычленить?

Я вздохнул. Поэтому мы и говорим здесь, в тишине.

— Красивого всадника в перьях заметит любой дурак. Ищи человека, после чьих слов офицеры становятся дисциплинированными. Да, хотелось бы конкретики, но что есть.

— Мундир какой-то особенный?

— Мундир — дело десятое. Смотри на поведение. Сам он держится в стороне от свалки, откуда видно поле.

Пахомов потер переносицу.

— Издалека такого не разглядишь.

— Зато после его гибели французы начнут мешать друг другу.

— Понял. Значит, первого красавца можно пропустить?

— Смотря какого.

Поверх первого листа я положил описание Мюрата. Пахомов прочел: король Неаполитанский, кавалерия, вызывающий наряд, всегда во главе колонны.

— Этого и слепой признает.

— И каждый захочет влепить ему пулю.

— Нам оно надо?

— Когда Мюрат ведет атаку — надо. Он заставляет людей забыть про усталость и страх. Этот павлин опасен, за ним полезут даже те, кто минуту назад собирался драпать.

Во взгляде Пахомова появился интерес.

— Почему тогда он второй?

— После гибели вожака найдется тот, кто снова соберет строй. Человек, который устанавливает в войсках порядок, принесет нам больше вреда.

Пахомов принял объяснение. Большинству стрелков хватало команды «бей этого». Ему требовалось правило, по которому он сам выберет цель.

— А Даву? — Он указал на третий лист.

— Самый опасный. Герцог Ауэрштедтский. Узнать его труднее всего: вперед не полезет, шума поднимать не станет. Там, где Даву, приказы исполняют быстро. Жесткий, умный, расчетливый.

— Тоже штабной?

— Командир из тех, кто способен собрать разбитую армию заново, причем прямо в поле.

Пахомов положил руки на затвор ружья.

— Выходит, один гонит, второй раскладывает, третий держит.

Я усмехнулся. Полчаса подбирал определения, а мастер уложил все в одну фразу.

— Точнее не скажешь.

— А прочие? Эти, как их… Ней, Удино…?

— Тоже важные цели, только рангом ниже. Они способны выиграть бой или перекрыть дорогу. Бертье, Даву и Мюрат держат три главные опоры французской армии. Потеряют одного — станет трудно; двоих — начнут сыпаться; всех троих — Бонапарту придется самому заниматься тем, что прежде делали они.

Пахомов поднял взгляд.

— При выборе надо смотреть на пользу, которую человек приносит своим?

— Скорее на вред, который он успеет причинить нам через час. Последнее решение остается за тобой.

Плечи стрелка немного расправились. Ему доверили выбор, и он это оценил. Князь или герцог оставались для Пахомова приставкой к фамилии цели.

— Бумаги забирать? — спросил он.

— Оставь. Список за пазухой доведет до виселицы. Запоминай здесь. — Я коснулся виска, затем положил ладонь на серебряную саламандру, венчавшую трость.

Пахомов прикрыл глаза и повторил:

— Бертье — к нему едут. Даву — при нем порядок. Мюрат — впереди всех.

— Для начала достаточно.

— А если в суматохе запутаюсь?

— Тогда бейте того, кто прямо сейчас убивает наших. Жизнь солдата дороже.

Пахомов посмотрел серьезнее.

— Справедливо.

Поднявшись, он взял ружье и задержался у двери.

— Григорий Пантелеевич, рядом стоит князь, а в стороне какой-нибудь капитан командует лучше. Кого бить?

— Капитана.

— А князя?

— Если время останется.

Пахомов улыбнулся.

— И еще, — я вздохнул, — если когда-нибудь возникнет шанс убрать одного из этих, то действуй немедля. Отряд создан именно для устранения этих трех. Без них француз не справится.

Пахомов еще шире осклабился и вышел во двор. Вскоре его голос донесся со стрельбища: мишени велено было переставить к самому краю, ближе к бочкам.

Очнулся я в лазарете под приглушенные голоса французов. Лекарь лениво переругивался с санитаром, Толстой тяжело дышал через проход. Из подробностей имелись лишь имя Бертье, оброненное врачом, и слух о бездымном выстреле.

Если у гати работал Пахомов, мой список ему вряд ли понадобился. Он следил за тем, к кому скачут адъютанты и чьи приказы прекращают суматоху.

К утру я набрал достаточно однообразных и пугающих подробностей. Император вернулся, Рустам погиб, короля Неаполитанского окружили врачи и избранная охрана, а для князя Невшательского приказали подготовить отдельное место.

Бертье скорее всего убит. Французы обходили его имя, прячась за титулами и должностями, словно прямое упоминание могло навлечь еще одну беду. Я смотрел в закопченную крышу лазарета и изображал глубокую сосредоточенность. Разговоры вокруг радовали.

Лекарь с санитарами едва успевали принимать раненых. Вода в тазах темнела за считаные минуты. Выжившие пытались говорить. Сабельные рубцы, пулевые отверстия и мундиры штабных офицеров показывали масштаб боя. В бреду и шепоте повторялись «гать», «дом» и приказ «не стрелять по строению».

Самого двора и места гибели Бертье я не видел, зато последствия французы доставили прямо в лазарет. После Смоленска лучшие силы великой армии могли давить на отступающие русские колонны. Их бросили спасать одного человека, и французы заплатили потерями, о которых в штабах предпочитают молчать.

К полудню Толстой решил заговорить, скучно ему, наверное. Жар держался, однако взгляд стал острым. Немного послушав лазаретный шум, Федор Иванович повернулся ко мне:

— Вы хмуритесь, Григорий Пантелеевич.

— Есть повод.

— Из-за того, что Бонапарт выскользнул?

Караульный у двери картинно уставился на сапоги и навострил уши. Я хмыкнул.

— Из-за этого тоже.

Толстой смотрел строго. Усталость перевешивала гнев, однако меня он по-прежнему читал легко: праздновать я не собирался и продолжал сводить в уме слишком дорогой итог.

— Вы рассчитывали на большее, — сказал он.

— Да.

Имя Бертье снова прозвучало. Офицер спорил с врачом о перевозке тела, когда юнец с перевязанной рукой вмешался:

— Его убили, ни дыма, ни вспышки. Кровь на мундире — и все.

Врач прикрикнул на парня и заставил его лечь, однако все услышали.

Со стороны война часто выглядит волей императора, который указывает пальцем на карту. Корпусу при этом нужны маршруты, час выступления, места снабжения и связь с соседями по флангам. Слова Наполеона сами по себе не сдвинут десятки тысяч людей. Кто-то должен превратить приказ в десятки распоряжений, проверить адъютантов и исправлять ошибки.

Бертье занимался этим годами, другие маршалы рубили врага и добывали славу, а он обеспечивал движение армии. Его могли недолюбливать и редко боялись, зато Наполеон получал от него самое ценное — порядок.

С гибелью Бертье штаб лишался человека, державшего в голове слишком многое. Замену французы найдут быстро, назначат нового начальника и нацепят на него аксельбанты. Во время отступления от Смоленска каждый час стоит дорого. Пока преемник разбирается в бумагах и привыкает к адъютантам, русские пройдут лишние версты. Порой одного перехода хватает, чтобы армия ушла из-под удара.

О Мюрате громче кричали. Раненые кавалеристы крыли врачей матом и требовали спасти короля. Мюрат умел поднимать уставших всадников и гнать их за отступающим противником. Теперь его кавалерия ждала, пока лекари возятся с перевязками.

Я получил подтверждение. Наполеона отбили, зато за его спасение французы заплатили огромную цену. Бертье лежал трупом, Мюрата пытались спасти, но кажется это не сильно получалось, место Рустама за правым плечом императора опустело.

В списке оставалось третье имя — Даву.

Он был жив, увы. Железный маршал не тратил силы на истерику; пока остальные шептались о Бертье, он готовился действовать дальше. Бертье погиб, Мюрат, вероятно, выбыл на время, однако у французов все еще оставался хребет.

Лежа в душной палате, я прислушивался к каждому разговору.

Меня отвлекли от размышлений. Сначала смолкли споры у порога, потом врач оборвал ругань и поспешил навстречу гостю. Караульные вытянулись, а поставленный у нашего ряда «слухач» перехватил ружье, держа в поле зрения меня и Толстого.

Маршал Даву вошел с двумя офицерами и жандармским унтером. Свита была скромной и деловой, один нес папку с бумагами, второй сразу направился к лекарю, унтер оттеснил любопытных от наших коек.

Лицо Даву выдавало бессонную ночь. Пока остальные оплакивали погибших, маршал давал приказ за приказом и возвращал войскам дисциплину.

Врач заговорил вполголоса. До меня долетели лишь обрывки: «Саламандра», «лихорадка», «рана». Выслушав его, Даву подошел ко мне.

— Господин Саламандра.

Я повернул голову.

— Господин маршал.

Даву смотрел прямо.

— Врач уверяет, что вы способны говорить и ходить.

— Вашим эскулапам свойственен оптимизм.

— Его Величество желает вас видеть.

О как. Этого я ждал с минуты, когда услышал о возвращении Бонапарта, и все же мня это напрягло. Встретиться лицом к лицу с человеком, ради которого французы устроили бойню? Попал ты, Толя.

Даву заметил заминку.

— Если отключусь на полуслове, — предупредил я, — спишите это на слабость организма.

— Лекарю приказано поддерживать ваше тело столько, сколько потребуется, — ответил Даву.

— Трогательная забота.

— Прагматизм.

Все же он редкостный хитрец. Для маршала я был хрупким трофеем. Ювелир бережет камень ради чистой огранки, вот Даву столь же тщательно оберегал пленника ради предстоящего разговора.

У входа засуетились. Врач попятился к столу, таз поспешно убрали с прохода, караульные вытянулись еще сильнее. Даву отступил в сторону и освободил дорогу к моей койке.

Вошел Наполеон. Следом шли офицер и двое гвардейцев.

Каждый шаг Бонапарт ставил осторожно. Серый сюртук почистили на скорую руку, однако темные полосы на запястьях и въевшаяся в швы сапог грязь напоминали о недавнем унижении. Лицо недовольное, челюсти сжаты; злость оставалась только во взгляде.

Раненые французы тянули головы, стараясь попасться ему на глаза. При виде императора они.

Наполеон остановился у моего изголовья. Надо же какая честь, сам ко мне пришел. Чувствую себя особой царских кровей, раз цельный император ко мне пожаловал.

Я вгляделся в него, передо мной стоял измотанный и оскорбленный хищник.

Я удержал его взгляд. Рана в боку запульсировала, во рту пересохло, однако все это стало второстепенным.

Даву жестом указал на меня:

— Сир, перед вами Саламандра.

Наполеон молчал, мы смотрели друг на друга.